Пристанище / Heart(h) and home

Seokjin's Flashbacks

First flashback. 5 декабря 2011. г. Анян

song: Billie Eilish — Bored

Осень, проведенная в школе, позади. Досрочные выпускные сданы. Еще никогда Сокджин не чувствовал себя настолько свободным, хотя это чувство все еще не ощущалось им в полной мере. С его плеч наконец упала суета с выпуском, поступлением и предстоящим переездом — он собирался вернуться в Сеул. Но было и то, что не давало ему упиваться предвкушением чувства, что теперь он, наконец, будет идти той дорогой, которую сам выбрал. Сокджин не очень любил зиму. Он ходил по своей освещенной ярким, выедающим светом комнате и собирал сумку, складывая в нее вещи, а рюкзак, благо, был уже собран. Подарком от родителей на его вчерашний день рождения стала новая скрипка, которую он тоже аккуратно упаковал обратно в футляр, толком не успев поиграть на ней. Его поезд в Сеул только через неделю, но Джин прощался со всем, что его окружает уже сейчас. Родители, конечно, волновались и тяжело прощались с младшим сыном, но Джин твёрдо убедил их в том, что все будет в порядке и особых проблем не возникнет, ведь ему со всем поможет его новый приятель, с которым Джин познакомился во время курсов — Мин Юнги, будущий студент музыкального факультета по классу фортепиано. Вообще, Джин ждал встречи с ним. В Сеуле Джин достаточно хорошо ладил абсолютно со всеми, общался с каждым без стеснения, но ближе всех ему стал именно Юнги. Джин не смог так хорошо сблизиться ни с кем другим, как сблизился с Юнги, — с человеком, от которого меньше всего ожидал хороших намерений в свою сторону. Сокджин хотел доверять ему, несмотря на то, что Юнги крутился среди не самых приличных людей (об этом, конечно же, Джин родителям ничего не сказал). Но Сокджин не осуждал его за опасный образ жизни, хоть и не поощрял этого. Юнги казался ему человеком, за напускной нелюдимостью и грубостью которого скрывается очень много человечности и доброты. И Джин чётко чувствовал тот ненароком всплывающий в голове контраст между ощущениями, которые он испытывал рядом с двумя разными людьми. Один из которых Тао. Рядом со с ним Сокджин ощущал в основном тревогу, напряженность и недопонимание, постоянный страх чего-то непредсказуемого, а при первом знакомстве некий нездоровый азарт, который Джин тогда принял за серьезные чувства. Рядом с Юнги же Джину было комфортно, и Джин не понимал от чего это зависит. С популярным, образцовым учеником и главным красавчиком школы Тао Джина связывали чувства, страсть и даже привязанность. Но постоянные эмоциональные американские горки, недосказанность и недоверие в отношениях заставили Сокджина почувствовать отягчающую усталость и неспособность вдохнуть полной грудью. А с Юнги Джина связали всего лишь обстоятельства и командная работа во время совмещённых курсов, но почему-то именно с Мин Юнги, парнем, который был очень далек от Тао во многих смыслах, отношения у Джина складывались без какой-либо клоунады и потребности притворяться тем, кем ты не являешься. Утопая в мягкости пурпурного пледа и комфорте пижамы, Сокджин лежал в своей постели, и он решил, что хочет утонуть еще и в воспоминаниях о Сеуле, хотя бы ненадолго. Он листал галерею, в которой мелькали самые разные фото, и большинство из них было с клубов, тусовок на квартирах, с выездов на природу. Каждое фото Сокджин слышал и воспроизводил в голове, снова погружаясь в те моменты. Юноша запечатлел там также и красивые пейзажи города, банально фоткал еду и какие-то мелочи, а далее Джин наткнулся на фотки с остальными ребятами с курсов. И с Юнги. Сокджин подметил для себя, что смог отчетливо услышать в своей голове его слегка хриплый, тёплый и мягкий голос, прозвучавший словно вживую. За три месяца Джин почти забыл, как этот звук ощущается наяву, ведь слышал его всё это время только по ту сторону телефонных разговоров, состоявшихся не с той периодичностью, с какой проходило их реальное общение. И фотки с Юнги можно было относить в отдельную категорию, потому что они создавали другой контраст — не тот, что был создан между фотками с тусовок и фотками еды. Юнги словно был отдельным, даже если и фигурировал на многих фото с общего потока — ведь на одном он был запечатлен в дрова пьяным, со стаканчиком дешевого соджу в руке; на другом уже был в уютной пуховой куртке и обедал рядом с Сокджином на расстеленном пледе в сквере, а на третьем Юнги был весь в летнем и разлегся на водительском сидении его собственной машины, на которую, кстати, заработал не очень законным способом. Юнги постоянно узнавал смущает ли этот факт Сокджина или нет, когда довозил его до съёмной квартиры, а Джина, почему-то, действительно это никак не напрягало и не смущало. Ещё дальше было фото Юнги с баскетбольного матча, после которого они с Сокджином отлично посидели в баре. После того вечера Джин и прозвал Юнги «Шугой», в честь его позиции атакующего защитника в игре, в которой Юнги точно не было равных среди всех баскетболистов, которых Джин мог знать или однажды видеть. Сокджин понял, что хочет проводить с ним время, хочет, чтобы та Сеульская суета снова поглотила его. Возможно еще тогда, в Сеуле, Джину стоило задуматься над тем, что Юнги и есть сам контраст во плоти, но эта мысль пришла в голову только сейчас, когда Сокджин оторвался от той жизни. Юнги, многие качества которого еще не были открыты или замечены Джином, способен был разделить жизнь Кима на контрастные «до» и «после». Джин пролистал поток еще несколько раз и наконец выбрал их совместное фото, отметил Юнги и запостил в фейсбук с надписью: «Торжественно напоминаю, что катастрофа-Сокджин скоро приедет в Сеул и свалится на голову бедного Мин Шуги.» С улыбкой на лице и с телефоном на груди Джин смог немного вздремнуть. Но проснулся он от вибрации звонка, отдавшейся по его ребрам. Он толком не протёр глаза и взял трубку, не глядя на имя контакта. — Кто такой этот Мин Шуга? — холодно и грозно донеслось из трубки, совершенно без приветствия. Как только Джин понял, что это голос Тао, то сразу поднял спину с кровати. — Что, чёрт возьми? — Хорошо, спрошу убедительнее. Кто такой, блять, Мин Юнги девятнадцати лет родом из Тэгу? — Тао был настроен недружелюбно. — Ты так и не удалил мой номер, идиот. — А Джин сразу почувствовал его намерения и не стал долго думать, начав прыскать ядом в ответ. — Я имею право знать кто это, даже если ты мой бывший. — Тао все равно наглел, невзирая на явное нежелание Сокджина слушать его. — А я имею право не говорить тебе того, о чем не считаю нужным распространяться. — Не доверяешь человеку, с которым трахался? — Ты, кажется, забыл о том, как шантажировал меня сливом фоток после того, как я ушел от тебя? Или ты думаешь, что я должен был после этого доверять тебе и относиться лояльно? — Джин выражался как ему хотелось, не считая нужным подбирать слов в разговоре с человеком, который в очередной раз беспокоит его и не понимает данного ему отпора. — А я думал, что ты любил меня. — Любил, а вот ты, похоже, только трахался. Не находишь? Я тебя носом тыкать во все дерьмо не собираюсь. Джин не смог бы припомнить ему все гадости по нескольким причинам. Во-первых — усталость и эмоциональное истощение уже давно стали результатами активного хождения вокруг всего дерьма в воспоминаниях Джина. Во-вторых — нежелание тратить на это время. В-третьих — Джин знал, что сам он далеко не ангел и тоже часто был агрессивен, но для собственной защиты, и отсюда четвертое — Тао обязательно указал бы Джину на все совершенные ошибки и запустил бы эмоциональное колесо сансары. — Ты изменил мне с этим Юнги в Сеуле? Джин от абсурдности этих слов засмеялся в полный голос. Сокджин впервые уехал в Сеул тогда, когда они с Тао уже расстались, поэтому никакой измены по факту и быть не могло, даже если бы у них с Юнги и что-то завязалось. Но у Джина всё равно промелькнула мысль о том, чтобы, соврать, надавить и сказать, что «да, чёрт возьми, я спал с ним, ведь он ахуенно горяч, у него сексуальный голос и просто нереальное тело, а еще мы отрывались с ним так, что тебе и не снилось, сука, с твоими-то мутными друзьями, которые на деле ничего из себя не представляют.», но Джин сразу же покраснел от самых первых своих мыслей, а вторые наоборот показались ему даже ничего такими. Чёрт, как он мог во время разговора с бывшим подумать о Юнги в недружеском ключе? Да, блять, о том, что переспал бы с ним? И почему он вообще так усиленно подумал о нём только при одном упоминании его имени? Одно Джин знал точно — он не позволит Тао нагонять подобное на Юнги, если он продолжит этот бессмысленный допрос. — Ты хоть сам понимаешь в чем обвиняешь меня, придурок? Какая измена может произойти после конца отношений? — Так значит всё-таки ты не любил меня, Сокджин. — Почему ты, блять, такой законченный мудозвон, Тао? Инфантильный, эгоистичный и к тому же тупой. Ты звонишь или пишешь мне каждый раз, чтобы предъявить мне что-то или обвинить меня в том, как тебе плохо из-за меня, но сам не пытаешься ничего сделать со своими загонами и продолжаешь следить за МОЕЙ жизнью, которая тебя ну вообще, блять, никак не касается уже давно. Тао молчал, но Сокджин слышал всхлипы. И ему было наплевать. Абсолютно. Он защищался, защищался как мог. Джин устал от постоянного сталкерства с его стороны и с того, что ему приходится подбирать слова, чтобы Тао хоть ненадолго отстал от него. И Джину окончательно снесло крышу, когда Тао начал давить на жалость, не скрывая слёз. Если раньше Джин и мог терпеть подобное, давя в себе неприязнь, то не сейчас точно. Он точно знал, что это не искренние слёзы сожаления — это слёзы, которыми Тао хотел надавить на Сокджина. — Я, сука, буду делать что хочу. Любить, кого хочу, трахаться, с кем хочу, проводить время, с кем хочу. ВСЁ, что хочу. А если ты думаешь, что я принадлежу тебе до сих пор, то я тебя огорчу, дорогой мой бывший парень — Я. Никогда. Не принадлежал. Тебе. Я никому не принадлежал. И я буду только с тем, кто будет понимать, осознавать, а главное — принимать этот факт. А с тобой, Тао, мне уже давно не о чем больше говорить, можешь катиться куда хочешь. Мне абсолютно все равно на тебя и на твою жизнь. Все уже давно кончено. Я больше не люблю тебя. Сбросив трубку, Джин снова упал затылком на подушку. Он чувствовал, что словно падал вниз. Вот оно. Свободное падение. *Уведомление Facebook --> Новый комментарий --> Мин Юнги: «Я для этой встречи машину украшу лентами, а на капоте напишу: «Добро пожаловать, чёртова ты катастрофа.» Поверь, ты не сможешь меня не заметить.»* Падение без травм. Second flashback. 9 декабря 2011 г. Анян

song: flora cash — you're somebody else

Сокджин убедился, что полностью готов к переезду, когда оглядел свою полупустую комнату. Ему нужно было ехать уже через 3 дня, и теперь оставалось только попрощаться со знакомыми с его школы, потому как родители уже смогли морально подготовить себя к отъезду сына. Они сейчас ушли на день рождения друга семьи и Сокджин остался дома один. Вечера он посвящал самому себе — оттачивал актёрские навыки, пересматривал разные сериалы и делал все то, что расслабляло его. Он никогда не боялся оставаться дома один, но тут он вдруг отчётливо услышал тяжёлые и хаотичные шаги на первом этаже, которые постепенно становились громче — кто-то приближался, а Сокджин не знал как реагировать и куда деться. И вот на пороге его комнаты, прямо в коридоре рядом с лестницей, оказался Тао. До ватного состояния пьяный. И Сокджин совсем потерял способность мыслить здраво в первую же секунду, увидев его и осознав его состояние. — Какого черта?! — Джин сразу же вскипел и двинулся в сторону своего бывшего. — Я не отпущу тебя к нему снова. — Тао буквально промямлил это и сразу же пошёл навстречу Сокджину, крепко взяв его за щеки и стараясь то ли поцеловать его, то ли просто удержаться на ногах. Сокджин мягко говоря ахуел. Он оттолкнул Тао в сторону той же двери, а последний даже не старался сохранять равновесие и упал чуть ли не пластом набок, перекатившись позже на спину и стараясь встать. Джин боялся думать о том, что будет, если Тао встанет и сделает хотя бы ещё один шаг в его сторону. — Чёрт, до тебя не доходит, что мне не нужно твоё разрешение? Вставай и проваливай, иначе я звоню ментам. — Звони куда хочешь, я не отпущу тебя. — Тао снова попытался подойти к Джину, когда его попытка встать увенчалась успехом. Но и тут Джин его с легкостью оттолкнул, теряясь в накатывающем гневе. Тао не упал в этот раз — он стоял, шатаясь и исподлобья разглядывал Джина взглядом, который последний не мог понять. И в какой момент Сокджину прилетело ладонью по щеке, чего он никак не ожидал. — Это до тебя, Сокджин, не доходит, что я буду бороться за тебя до конца. Джин без раздумий ответно ударил его в челюсть. И у Кима было явное преимущество — он не был пьян. И был неистово зол. — Я сказал тебе, сука, проваливать, а ты распускаешь руки. — дрожащим от гнева голосом проговорил Сокджин, стоя напротив пытающегося встать Тао. В какой-то момент Тао все же встал и снова попытался ударить Джина, однако последний успел схватить его за руку. Но Тао предпринял попытку подавить защищающегося Джина и в итоге очень сильно оттолкнул его в сторону подоконника, на который Джин очень больно напоролся поясницей, издав полный этого ощущения возглас. — Ты всегда указываешь мне, что делать, ебаный ты кретин. И я всегда слушаю, а ты не слушаешь меня, Сокджин, не слушаешь! Тао ухватился за запястья Джина, пытаясь его склонить и повалить на пол. Рукам Джина ещё никогда не было так больно от хватки, и он старался всеми силами выпутаться из этого, до последнего сопротивляясь Тао. Перед глазами была либо темнота, либо хаотичная картинка и в итоге с одного толчка боком Джин оказался на твёрдом полу, но сильным ударом колена он смог опрокинуть и Тао. Сейчас Джином двигало только желание защититься, и не важно сколько силы он бы применил для этого. Он несколько раз ударил Тао по лицу и с каждым ударом повторял: «Никогда больше не появляйся в моей жизни.» Слезы отчаяния и страха стекали на пол со щёк Джина. Он плакал даже тогда, когда Тао ушёл, оставив на его челюсти такие же синяки, какие оставил ему Сокджин. Джин плакал и тогда, когда смотрел на свои покрасневшие костяшки. Он рассматривал своё аккуратное красивое лицо в зеркало, успокаивал дрожащие конечности, глубоко вдыхая и выдыхая, как учил психотерапевт из Сеула, которого Джин посещал там, переживая разрыв отношений и потерю привязанности. — Сокджин, всё будет хорошо. Не плачь, не надо. Ты сильный, ты со всем справишься. Ты скоро уедешь отсюда. — Джин смотрел на себя в зеркало и повторял слова поддержки самому себе, в которые всей душой верил. Он знал, что он себя защитил. Он смог, у него все получилось, и теперь он повторял себе это, как мантру. Сняв футболку, Джин повернулся к зеркалу. Слегка обернувшись, на широкой спине он увидел на покраснения вдоль выпирающих лопаток и синяки на линии позвоночника от плотного соприкосновения с твёрдым полом и ударов об него. Он обнял себя обеими руками и снова начал себя успокаивать, по-детски желая, чтобы на месте этих синяков выросли крылья. Ведь крылья это единственное, что спасло бы от травм во время падения, превратив его в полет.

***

11 декабря 2011. В школьной столовой Джин сегодня сидел просто так — его обеденное место пустовало, потому что их позавчерашняя с Тао драка все еще сидела у Джина поперёк горла. Он не мог так быстро восстановиться после всех пережитых ощущений, хотя ему со временем легчало — он чувствовал. Но тут одноклассницы подошли с лицами, полными какой-то насмешливой досады и Джин посчитал, что выглядит ну явно совсем плохо. Однако причина была в другом. И казалось, что ничего не может быть хуже. — Соболезновать тебе или как? Чего ты добился этим? — выдала одна из девочек, севшая напротив Джина. Он откровенно ничего не понимал. — Чего? — «Чего?» Вот так ты изображаешь удивление? — Я блять не понимаю о чем ты говоришь! Какие соболезнования? — Вчера ночью четверо ребят из нашей школы попали в аварию, и двое из них погибли. И не трудно догадаться по чьей вине, Сокджин. — А причём тут я, блять? — Потому что среди погибших Тао. Джин ковылял домой, не видя дороги. Одноклассники, и вся школа — все считают, что он виновен в смерти Тао. Сокджин не понимал, что происходит вокруг и почему? Он хотел прийти в школу и попрощаться со всеми и уйти как отзывчивый Ким Сокджин, который посещал музыкальный и актёрский кружок, но вместо этого он был встречен, как убийца. И теперь ушёл, как человек, виновный в смерти другого. Он хотел прийти домой и спрятаться от всего, дать себе успокоиться, а потом уже начать все анализировать. Но на пороге его встретила мать. — Это правда, Джин? — Мама… — Ты довёл Тао до суицида? — Какого суицида, мама? Он на машине разбился, потому что водил пьяным. Паника подступала. Этого просто не может быть. — А почему мне со школы позвонили и сказали, что мой сын повлиял на его безрассудные действия, потому что вы были в любовных отношениях? Мне передали все со слов его выжившего друга! — Мама, мы не встречаемся уже давно, послушай. Вечером два дня назад, когда вас не было, он заявился сюда пьяный и у нас дошло до драки. Но я не желал ему смерти, мама, я даже не повредил ему ничего, я просто защищался… Джин чувствовал, что трещины, которые он долго сдерживал, начали снова зреть. — Уходи, Сокджин. Завтра ты уезжаешь. И больше ты не вернёшься сюда. Я не хочу видеть тебя здесь. Я могу принять то, что мой сын — гей, но не то, что он — убийца. — Мама, нет, послушай, пожалуйста… Я не убийца. Я не виноват. Я не убийца. Я не виноват. Я не убийца. Я не виноват.

***

12 декабря 2011. Джин ненавидел страдать. На протяжении всего вчерашнего вечера ему поступали сообщения о том, что бессердечный, злой, ничтожный. Но он знал, что он не виноват. Джин ненавидел страдать. Он стоял на перроне в своей зимней куртке, с полным чемоданом и тяжелым рюкзаком, в полном одиночестве. Проводить его на поезд никто не пришёл. Джин ненавидел страдать. И он не был бы собой, если бы не начал решать проблему сразу, даже в ситуации, когда нужно дать себе больше времени. Но времени не было. Он сдал свой заранее купленный билет в Анян, забронированный на дату первого дня летних праздников, он удалил все номера и выключил все уведомления. Нетронутым остались только контакты одного единственного человека. *Новое сообщение --> Шуга-щи: Как будешь подъезжать — напиши, я хочу взять тебе яблок в карамели, которые тебе ещё тогда понравились. И я хочу успеть сделать все вовремя, поэтому, будь добр, поставь себе будильник, а то вдруг уснёшь под конец пути! * Человека, который станет для Джина новым началом — первым, кого Джин увидит сквозь шквал дыма от сожженых мостов. Первым, кто встретит Сокджина, ставшего горсткой обломков, разбитого. Мин Юнги, который ждёт его вместе с Сеульской суетой. Шуга, который ждёт его за чертой между «до» и «после». Third flashback. 7 июля 2012.

Включить: killstation — broken

Джин боялся, что, приезжая сюда совершенно пустым и расколотым на тысячи частей, он пустится в погоню назад — за теми осколками, оставшимися за дверьми поезда Анян --- Сеул. Боялся, что пожалеет о том, что сдал билет обратно. Однако этого не случилось. Время 18:00 — время отправления, которое было указанно в том сданном билете рядом с сегодняшней датой. И сейчас, преодолев этот порог, Джин понял, что эта четкая картинка билета, серого поезда и шумного перрона, отпечатавшаяся в его голове, наконец начала выцветать. Его жизнь уже давненько начала окрашиваться в новые краски — близкие, но в то же время неизвестные для Сокджина. А самое главное, что эти краски не перекрывали собой выцветающих в голове Сокджина пейзажей Аняна, а давали им улетучиться самим, собирая иллюстрацию по частям. — Хён, у тебя уши красные. До сих пор в краску кидает от таких пейзажей? — ведя машину по полупустой трассе, Юнги вдруг заговорил о красках и словно вытянул мысли прямиком из головы Джина (благо, без контекста). Ах, если бы. Если бы эти прекрасные красочные пейзажи не меркли на фоне человека, сидящего по левую руку. Человека, окрасившего жизнь Сокджина в эти самые, другие — родные, но такие неизведанные цвета. Цвета, оттенки которых могли звучать, как теплый, со слегка звенящей хрипотцой и немного нестабильный баритон, который обогревал лучше всяких костров, заставляя сахарную улыбку звучать и перетекать в почти бесшумный смех. Эти оттенки выражались в жилистых белоснежных руках, аккуратном вздернутом подбородке, ореховых глазах и постоянно разлетающихся прядях волос, которым шли любые цвета, какие бы на них не держались. Фактуру этих оттенков Джин выучил от и до и сам не смог проследить, как это случилось. Как случилось то, что Юнги, сам того не замечая, собирал Сокджина по частям и был единственным, кто мог уравновесить его мысли, а Джин не мог на это повлиять и ничего не мог сделать с собой? — Мы едем в тот бар, Шуга-щи? — Нет, хён, мы поедем на одно место для пикника, тебе там точно понравится. Хосок с Чонгуком подтянутся к нам позже, мы пока побудем там одни. Волосы Юнги в этот раз были выкрашены в около-красный цвет, и Джина иногда ослепляли отливы солнца на них. Хуже могли быть только отливы на его волосах, когда они были полностью высветлены, но Джин все равно не переставал разглядывать его, делая это исподтишка, но иногда все же позволяя себе увлекаться. Джин пытался себя остановить. Но у него не получилось, даже под напором пережитого опыта. Он не смог сопротивляться самому себе, не понимая почему это снова свалилось на него. Но важнее то, что он понимал, что Юнги далеко не Тао. Вернее, Джин знал это с самого начала. А Юнги не знает, как много значит для него. Не знает, что Джин даже не засыпает без мыслей о нем. — Я не позволю тебе вести машину нетрезвым и сам тогда не буду пить. — бросил Джин, располагаясь на расстеленном пледе. — Вообще, на этот случай я планировал остаться ночевать в машине. В грузовом отсеке вместе с нами двумя поместится ещё и Чонгук, не говоря уж о Хосоке. Джин всматривался в одетый во всё белое силуэт стройного тела Юнги, сидящего напротив. Свет пробивался через кроны густо рассаженных деревьев заповедника, играя на его ярких волосах и белой, не жалующей этих игр со светом коже, к которой Джин очень хотел прикоснуться, но запрещал себе даже думать об этом. А теперь ещё и Юнги сказал, что спать придётся рядом. Не то, чтобы Джин боялся этого, но все же до определённого момента с этим было спокойнее. Сейчас — одна только мысль о том, что Юнги будет совсем близко к Джину, будет прижиматься к нему и укрываться с ним одним пледом, заставляла Сокджина теряться, словно они с Юнги никогда даже руки друг другу не пожимали. — Я буду спать в машине. — сказал Джин, с мыслями «лучше не надо». Лучше не надо, потому что я уже влюблён в тебя. — Ну чего ты нудишь, хён, спать в грузовом ведь намного интереснее. И не душно, и под открытым небом, а ночью оно такое красивое. «Идиот, мне достаточно один раз посмотреть на тебя, чтобы понять, что ты способен вернуть меня к жизни, как я, по-твоему, буду вести себя, если ты будешь спать рядом?» — В машине хотя бы насекомых меньше, поэтому буду спать там. — Предпочтешь такому тихому созданию, как я, пьяного Хосока или беспокойного Чонгука, хён? — с нахальной улыбкой проговорил Юнги, реагируя на отказы Джина. «Я хочу захныкать, как капризный ребёнок, при виде одной твоей такой улыбки, а ты мне говоришь о том, что я предпочту тебе кого-то?!» — Ты же знаешь, что твоё личное пространство для меня имеет больше значение, Юнги-я. «Ну хотя бы здесь, Сокджин, ты не соврал.» Юнги никогда не узнает, НАСКОЛЬКО много он значит для Джина — так старший решил, оглядываясь назад. Настойчивость и неосторожность привели его к проблемам, а теперь перед ним сидел человек, который будто собрал его нутро по кусочкам. Джин не сможет позволить себе сделать то, что может вызвать у Юнги хоть малейшее отторжение. Он не хочет терять того, кто вернул его к жизни, отдав для этого свои краски.

***

Fourth flashback 23 ноября 2013.

song: stegosaurus rex — nowhere to run

Джин действительно влюблен. Он не хотел больше углубляться в то, как пришёл к этому, но всё равно думал об этом и анализировал себя даже во время поминального ужина, когда, помимо него и Юнги, были рядом ещё пять человек. Юнги с Джином уже так долго общаются, и это их общение, как правило, и должно было принимать подобные обороты в виде общего круга друзей, который прямо сейчас собрался рядом, и в виде комфорта и отсутствия неловкости во всех аспектах, связанных у них друг с другом. Поэтому Джин не находил повода перестать наблюдать за Юнги, который как у себя дома хозяйничал в этой маленькой квартирке. Видя то, как Юнги заботится обо всех, непринужденно отшучиваясь и ведя себя все так же немногословно в разговоре, как он и умеет, Джин чувствовал, как между рёбер разливается теплота. Не страх непредсказуемости, с которым у него ассоциировалось понятие «отношений в паре» из-за прошлого раза, а теплота. Либо тогда, с Тао, которого сейчас уже нет в живых, было слишком холодно, колюче и страшно, либо это сейчас настолько тепло. Хотя, что значит «сейчас»? Нет никакого сейчас. Юнги ведь не встречается с Сокджином. И Джин давно решил оставить это «сейчас» где-то среди своих мечт, внутри себя, боясь спугнуть. — Хосок-и, мне правда жаль, что вчера я не смог быть дома и тусить с вами, я ведь был у Джесана. — проговаривал Чонгук, смущая виноватым детским взглядом и брата, и остальных. — А ведь правда, ты столько пропустил. Весело было очень, давно я так не отдыхал. — хвастался Хосок, разливая ликёр по бокалам Чимина, Тэхёна и Намджуна. — Но ты, Юнги-хён, отдохнул явно лучше меня, так ведь? В последний момент старший Чон с нахальной ухмылкой покосился на мирно сидящего и ничего не подозревающего (и очень красивого) Юнги. — Ну, было круто, как обычно у тебя и бывает. — произнёс Юнги с некоторым вопросом в голосе, ведь он все ещё не понимал, почему Хосок так ехидно смотрит на него. Никто этого не понимал. И Сокджин тоже, поэтому на какое-то время в воздухе повисло интригующее молчание. — Что-то я не слышу более ярких эмоций в твоём ответе. Или тебе недостаточно полученных впечатлений от твоих пьяных приключений? — Хосок продолжал подогревать интригу. — Да о чем ты, блять, говоришь? — выдал Юнги, словно вытянув эту фразу из мыслей Сокджина. Вряд ли в мыслях остальных ребят эта фраза звучала так же нетерпеливо, как звучала она в мыслях Джина и, как видно, Юнги. — Блять, неужели ты не помнишь? Черт возьми, сам Мин Юнги напился до беспамятства. Я думал это могло случиться с кем угодно, но только не с тобой… — Хосок все ещё драматично распинался и подогревал и так шкалящую в воздухе интригу. — Да, я ничего помню, ты доволен? — Юнги прикрыл лицо рукой, зажав между пальцами переносицу. — Ох, блять, рассказывай, так уж и быть. Мне терять нечего. Набрался же привычки переводить напряг в шутку от кое-кого. — Окей. Я буду краток. Ты переспал с первокурсницей, и, казалось бы, ничего постыдного, да, это так, я не спорю, но, сука. На моей кровати. На моей, черт бы тебя побрал, хён! Ты вдобавок всю мою комнату перевернул нахуй, а плюшевый мистер ТоТо, которого, между прочим, подарил Джин-хён, оказался под кроватью! Я его еле оттуда вытащил! Джин надеялся, что Хосок сейчас шутит. Потому что Киму не понравилось чувство, которое за секунду пронеслось в нем и окатило его жаром после услышанного. Юнги таращился сначала на Хосока, а потом снова закрыл лицо руками, ничего не отрицая. «Черт, серьезно? Нет, стоп, в этом же нет ничего такого. Это дефолтная ситуация. Джин, какого черта у тебя ладони сейчас вспотели?» И в горле пересохло. Эта нестабильность в себе Джину очень не понравилась, а заявлять о ней было бы совсем не к месту. Поэтому Джин решил не портить атмосферу и дать себе остыть, выйдя из-за стола и надеясь, что он не вызвал вопросов у остальных. — Мне нужно проверить мясо в духовке. «Сокджин, какого черта ты делаешь?» Удалившись в кухню, Джин не знал, куда девать внимание. Навязчивые мысли лезли в голову, а он противостоял им и стремительно отгонял их. Мясо Джин выключил ещё в прошлый раз — нужен был просто предлог, чтобы сбежать ото всех. Теперь Джин остановился возле раковины и опустошал стакан воды. Идиот. Ты не должен его ревновать. Что с тобой, Джин? Не опускайся до уровня сам знаешь кого. Дураку ведь понятно, что за этим перепихоном на пирушке ничего серьезного и подавно не может скрываться. Джин просто не мог ни в чем его винить — Мин ничего ему не должен, а ещё он ничего не знает о чувства Джина. Какой смысл в этой ревности? Она просто беспочвенна. А уже давно убитое чувство собственности у Джина решило напомнить о себе именно тогда, когда это совсем не нужно. И Джину понадобилось время и ещё два стакана воды, чтобы хоть немного прийти в себя и собраться с мыслями. Он умел включать логику, когда хотел. — Хён, ты чего так долго здесь? Только если перед ним был кто угодно, кроме Юнги. Джин осознал, что точно не справляется, когда поймал пристальный взгляд Юнги на себе, и только в самый последний момент Сокджин понял, что уже целую минуту стоял и просто так намывал чистый стакан, бездумно тратя воду. «Прошу тебя, Юнги, уйди, только тебя здесь не хватало.» Джину казалось, что он сейчас захнычет от растерянности. Юнги стоял совсем рядом и ждал ответа, а Джин не мог ничего сказать ему. — Зачем ты пришёл? Я сейчас вернусь. — Зачем ты так долго моешь этот стакан, хён? Он ведь уже чистый. — Юнги, я же сказал, что сейчас вернусь. — самопроизвольно выдал Сокджин, устремив решительный и неподающий потерянности взгляд прямо в ореховые лисьи глаза, изучающие его со стороны. Лишь бы Юнги ничего не понял, лишь бы не заметил, как Джин растерялся. Старшего самого пугала эта промелькнувшая ревность, и он тем более не мог допустить, чтобы она напугала и Юнги. Только не Юнги. Джину безумно хотелось ответить на эту заботу сполна и сказать: «Юнги-я, я чувствую себя нестабильно из-за тебя, помоги мне, давай сделаем что-нибудь с этим?». Но это было бы слишком смело и рискованно. Рискованно. Джин смог узнать о Юнги очень многое, вплоть до мелочей, за время их общения, но все еще не мог предположить, как Юнги отреагировал бы на подобные слова. «Я влюблён в тебя, чертов ты болван, не смотри на меня так. Да, может я и выгляжу, как идиот, но уж лучше я буду в твоих глазах именно таким вспыльчивым идиотом, чем не буду иметь возможности хотя бы просто свободно взглянуть в них.» «Но, чёрт, я даже просто так не могу смотреть в них спокойно.» Неловкое молчание после вопросов во взгляде Юнги и беспорядочные мысли Джина перебили хаотичные шорохи из гостиной и звук голоса Хосока. — Хёны, принесите воды, побыстрее!

***

song: Billie Eilish — I love you

— С Чонгуком всё будет хорошо, я уверен, Юнги-я. Время было позднее, а на улице уже давным давно стемнело. Джин проводил Чонов и Чимина с Тэхёном до такси несколько минут назад, а Юнги он уговорил остаться с ночевой, потому что боялся, что даже слегка пьяный Юнги мог вдруг случайно уснуть за рулём, и тем более сегодняшняя стрессовая ситуация с Чонгуком могла усугубить состояние и выбить из колеи даже такого смелого и собранного человека, как Юнги. Юнги и Джин часто оставались друг у друга с ночевкой, и такими вечерами они занимались чем угодно — иногда продолжали пить, иногда шли гулять по дворам или готовились вместе к парам (чаще всего по инициации Джина), готовили ужин в 2 часа ночи, смотрели фильмы или сериалы. И при всем этом они могли разговаривать, не переставая, но никогда не могли просто так взять и отрубиться. Может быть потому, что они спали на одной кровати и было жарко друг от друга? Может быть потому, что ночные разговоры никак не могли надоесть ни тому, ни другому? Почему? Юнги все равно засыпал раньше, особенно когда был чуть пьян, как сейчас. На Джина же ни алкоголь не действовал — ничего. Джин точно знал, что не мог спокойно уснуть из-за самого осознания, что человек, образ которого всплывает в голове сразу, стоит Киму всего лишь на секунду закрыть глаза и слегка прикорнуть, лежит совсем рядом. Такой теплый, домашний и уже совсем родной для Джина. Почему-то лежать в кровати с Хосоком или Чонгуком, поедая снеки и давясь неистовым смехом за просмотром чего-нибудь или за разговором, было проще — все то же, что было с ними воспринималось Джином по-другому, когда дело доходило до Юнги. И, наверное, как раз после подобных мыслей и выводов Джин вновь и вновь убеждался, что безнадёжен. — Я вчера порвал с теми парнями из 6 корпуса. Больше у меня никаких дел вместе с ними не будет, хён. — рассказывал Юнги, настраивая DVD и запуская нужный диск в дисковод, пока Джин слушал его и лежал на диване напротив, вертя в руках телефон и ожидая сообщений от Хосока по поводу Чонгука и его состояния после панички. — Я не знаю даже, хорошая эта новость или плохая, Юнги-я, правда не знаю. Ты очень внезапно заявляешь об этом… — Но я решил с ними больше не контачить далеко не внезапно. На самом деле, я начал думать над этим уже какое-то время назад. — Должно быть, ты это решил после самоубийства твоего приятеля, который тоже с ними общался? — Да, ты прав. После этого. — Юнги шумно выдохнул, давая старшему понять, что тот не ошибается. — Я ведь тоже, как и ты, не верю, что это самоубийство. Но никому ничего не докажешь и ни за что не зацепишься, потому что все думают, что раз это произошло неожиданно, то это автоматически выглядит, как стопроцентное самоубийство. Джин старался не смотреть в сторону Юнги, пока озвучивал мысли, тем более — Юнги уже улегся рядом, а на экране телевизора напротив яркими буквами высветилось «Наруто» и выбор серий. — Я не думал, что твой выбор падёт на первый сезон «Наруто». — Джин очень тепло улыбался, ожидая, когда Юнги выберет серию. — Как только я увидел этот диск у тебя на полке, то понял, что мне для счастья ничего больше не надо, кроме как посмотреть сейчас эту классику вместе с тобой. Вот теперь Джин точно не повернётся в его сторону. «Идиот, что это за заявления такие?» — Что, прости? — Джин заметно напрягся. — Я, наверное, сморозил лишнего, хён? — Нет, я просто… Звук опенинга прервал всё напряжение и буквально окатил чувством ностальгии обоих парней. «Как же хорошо, что Юнги выбрал именно Наруто.» Хотя, что бы на фоне ни звучало, ничего не могло отвлечь Сокджина от навязчивых мыслей, пока он лежал с Юнги на одном диване совсем близко. Джину ни с кем не было так комфортно, как с ним. Джин шарахался от него, да, чёрт возьми, всё ещё. Но он не чувствовал ни тревоги, ни вспотевших ладоней. Ревность, которая Джина настигла какое-то время назад, улетучилась. И после того, как Джин осознавал, что чувствует себя свободно, доверяясь и хоть немного, но сокращая личное пространство между ними с Юнги, то в тысячный раз осознавал, что действительно любит его. Любит то, как Юнги просто лежит рядом и кутается в своей пижаме, пряча ноги в одеяло. Джин любит видеть его любым, а такой Юнги, тот, что тет-а-тет — домашний, родной и настоящий, заставлял Джина любить его еще больше. Джин ни за что не позволит ни себе, ни кому-либо другому обидеть Юнги. А главное, Джин хочет любить его и дальше, и Киму будет достаточно даже просто смотреть на Юнги и банально быть рядом с ним, чтобы меж рёбер разливалось тепло. Он это знал. Это те чувства, которые Джин называл здоровыми. И ими Джин будет наслаждаться, даже если они будут умалчиваться. — Ты так уверенно сказал насчёт того, что случай с моим другом — не самоубийство, хён. Ты правда так думаешь? — Да, Юнги-я. — Я ведь знаю, что я прав. В таких компаниях нет ничего честного — я сам это увидел. А после этого еще больше убедился, что все дела, что мы вместе проворачивали, были не из мотивов дружбы или солидарности. Многие так стремятся попасть в такие круга, хён, не зная, что это далеко не один сплошной азарт и риск, дружба и постоянная движуха. Здесь нет ничего того, что так романтизируется в этих ебучих подростковых сериалах или где-то ещё, хён. Понимаешь? Он погиб, погиб по их же вине, и никто ничего не может сделать. Все будут думать, что это самоубийство по выдуманной причине. Но это не так. Мне стало настолько тошно, что я больше просто не хочу даже думать об этом. — Юнги высказывался, разглядывая потолок. Его голос звучал приглушенно-хрипло, и Джин прислушивался к каждому маленькому скачку тембра, пропуская через себя всё, что чувствует Юнги. — Ты полностью прав. Но, как бы прискорбно это не звучало, эту несправедливость по отношению к настоящим обстоятельствам его смерти не искоренить. Я знаю какого это. Но насчёт твоего погибшего приятеля я не думаю, что он хотел бы, чтобы ты жил с этим грузом. Я думаю, что он бы желал, чтобы ты это отпустил, Юнги-чи. После произнесенного «Юнги-чи» на лице Юнги изобразились удивление и вопрос, а еще, кажется, смущение. «Джин, блять, какого хрена ты не следишь за языком?» А ещё Юнги так очаровательно смущался, поджимая свои губы, которые будто бы хотели расплыться в улыбке, как показалось Джину, когда он мельком бросил на младшего взгляд. Но его улыбку прервал вопрос. — Ты сказал, что знаешь какого это? Хён, я жду рассказа. Вся ночь впереди. Благо, улыбка прервалась ненадолго. Или не благо, потому что у Джина от этой мармеладной улыбки Мина на секунду перехватило дыхание. Юнги говорил с ним на волнующую его тему, но не переставал излучать тепло и улыбаться хёну, и от осознания этого у Джина внутри всё почему-то начинало трескаться. — Был у меня знакомый человек, который погиб в автокатастрофе из-за вождения в нетрезвом состоянии, но все посчитали это самоубийством, потому что его выжившие друзья решили смягчить выжившему владельцу машины наказание. Чтобы все сухими из воды вышли. — И что же, все так и думали до последнего, что это самоубийство? — Возможно и до последнего думали, я не знаю точно. Но они спокойно обвиняли в смерти этого парня совершенно другого человека. Джин не стал говорить, что убийцей называли именно его. И что из-за этого ему до сих пор тяжело брать в руки старый телефон, на котором, возможно, все еще копятся сообщения от разных людей и, наверное, звонки от родителей. Он не хотел знать содержание этих уведомлений — не хотел видеть ничего, что напоминало ему о той жизни. Возможно, когда-нибудь расскажет Юнги всю правду, но уж точно не сейчас. Да, возможно Джин чертов эгоист и трус, что не может признаться Юнги ни в чем подобном, боясь, что как-то упадёт в его глазах. Сокджин очень хотел раскрыться перед ним, но всё еще боялся. И в первую очередь за то, что может стать некомфортно именно дорогому для него Юнги, а не самому Джину. А спустя какие-то жалкие полчаса серии, Джин понял, что слышит слева от себя тихое сопение. Да, конечно же, вся ночь у него впереди. Джин мешкает перед тем, чтобы выключить серию и хочет пожалеть, что не поторопился сделать это сразу, но не может. Не может, ведь Юнги придвинулся к его плечу еще ближе. Мин уже успел провалиться в крепкий сон, это Джин слышал по его глубокому дыханию, которое доходило своим теплом до шеи старшего. Юнги, видимо, замерз. Он всегда, когда замерзал, устраивался поближе к теплу, даже летом. А Джин был самым близким источником тепла. Хён лежал рядом с Юнги, ощущая запах кондиционера от его шелковой пижамы, смешавшийся со сладким душком от густых, хаотично свисавших на расслабленное бледное лицо волос. И лежал Джин, как вкопанный, боясь пошевелиться и разбудить Юнги или случайно неловко коснуться, да и просто даже посмотреть в его сторону. «Сокджин, сколько можно так шарахаться от него? Он же просто лежит рядом и спит, а ты уже готов заказывать себе гроб, чёртов идиот.» У Кима в голове происходила лютая потасовка между «расслабься» и «не шевелись», пока Юнги тихо сопел рядом, самопроизвольно придвигаясь ближе к теплу, исходящему от старшего. И это тепло шкалило из Сокджина только сильнее, стоило расстоянию между ними двумя сократиться еще хоть на полсантиметра. Джин любил в себе свой самоконтроль, который успел нехило прокачаться почти за два года «новой» жизни Сокджина, на благополучие которой покушался весь груз его прошлого, часто напоминавшего о себе. И для этого его самоконтроля предстояло очередное испытание в виде спящего рядом близкого человека, который будто специально выпутался из одеяла и замерзал, зная, что Джина нокаутирует малейшее прикосновение к Юнги сейчас. А это нужно было — нужно, потому что пальцы рук и стоп Юнги не согревались, отчего он их сильно поджимал. Джин сейчас ненавидел в себе то, что выучил самые разные повадки этого прекрасного молодого человека, которого Джину хотелось прямо сейчас прижать к себе и согреть всеми фибрами своей душонки, не говоря уж о прикосновениях и телесном тепле. Джин подоткнул одеяло, до шеи укрыв младшего, очаровательно свернувшегося в клубок. И за время, пока Сокджин приглаживал на нём эту белую пуховую ткань, Джин начал понимать, что его самоконтролю есть куда расти, потому что это испытание давалось ему серьезно тяжело. «Что ты блять делаешь? Убери от него руки.» продолжало бороться в голове с «Джин, он же сам тебе говорил, что любит, когда ты о нём заботишься. Ему ведь холодно, а ещё он такой беззащитный и уязвимый сейчас, ему нужна твоя забота, ты не делаешь ничего плохого» Одна из мыслей всё-таки выиграла, потому что Джин не заметил, как потянулся губами ко лбу крепко спящего Мина, который, как старший думал, никогда не узнает о том, что его хён позволил себе этот поцелуй, надеясь сохранить ему комфортный и тёплый сон рядом с собой. — Добрых снов, Юнги-чи. Джин после этого помнил только жаркое ощущение на своих губах, от которых сам всю ночь не мог оторвать ладонь. И только ощущение присутствия и теплота от лежащего рядом Юнги, заменившие в этой комнате воздух, помогли Джину уснуть, успокоив бушевавшие в его мыслях пожары и хаос. «Я буду молча кричать о том, что люблю тебя. Потому что я бы оглушил тебя, если бы делал это вслух.»

***

Fifth flashback. 25.12.2014.

song: killstation — aniline

Канун Рождества. Любимый ресторан Джина и Юнги не закрывался даже в праздники, а персонал, что делает это факт ещё удивительнее, работал также радушно и профессионально, как и в обычное время. Так символично, что именно в канун Рождества начался первый сильный снегопад, за которым Юнги никак не мог перестать наблюдать, сидя напротив Сокджина на их любимом месте, за столиком у окна. — Что ты сегодня будешь заказывать, Юнги-а? Джин уже давно не замёрзал зимой. Не потому что одевался тепло или же потому что в ресторане сейчас был зажжён рождественский камин — нет. Каждая зима, проведённая с Юнги, заставляла Джина напрочь забывать о холоде. Он даже полюбил зиму — научился спокойно, без раздражения пить горячие напитки, полюбил яркий свет от блестящего снега, струящийся вспышками в окна вполдень, полюбил носить шарф и тёплые носки, глупые и колючие свитера. И теперь он хотел, чтобы Юнги тоже полюбил все это. — Ты забыл, что я обещал тебе двойную порцию мяса с овощами, хён? — устроившись поудобнее на диванчике, сквозь сахарную улыбку произнёс Юнги. Он достал из своего рюкзака плед, который мама прислала ему на рождество, и очень очаровательно укутался в нем, пряча в ткань даже ладони. Джин в очередной раз поймал себя на мысли о том, что хочет согреть его руки своим дыханием и поцелуями. Но также в голове Джина промелькнула мысль о родителях и о том, сколько посылок от них он мог пропустить или проигнорировать. Ему все ещё было трудно вспоминать Анян, и навязчивые мысли все еще преследовали его временами, хотя в сети Сокджина уже давно никто не преследовал. — Кто бы мог подумать, Мин Юнги сдерживает своё обещание! Вот, честно, если бы я тебе не пообещал в ответ рассказать о своём опыте в отношениях, ты бы напомнил мне об этом? — разговорился Джин, листая меню в поисках нужного блюда. Ему давно нужно было выложить Юнги всё, что касалось прошлых отношений Джина и вообще «того самого прошлого» Джина. И сейчас у старшего в голове мешались разные мысли. Благо, страх показаться Юнги кем-то не тем уже давно ушёл. Джин вспоминал, как выплакивал всю свою тщательно скрытую боль и усталость в плечо этого человека, а Юнги в свою очередь даже не посчитал это слабостью — Джин давно определился, что никому так не верит, как верит Юнги. — Напомнил бы, но рано или поздно всё-таки я бы завёл тему отношений. Единственное, что я о тебе знаю в этом плане, это твою ориентацию, хён. А ты помимо того, что я пансексуал, знаешь еще и имена моих бывших парней и девушек. И не говори мне ничего! И что, что их было всего 4! — Юнги не дал Джину подстрекнуть его на последнем, демонстративно жестикулируя и слегка меняя тон голоса. Только с Джином Юнги мог говорить так оживленно. И им обоим льстило осознание этого факта, да и сам факт тоже — Джин знал это. И ему, по правде говоря, большего и не хотелось требовать, мысли в его голове просто не могли выстроиться в эту цепочку, что привела бы его к желанию сблизиться с Юнги сильнее. Джин уже не боялся открыться ему, но сомнения все ещё жили в нем — в признании Юнги в желании быть ему больше, чем даже самым близким другом, Джин видел только риск. А ему не нужен был этот риск, при котором Юнги невзначай мог подумать, что Джин требует от него слишком многого. Сокджин не вынес бы того, что обременил бы Юнги своими чувствами к нему. Но тем не менее решился вывернуть перед ним наизнанку ещё немного своей души. — Знаешь, Юнги-а, я, вообще, давно должен был поделиться с тобой этим, потому что было много удобных случаев для этого. Хотя мы рядом уже так долго, что никакие удобные случаи и моменты не имеют значения. — сделав заказ и дождавшись ухода официанта, начал Сокджин. — Думаю, что ты бы не был против, если бы я даже рандомно выпалил тебе всё это, однако я не мог ничего выпалить. Мне долгое время тяжело было говорить об этом. Юнги все также очаровательно кутался в плед, внимательно слушая Джина. Он слегка наклонил голову вбок, отчего его тёмные шелковистые волосы свисали ему на глаза, делая этот лисий взгляд ещё более выразительным, а Джин старался удержать равновесие внутри самого себя между разумом и чувствами, находясь под вниманием этого взгляда, который даже в обычное время (не в такое интимное) запросто мог превратить старшего в лужу. — Хён, не пойми меня неправильно. Я ведь ничего не хочу требовать от тебя, но мне правда уже давно хочется узнать эту сторону твоей жизни получше. Возможно, все или хотя бы некоторое мои попытки начать эту тему разговора выглядели нагло, но я совсем не хотел показаться навязчивым и тем более не посмел бы вести себя неаккуратно с тобой, зная, что тебе может быть неприятно говорить об этом всем. «Лучше бы ты на самом деле оказался наглым мудаком.» — думал Джин, не в силах оторвать взгляд от домашнего клубочка тепла напротив, который говорил те вещи, которые, как старший сам думал, никогда и ни от кого не прозвучат в его адрес. Ким понимал насколько он все ещё эмоционально измотан, потому что не знал, как реагировать и как себя вести в той ситуации, где ему напрямую заявляют, что сам Джин, его выбор и его желания действительно важны. И Джин решил больше не подыскивать нужные слова для того, чтобы посвятить Юнги в опыт токсичных отношений старшего. — Я сказал тебе, что знаю каково это, когда тобой манипулируют и преследуют тебя те, кому ты когда-то доверял. Сказал, что понимаю Чонгука и что осадок от таких событий в жизни так просто не проходит, потому что, как ты уже понял, в моей жизни был подобный опыт. И ты наверняка помнишь, что я упоминал несчастный случай, при котором погиб мой знакомый, а реальной причиной его смерти все посчитали самоубийство. Я никогда не называл тебе имён, никогда не вдавался в конкретику лишь по одной причине. По той, что этот «знакомый» — мой бывший парень, который погиб в аварии. Он не справился с управлением, будучи пьяным. А в его смерти винили никого иного, как меня. Я был тем самым человеком, которого посчитали убийцей, Юнги-я. — на последней фразе Джин понял, что прямо сейчас он готов рассыпаться, лишь бы найти куда ему деться и куда бросить взгляд. Потому что на парня напротив он смотреть уже не мог. Не мог, потому что не понимал как Юнги отреагирует — Джин не мог прочитать его мысли по глазам. Не мог и от этого сходил с ума. И лучше бы Юнги был виноват в том, что Джин, обычно комфортно чувствующий себя рядом с ним, сейчас терялся и прятал свою тревогу, боясь неверного суждения о нем. Но как раз то, что Джин был сам виноват в природе своей нездоровой боязни полностью довериться, и добивало старшего. Но младший все еще слушал, дожидаясь продолжения разговора, наблюдал и внимательно следил, и Джин почти сразу продолжил. —  Его звали Тао. И на тот момент, когда он погиб, мы с ним уже давно не встречались и подавно не дружили. А за пару дней до этой аварии мы очень сильно повздорили, потому что мало того, что он всё время меня преследовал и никак не оставлял в покое, почти в той же мере, как и Джесан Чонгука, так в тот вечер он еще и вломился ко мне домой в дрова пьяный. Весь тот вечер, уже после того как я обработал себе все ссадины и напился обезбола и успокоительного, его дружки трубили мне на телефон, в соц.сетях — везде. Писали, как ему плохо и о том, какое я ужасное создание. Какой я бессердечный и равнодушный, потому что не принял его. — Джин старался держаться с улыбкой и задором в голосе. Он уже отпустил все прошлое — его мог напрячь только пристальный и пугающе спокойный взгляд Юнги. Напрячь, потому что Джин не понимал какие эмоции в нём читаются. Беспокойство? Тревога? Эмпатия? Или, боже, только не это, но жалость? — Один из них писал мне, что обязательно испортит мне жизнь, если представится случай или если его настроение испортится. — всё с той же спокойной улыбкой на лице продолжал Сокджин, скрывая подрагивающее колено под столом. — Но я уже на тот момент заебался настолько, что просто не мог воспринять это всерьёз. Ни угрозы, ни манипуляции — на меня уже давно ничего не действовало. Но тем не менее, когда я уже садился на поезд, имея за спиной этот ярлык уебка, который «якобы довел человека до суицида», перед тем как наглухо заблочить все уведомления, я увидел одно — от того самого, что угрожал испортить мне жизнь. Он писал, что «если бы Тао был жив, то он был бы рад видеть то, какую шутку сыграли с тобой эти совпадения.» — Он прямо так и написал? — Да, Юнги-я. — Но ты ведь мог использовать это, чтобы оправдаться хотя бы перед мамой, потому что, ох, чёрт, хён, я очень поздно говорю тебе это, да и тебе это уже давно не нужно, но ведь он прямым текстом сказал тебе, что ты не виновен. Блять, хён… — Юнги-я, я не хотел тогда оправдываться. Мне было настолько ужасно, и я понимал, что я выгорю к хуям, если дам этому дерьму меня склонить туда, куда меня хотели склонить все те люди. — Это настолько несправедливая ситуация, что я даже не знаю, что сказать. Но я очень хорошо знаю, что ты чувствуешь, хён. Знаю. Слишком хорошо. — И теперь ты понимаешь, почему я долго не посвящал тебя в подробности? Юнги-я, ты был тем самым человеком, за которого я ухватился, оставляя за собой гору всей той боли. Я хотел, чтобы здесь, в Сеуле, рядом с тобой и остальными, я был частью вас, а не обузой с тонной проблем или приложением на фоне. И Чонгук, я уверен, чувствует все то же самое, когда закрывается от Хосока или кого-то еще из нас. Юнги зачем-то накрыл своей рукой руку Сокджина, отчего последний за секунду прекратил говорить, лишившись этой способности. — Хён, в ту минуту, когда ты сидел и плакал в костюмерной, я почувствовал, что ты нуждаешься в защите. А сейчас, когда ты рассказал мне о том, что тебе пришлось пережить три года назад, я снова убедился в том, насколько я восхищаюсь тобой и тем, как ты силён. И я понял в очередной раз, что ты нуждаешься в защите потому, что ты всегда защищал себя сам. Ты всегда говоришь о том, что хочешь защитить Чонгука от дерьма со стороны Джесана, потому что знаешь, как тяжело не иметь этой защиты. Я искренне хочу помочь тебе каждый раз, когда чувствую, что ты в этом нуждаешься, но зачастую я боюсь переборщить и показаться навязчивым, а главное боюсь тебя своей настырностью как-то задеть. Но теперь, раз уж ты поделился этим со мной, решился на это и переосилил себя, то я могу тебя уверить, что я всегда готов помочь тебе и защитить. Джин, почему твои руки дрожат? Юнги это чувствовал и словно намеренно не убирал свою руку с руки хёна. Он поглаживал пальцами костяшки и запястье Джина, выводя линии будто бы точно по контуру жилок и вен. —Я всегда буду на твоей стороне, Джин-хён. И, будем считать, что это мое желание в Канун Рождества — я хочу, чтобы ты постарался справиться со своим страхом показаться слабым. — Тогда пообещай мне кое-что в ответ, Юнги-я. — Я тебя слушаю. — Пообещай, что поможешь мне преодолеть этот страх. — Я обещаю тебе. End of flashbacks.