Пристанище / Heart(h) and home

Jungkook's flashbacks.

First flashback. 1 сентября 2014.

Song: used before — dacdplays

You lose your mind I’m losing time I swear I’ve tried But now I’ve died

Еще никогда в свой день рождения Чонгук не чувствовал себя таким напряженным. Даже вполне теплая и сухая погода на улице ощущалась мерзко-сырой из-за неуютного, витающего где-то в желудке чувства, несмотря даже на то, что Чонгук сейчас не был на открытом воздухе. Уже долгое время юноша не ощущал тепла в этой трешке, где жил его парень Джесан, а теперь это чувство снова объявилось. Объявилось внезапно, именно в этот день. Чонгук уже даже не мог проклинать этот факт, он только одно знал — это не к добру. В купе с чувством тепла тревога вырисовывала какой-то непонятный для него феномен в его собственном восприятии этого дня. Время уже было достаточно позднее. Весь день Чонгук провел вместе с Джесаном: после полудня они пошли по магазинам, потому что Джесан настаивал на подарках в виде всяких милых, но, блять, дорогих безделушек, затем следовал ужин в ресторане итальянской кухни (которая уже приелась), а завершили они свой досуг прогулкой по медленно засыпающему Сеулу на машине Джесана. И весь этот день, по сути своей праздничный, Чонгук ощущал, что не наслаждается уединением с Джесаном. Словно был кто-то третий, нет — что-то третье. Что-то лишнее.       После очередных и так непрекращающихся упреков Джесана насчёт того, что Чонгук не отрубал уведомлений, отвечая на звонки с поздравлениями, внутри Чона что-то шевелилось. Абсурд ведь? Еще какой. Детские капризы Джесана, звучащие как «мне казалось, что мы будем только ВДВОЕМ сегодня и что ты попытаешься хоть как-то этому поспособствовать», вызывали у Чонгука желание закатывать глаза бесконечно. И, кроме того, делать это демонстративно. Надо же, обычно такой смелости Чонгук себе не мог позволить. Но ведь это его день рождения, который пытаются превратить в непонятный акт играющего в театре (в цирке) чувства собственности. Гук с отягчающей тоской оглядывался в прошлое — в тот же свой день рождения год назад, и не мог не думать о том, что уже тогда он падал в эту бездну бесконечной тревоги, неразберихи и самокопаний. А еще не мог не сравнивать то, что прошлый Чонгук и нынешний Чонгук — совершенно разные. Конечно, у него остались все те же друзья: брат, хёны, его небольшая, но тесная компания одногруппников. Да и Джесан все ещё был с ним, но почему-то теперь, произнося это предложение в своих мыслях, Чонгук чувствовал себя очень дискомфортно.

——————

» — Юнги-хён, я так хочу задать этот вопрос тебе. Я не могу понять почему, когда я рядом с ним, я начинаю так много загоняться? — Потому что ты теряешь себя под его влиянием. Я не знаю почему ты спрашиваешь об этом меня, Чонгук, потому как сам твой вопрос является ответом на многие твои загоны. Вернее не вопрос, а сам факт возникновения его в твоей голове.»

——————

Лишь оглядываясь назад, Чонгук начал понимать то, как вопрос может быть ответом. «Почему так происходит?» Задаваясь этим вопросом все чаще, Чонгук приближал себя к сути ответа. » Я вообще не должен спрашивать себя об этом — и для этого не должно быть поводов.»        Получив сообщение от Хосока о том, что завтра все в силе, Гук не смог сдержать тёплой искренней улыбки — завтрашний день для Чонгука будет по-настоящему праздничным, поскольку хёны с братом устроят локальную пирушку, от которой Чонгук не мог и не хотел отказываться. Наивно желая поделиться радостью с Джесаном, Чонгук сразу же подскочил с дивана и направился к барной стойке, за которой его парень сидел, потягивая из бокала абсент. Почему наивно? Потому что Джесан не умел разделять эмоции Чонгука, если сам не являлся причиной их проявления. — Брат написал, что завтра все состоится. Я наконец увижу хёнов, ты не хочешь прийти к нам хотя бы на час? Джесан громко прочистил горло. Всем своим видом он продемонстрировал тонну пренебрежения и недовольства, хотя секунду назад выглядел спокойным и доброжелательным. Он не сразу перевёл взгляд на Чонгука, холодно уставившись в окно, к которому буквально через минуту очень медленно подошёл, оставляя своего парня без ответа все это время. Чон вдруг почувствовал, что и так стабильно висящая весь этот день тревога сдвинулась по уровню с мертвой точки и начала медленно расти. Страх накатывал снежным комом — Чонгук на секунду сжал пальцы до хруста в костяшках, чтобы таким образом перетерпеть остроту пронизывающего его напряжения и сдержать все нестабильные порывы своих эмоций. — Так значит ты хочешь завтра уйти к своим хёнам. — Джесан не задавал вопрос, а констатировал факт. Чонгук знал этот тон. Манипуляция. Какие-то пару-тройку месяцев назад может ещё и сработало бы. Но не теперь. Теперь это не прокатит. — Да. Я же сказал, что сегодня я праздную с тобой, завтра — с ними. Причём ты сам хотел, чтобы мы провели время вместе отдельно. — Чон тоже констатировал факт, показывая, что выучил эти многоходовочки и что Джесану его никак не уколоть. И последнему, как и ожидалось, не понравилось, что Чонгук не поддавался его провокациям. — Не надо напоминать мне об этом. Я прекрасно свои слова помню. — Я разве не могу вслух констатировать факты, Сан? Но Джесан всегда пропускал мимо ушей попытки Гука защищаться и его заявления о том, что Чон не хуже своего парня ни в чём и что права у них одинаковые. — А меня ты зачем зовёшь? Для галочки? Ты же знаешь, что твои хёны меня на дух не переносят. Издеваешься надо мной? — Дурак совсем? Они бы могли выпить вместе с тобой по случаю моего дня рождения, потому что я им не безразличен. — Очень интересно почему ты цепляешься за то, что ты не безразличен кому-то, кроме меня. Чонгук растерялся — Джесан все-таки смог его уколоть. И так подло, что Чонгук мгновенно начал вскипать, а Джесан продолжал безжалостно играть на его нервах, лишь бы добиться желаемого. — Сколько там у тебя этих приятелей? Шестеро, кажется? Ай, блять, не важно. Важно то, что ты мне дороже, чем им шестерым вместе взятым. — Ага, это из разряда «ты никому, кроме меня, не нужен»? Опустишься до таких заявлений, Джесан? Джесан резко развернулся лицом к Чонгуку, громко ударив ладонями по подоконнику. Встретившись с ним взглядом, Чонгук сжал челюсти. Гук удачно защитился, уколов Джесана в ответ, а последний был явно не готов к такому ходу. Ранее выпитый абсент уже и так блистал искорками в его прищуренных глазах, а теперь Чонгук подогрел еще и огонь и так нестабильных эмоций Джесана из-за градуса в его крови. И у последнего окончательно развязался язык. — Да что ты знаешь о своих хёнах? — пререкался Джесан, — Кто они вообще такие? Тот поехавший музыкант-недокриминал-горе-баскетболист, к которому ты так яро прислушиваешься и который крутится с тем парнем со смазливым лицом? Намджун, которого ты всего год знаешь, но при любом случае ставишь его в пример для того, что на него ровняться, глупый? Или же может те два отбитых танцора, которые всем глаза на каждой движухе мозолят? В висках Чонгука начало стрелять, ладони начали потеть, а тело кинуло в жар. Он был зол, зол на Джесана за эти слова в адрес хенов. И обижен на самого себя за то, что позволил ему и дальше поливать старших дерьмом, пока почему-то сдерживал выходящих из себя бесов. — Следи за языком, Джесан, они и тебе хёны. Имей хоть какое-то уважение. — И что теперь? Кто они вообще такие? Чего они добились, что ты к ним так липнешь?

——————

» — Не бойся защищать себя, когда это необходимо, Чонгук-щи. — А если я ненароком раню сильнее, чем ранили меня, Джин-хён? — Не жалей об этом. Ведь если тебя уже вынудили защищать себя, то сделали это точно без какого-либо сожаления. »

——————

      Чонгук когда-то писал доклад по психологии на рандомно выданную преподом тему, которой оказалась такая вещь, как «состояние аффекта». И сейчас Гук думал, что над ним нависает вполне себе масштабное подобие этому состоянию. Потому что, после слов Джесана о хёнах, в Чонгуке, как по щелчку пальца, как будто что-то изменилось — желания контролировать ситуацию и не вестись на провокации словно и не было изначально. На лице Чона буквально было написано, что ещё чуть-чуть, что ещё хотя бы одно полешко от Джесана в этот и так разгоревшийся огонь, то все — невменяемость. Но нет. Чонгук смог выдержать этот порыв эмоций, хотя понимал, что был близок к грани. Очень близок. А самое страшное то, что это хорошо понимал и Джесан. — Или ты хочешь сказать, что можешь назвать другом или кем-то духовно близким тебе своего брата? Чонгук, неужели ты настолько не замечаешь, как он пытается откреститься от тебя? Вместо того, чтобы заниматься собой, ему уже столько лет приходится приглядывать за тобой. Не отрицай этого. — Идиот, ты хоть сам понимаешь, что несешь, Джесан?! — Судя по тому, как остро ты реагируешь, я говорю правду. Чонгук понимал, что сейчас ему лучше уйти подальше от Джесана, чтобы не создать проблем. В груди все сдавило от обиды и от осознания эгоистичного поведения человека, который, как Чонгук считал, не способен вести себя НАСТОЛЬКО небрежно. Даже в день рождения Чонгука Джесан позволял себе манипулировать чувствами Чона, чтобы подстроить его настроение под себя. Чонгук почувствовал, что выдержки и терпения, накопленных за долгое время этих эмоциональных американских горок, у него не хватало, а параллельно накопленная обида почему-то все никак не выходила наружу — от этого осознания Чонгук решил сразу же помочь себе, чтобы от ядовитой несправедливости, нарастающей боли внутри и слабости не начало темнеть в глазах. Ему стоило лишь задать себе направление в сторону спальни, чтобы забрать свои вещи, как вдруг ноги понесли его сами, готовясь вывести его прочь из этой квартиры. Но в планы Джесана уход Чонгука не входил. Он преградил Чону дорогу, уверенно встав в проходе (вернее делая вид, что уверенно себя чувствует). И, опять же, Чонгуку было только больнее от того, что Джесан склоняет его подстраиваться под эти планы, а не дает ему спокойно уйти. И сейчас Гук, помогая себе спасти себя самого, шел к тому, что борьба против внутренней боли и такого отношения к себе постепенно укрепляла его броню — Чонгук вдруг осознал, что его больше совсем не волнует то, как Джесан отнесется к данному ему отпору. А когда твоя броня, примитивно называемая похуизмом, крепчает, это придает тебе еще и смелости.       Вспоминая то, как остроумно давал отпор людям Намджун, как Джин и Хосок искусно умели спорить и то, как смело выражался Юнги, когда на горизонте кто-то пытался вставить свое ненужное мнение, Чонгук подумал, что, кажется, уловил этот рефлекс от хёнов и тотчас воспроизвел его. — Уйди нахуй, Джесан. Пропусти меня. — выдал Чон прямо в лобовую вставшему перед ним Джесану. — Ничего себе, как мы заговорили. Тогда может скажешь мне какого хуя ты так себя ведешь, Чонгукки? Даже никак не оправдаешь свои глупые действия? — Джесан выставил руки в пространство прохода, чтобы удержать свою позицию и уж точно не дать Чонгуку пройти. — Мне не в чем оправдываться перед тобой. Лучше пропусти меня. Когда более прямого ответа, чем надменная лживая улыбка, от Джесана не последовало, Чон попытался пойти напролом, без лишних движений. И это вогнало Джесана в еще больший ступор, ведь он думал, что Чонгук больше не будет пытаться. Чонгук не ожидал, что в таких случаях пассивная агрессия у Джесана перетекала в активную. Светловолосый буквально вытолкнул Чонгука прочь к гостиной — подальше от двери в спальню. Но Гук легко держался на ногах, хоть и не мог предугадать, что Джесан начнет агрессировать в открытую именно сейчас. Страх хоть и накатывал, но Чонгук научился пересиливать и терпеть это чувство, поэтому он знал, что сможет защититься. — Я могу тебе перечислить В ЧЕМ ты должен оправдаться, Чонгук. Могу перечислить ПОЧЕМУ и КАК ты должен это сделать. И только теперь он в действительности осознавал, что страх помогает защищаться намного более эффективно, чем похуизм. Безразличие ему пришлось выстраивать долгое время, мысленно возводя тяжелую бетонную стену вокруг себя. А страх за несколько минут поглотил его, ведь на втором повторившемся «должен» Чонгук снова словил небольшой звон в ушах. И теперь он понял, почему чувство тревоги изначально мешалось с каким-то непонятным ощущением теплоты. Это был голос его предчувствия, намекающий: «Так не должно быть, лучше уходи». Но Чонгук ведь не понимал намеков. Или, возможно, он устал, и настолько, что не хотел ничего слушать и понимать. А, возможно, слушал, но не слышал. Из-за последней мысли он в одну секунду сравнил себя с самим Джесаном и тут же проникся отвращением к самому себе. Но вот сейчас, когда Чонгук в шаге от потери равновесия после толчка в сторону дивана, он все же слышит, как Джесан пытается снова склонить его. И теперь Чонгук не проигнорирует. Не пропустит этот удар. Макне сразу же задал себе направление вперед, чтобы оттолкнуть Джесана подальше, обезвредить его и наконец уйти отсюда, хотя бы попытавшись забрать вещи. Светловолосый хоть и не уступал Чонгуку в росте, но по комплекции проигрывал. Однако Джесан все равно смог перехватить Чонгука, машинально среагировав, схватив его за веревочки от черного худи и притянув к себе ближе. Гук давал парню отпор, пытаясь больно надавить на ему руки и отпихнуть от себя. — Я перечислю, а ты это сделаешь. Иначе ты меня потеряешь. Чонгук ощущал, как затянулся капюшон на нем из-за веревочек и как неприятно давил ему на плечи. Гук из принципа не разрывал зрительный контакт с Джесаном, хоть его оленьи карие глаза и бегали от тревоги, картинка перед глазами темнела, а от напряжения на лбу вздулась венка. А когда вместо веревочек от капюшона худи шею Чонгука обвили и сжали татуированные длинные пальцы Джесана, он больше не слышал ничего, но через какое-то время внезапный прилив сил помог Чонгуку высвободиться от хватки его парня. И только сейчас, утопая в обиде, злости, тревоге, отвращении и глядя в безумные глаза его парня напротив, Гук вдруг заметил, что «мой парень» стало звучать в его голове как-то искаженно. Без сомнений, искаженно, по-другому. Неужели, это конец?

song: deep end (slowed) — foushee

— Ну тогда потеряйся уже и дай мне пройти. И у Чонгука получилось пройти — он успел, потому что Джесан стоял, как прибитый к земле, и не шевелился порядком пяти секунд. Гук не оглядывался — схватил куртку и сумку, однако теперь выход ИЗ спальни стал проблематичным. Колючие, полные тревоги и гнева глаза Джесана были устремлены прямо в помутившиеся чонгуковские, но Чонгук не видел перед собой ничего. Ощущение удушья отдавалось неприятным осадком в кадыке, мышцах шеи и челюсти. Тяжелая куртка из рук упала на пол в ту же секунду, стоило Чону ощутить присутствие Джесана в метре от себя, а среагировать Чонгук не успел и у него не получилось избежать новой хватки. На этот раз за запястья, которые Чонгук пытался освободить, сопротивляясь Джесану и отталкивая его. — Ты не можешь поступить так со мной, Чонгук. — ядовито и жалобно проговаривал Джесан, прислоняя губы к напряженной и покрасневшей от надавов шее Чонгука. А последний был готов закричать от упадка сил и все более нарастающего желания сбежать. Джесан врал ему, манипулировал, вертел им, как вздумается. И Чонгук знал, что если поддастся этому и сейчас, то снова запустит это колесо сансары из череды тревог, боли, токсичности и невозможности дышать свободно. Ему хватило с лихвой этого всего. Настолько, что он даже не уследил, как пришёл к тому, что наконец решился сбежать от этого. Запястья сводило от боли, а перед глазами стояла пелена слёз. Джесана получилось оттолкнуть, с криком дав волю всей силе, что у Чонгука была. Светловолосый отклонился в сторону дверного косяка, но смог удержаться на ногах. — Ты больше не будешь указывать мне, как я могу поступить, а как не могу, Джесан. Я больше не могу так. В моей голове не стыкуется то, как ты говоришь мне, что любишь меня больше всех тех, кто есть в моей жизни, а потом тут же берешь и сдавливаешь мне глотку! Пощечина, прилетевшая от Джесана, заставила Чонгука прекратить говорить всего лишь на секунду. — Заткнись нахуй! Я не верю в то, что ты ставишь под сомнения мои чувства. Тебя какая псина укусила? Одна из твоих хенов или одногруппников? Чонгук тут же ответил ему такой же, но еще более сильной пощечиной, которую Джесан воспринял очень остро и снова взял Чонгука за руки, стараясь сковать его движения. — Ты полный ублюдок, Сан. Лживый, слабохарактерный и жалкий ублюдок! Все твои слова никаким боком не относятся к твоим действиям, а то, что называешь любовью — полное дерьмо. — Нет, заткнись, заткнись, заткнись! — захлебываясь в собственных слезах, Джесан снова потянулся руками к шее Чонгука, прижав его к стене. Чонгуку было тяжело дышать, губы трескались, а ноги подкашивались, но он продолжал сопротивляться, и в какой-то момент одна мысль в его голове спровоцировала тот самый щелчок, что хоть на миг, но обновил все его силы. Из-за него Чонгук смог освободиться от хватки, ударив Джесана в живот и оттолкнув от себя. Чонгук никогда никого так сильно не бил. Даже когда Джесан распускал руки, так же хватая Гука за запястья и сковывая его движения, Чонгук либо поддавался, либо отстранялся, не применяя губительную силу. Сердцебиение было настолько быстрым, словно Чонгук только что пробежал марафон и занял призовое место, а картинка перед глазами была мутной от происходившей в голове вакханалии и от колющего ощущения нехватки дыхания. В спешке потянувшись за лежащей на полу курткой Чон не смог устоять на ногах и запнулся о свои же массивные ботинки, а Джесан все также отчаянно пытался удержать его, а во взгляде его читалось, что первое, что ждёт Чонгука, если тот поддастся, это урок за все, что сегодня было, в виде унижения. — Ты очень пожалеешь за то, что ударил меня в живот. — Ты никогда не задумывался и уж тем более не жалел о том, сколько дерьма ты сделал и сколько боли мне причинил. Мне в сравнении с тобой совершенно не о чем жалеть. Отпихнув от себя руку Джесана и прописав ему еще один удар по лицу, Чонгук не ожидал получить в ответ падение и прижатие к полу. Нет, сил уже совсем не осталось. Ужасно больно, везде, где только можно. Почему все заканчивается именно так? sound: Vasily Kashnikov— Window To The Past       Покидая квартиру, Чонгук слышал за спиной отчаянные слёзные крики «ненавижу тебя», «ты причиняешь мне боль», «я не позволю тебе просто так уйти», и чувствовал с каким треском они разбивались о мнимую выстроенную стену. Невидимую стену, стоящую на боли, эмоциональной нестабильности и сбоях психики. Чонгук шёл домой пешком, зная, что Хосок сейчас все ещё на работе и что их квартира совсем пуста, а значит не будет лишнего беспокойства со стороны старшего, если вдруг он заметит следы надавов и покраснения на чонгуковских запястьях, шее и костяшках. Время 22:44, а дата все еще 1 сентября. Те же числа, что написаны на маленькой бирочке, вложенной в крохотный голубой браслетик, вероятно, все еще хранящийся на дальней полке — в потайном уголке большого шкафа в родительском доме. Время, когда Чонгук родился. И сейчас он тоже, как будто бы снова родился. Он ещё этого не понимает, но уже близок к этому осознанию. Перед его глазами сейчас пелена из слез, которые не могут стечь вниз, даже если приложить усилия, словно застывшие, а также из-за которых огни ночного Сеула, расстилающегося вдоль (да, черт возьми) величественной мостовой реки Хан, стали выглядеть ещё более завораживающими. Но ни это, и даже ни то, что на улице стало слишком холодно, не смогло вытащить Чонгука наружу из его мыслей. Мыслей, поглощающих его. Мыслей, из-за которых ноги автоматически вели его в сторону дома, прочь от всего вокруг. Мыслей, среди которых были только одни лишь болезненные воспоминания. И один лишь вопрос. «Это то, что должно было произойти?» Чонгук осознал это только сейчас, когда увидел, с чем остался, оторвав от себя Джесана. Он остался наедине со своими ранами. Он не считал этажи, пока поднимался к двери квартиры. Из бездны мыслей его выгнала стоящая рядом с нужной дверью фигура постороннего, которую Чонгук узнал только когда поднял глаза. Тэхён. Он улыбался, держа в руках украшенную большую подарочную коробку. — О, привет, Чонгук. С днём рождения. Чонгук остался наедине со своими проблемами. Но никогда не оставался одиноким. И сейчас не исключение. Но. Боже. Лучше бы он сейчас остался один. И не потому что был не рад хёну, приехавшему ради Чонгука в позднее время. А потому что не хотел, чтобы сейчас его самого кто-то видел, потерянного, осклабленного, с трясущимися руками и тревожно бегающими глазами. Чонгук на самом деле никак не ожидал увидеть Тэхена. Голова младшего была пуста и остаётся таковой, но он ни в коем случае не покажет этого хёну. Он даже себя был готов обманывать, лишь бы не заставить старшего переживать. Ведь это последнее, чего Чонгук сейчас хочет. В благодарность за поздравление Чонгук лишь кивнул, стараясь избегать взгляда хена и пряча за частным морганием тревожный взгляд. Гук думал, что у него прекрасно получится вести себя непринужденно. Ведь это было отработано на Хосоке, который хоть и видел нервные срывы, истерики брата, но не видел всей сути. Чонгук скрыл ее, и ему приходилось это делать каждый раз, даже в ответ на попытки брата до неё докопаться, только ради того чтобы спрятать всю свою темноту внутри, которая уже давно сгустилась с течением всего этого продолжительного пиздеца. — Что ты тут делаешь в такое время? — спросил Чонгук, скрывая дрожащие губы и одергивая себя каждый раз, когда самоконтроль хоть на секунду подводил его. — Жду когда мне откроют дверь. Мы с Хосок-хеном договорились, что я привезу подарок для тебя. «Ключи, надо достать ключи» — Чонгук просто пялился на дверь до того пока не начал повторять это в своей голове. «Соберись, черт возьми, приди в себя.» Чонгук ударил себя по щеке и только через секунду после понял, что сделал это наяву. «Вот дерьмо.» — Что такое? Чонгук чуть не умер, ощутив то, с каким подозрением его оглядел Тэхён. — Да ничего, я- забыл Хосоку напомнить, чтобы он предупреждал, если задержится на работе. Тебя он видимо как раз забыл предупредить… «Черт возьми черт возьми» — И поэтому ты себе пощёчину прописал? — Я от Джин-хёна понабрался этого… — Чонгук постарался отвлеченно посмеяться, но актерских навыков от Джина он уж точно не набрался, тут даже мельком мнить о себе нечего. — Чонгук-щи, но это ведь не то, чему нужно учиться у него. Старший улыбнулся своей квадратной улыбкой, теплоту которой Чонгук умел ощущать даже спиной. Но не отлегло. Потому что, вытянув наконец из кармана ключи, Чонгук обратил внимание как предательски (все ещё) трясутся его руки, контрастируя и вообще никак не стыкуясь с его наигранно-нейтральным выражением лица и голоса. «Хен, пожалуйста, если ты увидишь, то ничего не говори.» Или нет? Потому что молчание навело на Чонгука ещё большую панику.       Зайдя в квартиру, Чонгук сходу выпалил автоматически сгенерированное и вполне удачное: «Будешь чай?» — Да, но при условии, что ты откроешь подарок не при мне, а желательно вообще утром. — Я думал, ты останешься. Поздно ведь уже. «Чонгук что же ты блять творишь?» Гук хотел побыть один, но какая-то часть его боялась в очередной ебаный раз оставаться наедине со всем ядовитым грузом его накопленных загонов и собственных мыслей. Он не понимал, почему сказал это вместо того, чтобы просто согласиться. Не понимал, почему не признает того, что хочет, чтобы Тэхен остался и просто был хотя в соседней комнате. — Все таки гостеприимства у вас, у Чонов, хоть отбавляй. Иначе кто кроме вас с порога будет заявлять о просьбе переночевать? Так уж и быть, я тогда пойду кину рюкзак в той темной гостевой спальне. Подарок не трогай! «Он же не заподозрил? Он же не посчитал странным то, что я заикнулся о ночёвке?» Чонгука напугало, что ледяная вода не ощущалась таковой, пока он второпях умывался, стараясь хоть как-то смягчить эти мучения, эту панику, этот хаос, что творился внутри него сейчас. Что ему делать? Он не понимает, что его подсознание и организм творят с ним. Он пытается противостоять им, чтобы не стало хуже, не осознавая, что ему не нужно бороться с собой. — Чонгук, Хосок мне тут написал, извиняется, что не предупредил и говорит, что скоро вернется. Ты где там? Хён ждет на кухне и Чонгук незамедлительно направляется туда. Хотя все еще ведет эту внутреннюю борьбу в себе, не желая даже попадаться кому-либо на глаза. А тем более Тэхёну, который пришёл в такой час ради одной только галочки «передать подарок в час рождения». Не потому что обстоятельства требовали, а потому что он сам так хотел. Хотел, чтобы Чонгук получил свой подарок вовремя. И этот факт был стимулом для Чонгука бороться с собой дальше. «Я не дам ему даже подумать, что я не в порядке.» — Ви-хён, хочешь чай с жасмином? А еще у меня есть карамельные маффины с яблоками, их Намджун для нас с Хосоком покупал, еще остались. Здесь, вот, в коробочке. — Гуку нравилось заботиться о Тэхёне и упиваться тем, что он обязательно примет эту заботу, ведь Ким безумно любил карамель, яблоки, маффины и жасмин. А особенно чай с жасмином. Но улыбка на лице у младшего напоминала улыбку лжеца, и очень выдавало то, с какой силой из себя он тянет эту заботу. Под воодушевленный рассказ Тэхена, ожидающего свой чай, о символизме того, как важно дарить подарок во время рождения, Чонгук чувствовал, что его притоворство имеет свой предел. Он проклинал тот факт, что ему приходится сейчас строить из себя кого-то, кто хорошо отметил свой день рождения, а не себя. Но по-другому никак. Нужно было бороться, ведь «цель оправдывает средства» — думал Чон, а целью было не дать хену поводов переживать. У Чонгука уже давно было развито отвратительное качество — молча брать и делать то, что изнуряет, истощает, наносит сильный урон ему самому. Собственно, это качество и есть подарок для Чонгука. Подарок от Джесана. На этот день рождения, на все последующие и некоторые прошлые. Подавая чай на стол, Чонгук проследил, что закрыл рукавом руки. Он натянул до пальцев рукава, спрятав отметины так, чтобы они были совсем незаметны. Он чувствовал изучающий взгляд Тэхёна. Всем телом. Всем своим нутром. Этот взгляд был очень тщательным, но отвратительно мягким. Эта мягкость просто сводила с ума, ведь Чонгук, спотыкаясь о нее, не мог судить о точных мыслях хёна — не мог их прочитать. Но то как часто Чонгук зачем-то (он сам того не понимает) поглядывает на часы уже должно было давно смутить Тэхена, однако последний не подавал никаких признаков подозрительности. Чонгук максимально терялся от неведения и все той же тревоги — черт, в своих глазах он уже давно бы выглядел параноиком. Чонгук стоит у раковины, отмывая разящий жасмином маленький железный заварочный чайник. Его мысли настолько беспорядочны, что он совсем забыл о том, что перед контактом с водой он автоматически закатал длинные рукава до локтей. Или не обратил внимания, потому что все равно был в перчатках. Важно было не это. — Как тебе чай, хён? — Чонгук на секунду обернулся, чтобы удостовериться, что старший оценил сделанный для него чай.

song: NF — You're special.

А Тэхён молчал. Он смотрел на Чонгука, стоявшего к нему теперь уже полубоком, не меняя позы и даже не моргая. Смотрел все тем же взглядом, с неизменной пугающей мягкостью и сосредоточенностью. — Почему ты молчишь, Ви-хён? Чонгука кидает в жар. «Нет, нет, нет.» — Чонгук, ты какой-то странный. — Нет, все хорошо. «Бесполезно.» — Чонгук, покажи мне свои руки, пожалуйста. Чонгук не мог его ослушаться. Он не смог противостоять дальше, словно забыв об этом на мгновение. Или же все еще пытался оградиться, протянув Тэхёну свои руки, одетые в перчатки, считая, что это прокатит. — Вот, что-то не так с моими руками, хён? — А без перчаток? Сними, пожалуйста, перчатки. Глупый Чонгук. Он замирает на секунду, все нутро вдруг ушло куда-то в пол. Но он все же слушается. Сопротивляться сил больше нет. Он признал. Остались, видно, только силы на обман. На самообман.       Он медленно снимал перчатки, словно намеренно пытаясь поймать себя на мысли остановится и одернуть себя — выдумать новую причину не демонстрировать это. Но вот он уже протянул свои жилистые, исхудавшие, покрытые синяками и отметинами от чужой жестокой хватки руки. Они дрожали, дрожали вместе с губами Чонгука. Его взгляд по прежнему был затуманен тревогой, но он не мог отвести внимание от того, как старший изучал его запястья глазами и подушечками пальцев. Руки Тэхена были теплыми, большими и худощавыми, а пальцы длинными и осторожными. Таким же осторожным был и его взгляд. Но вот только теперь Чонгук поймал в этих глазах какую-то эмоцию. И начал плакать. Навзрыд. Без остановки, стискивая свои зубы. Он увидел в глазах своего хена вину. И понял, что проиграл. Самому себе проиграл, не выдержав всего что на него свалилось. «Что же ты наделал, Чонгук» — звучало в голове макне даже тогда, когда старший стиснул его в своих утешающих объятиях. Звучало и контрастировало с глубоким баритоном старшего у уха. — Ты защищал себя. А это самое главное. У тебя получилось, Чонгук, ты со всем справился. Тэхён все понял. Без лишних слов и объяснений. Ему не трудно было догадаться чьих рук дело все эти отметины и синяки, а так же надавы на шее Чонгука. Слезы сами вытекали, не давая младшему фокусировать взгляд. Ранее сдержанный ком в горле оставил болезненное ощущение внутри. Или это все ещё от удушья шея болела? Хён успокаивал Чонгука, приглаживая его по затылку и обхватив подрагивающие плечи. — Я так жалок, Ви-хен, так жалок. Прошу тебя, прости. Я не хотел снова быть проблемой и обманывать не хотел, я- — голос Чонгука срывался после каждых всхлипов и становился более нестабильным от продолжительных слез. — Ты никогда не был проблемой, Чонгук. Все твои друзья за тебя переживают, но никогда не теряют в тебя веру. Я никогда ее не терял. Я знал, что ты сможешь защитить себя. — Хен, это больно, постоянно бояться обременить вас своими проблемами. Я не знаю что мне с этим делать. Почему все так кончилось? Я чувствую себя настолько слабым и ничтожным. — Самое страшное было бы если бы ты не испытывал ничего, даже этой слабости. Пустота внутри после всего, что ты пережил, означала бы, что ты потерял самого себя. А сейчас ты здесь, ты плачешь от усталости и боли, потому что потратил свои силы не зря, ведь ты защищал себя. У тебя ещё есть шанс чувствовать себя хорошо. Все ещё остался шанс почувствовать себя живым. И если тебе будет нужна помощь мы всегда на твоей стороне. Хосок, Намджун, все твои хены — я всегда на твоей стороне. Это всегда будет иметь смысл. Ты смог защитить себя сам, но это не значит, что ты теперь одинок.       В голове Чонгука слова Тэхена очень медленно складывались в пазл, но со временем этот процесс ускорялся. Чонгук успокаивался, прокручивая в голове все те моменты, когда старшие осторожно и тактично предлагали свою помощь, не залезая под кожу и убеждаясь, что они никогда себе не противоречили, говоря: «ты никогда не будешь одинок, но спасти самого себя сможешь только ты сам». Успокаивался, когда наконец понял, что принял смысл этих слов. Понял он сам этот смысл уже очень давно. Понимал уже тогда, когда кричал в пустоту «спасите меня». Но не принимал. Нужно было кричать: «Ты выберешься, Чонгук, обязательно выберешься.» — Я побоялся признаться во всем сразу. — Но в итоге ты же сказал мне правду. Это уже произошло, Чонгук. Все произошло, и уже нет смысла топтаться на этом.       Чонгук не станет прежним — понятно и дураку. В его памяти провалами отпечатаны сотни ситуаций с Джесаном как близко, так и отдалённо напоминавших сегодняшнюю. Провалами, потому что все они были эмоционально тяжелыми, отчего образовали в голове хаотичный валун из множества разных страхов и расстройств, заглушавших способность Чонгука сортировать собственные мысли адекватно. Он теперь будет бояться влюбляться. Бояться привязываться к кому-то ещё. Он это знал, потому что до сих пор, пытаясь перебрать все что в его голове, натыкался именно на эту мысль. «Больше ты не позволишь так с собой поступать.»       Объятия Тэхена продолжали быть такими же утешающими и тёплыми, но вскоре Чонгуку пришлось отпрянуть от этого десерта. Стало легче, и спать уже очень хотелось. Чувство сонливости очень обрадовало Чонгука. Но было бы не то, если бы и Тэхен не добавил свою щепотку радости. — Спасибо, что открылся мне, Чонгук. Этот хен и правда особенный. Чонгук подметил его в своей голове при первой встрече, как собеседника выбирал всегда почему-то его, выделял его. И всегда думал над его словами о том, что Тэхен хотел бы в действительности открыться кому-то только постепенно, и только когда эта постепенность будет взаимна. Словно на весах. Чонгук отзеркалил квадратную улыбку напротив и понял для себя ещё кое-что. Он действительно особенный. — Это тебе спасибо, хён, за то что не оставил меня.       Время почти полночь. Чонгука одолевало какое-то чувство, пробегающееся по его коже легким теплым ветерком. Оно нравилось ему. Сливаясь с прежним чувством сонливости, это чувство напоминало умиротворение. — Так и должно быть, что мне сейчас стало легче? — спросил младший с надеждой в глазах, устремившихся в темные глубокие глаза напротив, прячущиеся за прядями темно-русых волос. — После того, как сбрасываешь с себя тяжелый груз, продолжая идти дальше, всегда наступает второе дыхание. — Тэхён отвечал со всей теплотой тона своего голоса. Чонгук знает, что тело все равно ломит после этого груза. Тэхён тоже прекрасно это понимает. Но теперь Чонгук верит, что справится с этой болью, которая пока отступила. Он очень этого хочет. — Чонгук, а ты не хочешь проверить уведомления на телефоне? — Зачем, хён? — Просто сделай это, хорошо? Чонгук автоматически игнорирует сообщения Джесана, текст которых уже давно скрыл, что не нервировать себя. На разблокированном экране вообще много уведомлений. Но он понял, что ему нужны конкретно поздравления от хенов, сестры и его самых близких одногруппников.

song: This Side of Paradise — Coyore Theory

Все из них уже повторные, потому что хены и остальные поздравили макне ещё с утра. Но все же решили порадовать его повторно, написав каждый несколько милых слов во время рождения. Некоторые были гораздо позже 22:44 — например брат написал вообще 7 минут назад, но для Чонгука это было не важно. Хосок-и: «Прости братец, что я сейчас не дома, не вместе с тобой. Кто виноват, что наш отец забывает о том, что я маркетолог, а не его секретарь? И вообще я танцор… но это не важно. Я безумно радовался, когда ты появился у нас, и я все ещё не перестаю ощущать эту радость от того, что ты у меня есть. Мы понимаем, что ни я, ни ты — мы оба не идеальны. Но для меня ты всегда мой самый любимый младший братишка, о котором я буду заботиться, как смогу. Плевать, что у меня хуевые дела с этим — я хочу защищать тебя и заботиться о тебе. С днём рождения, Гук-и~ Пысы. Ещё раз извинись за меня пожалуйста перед Тэхеном, если он остался у нас. (Я надеюсь ты предложил ему переночевать!) Скажи, что я привезу вам сырную пиццу и пива, только пусть не злится на меня за мою забывчивость, я замотался ТТ.»       Чонгук улыбался своей фирменной кроличьей улыбкой, показывая экран телефона Тэхену, который всеми силами пытался скрыть своё умиление, вырисовывая на своём лице гримасу вроде: «Я же говорил тебе, я же говорил ты не пожалеешь что проверишь телефон.»       Сообщение от Чимина состояло на 50% из эмодзи солнышек, фиолетовых сердечек и бокальчиков с вином. На остальные 50% — из текста, кишащего комплиментами, планами и словами поддержки. Даже если бы это сообщения пришло под другим номером, Чонгук бы сразу понял, что это от Чимина. Потому что его манеру невозможно было спутать с какой-либо другой. Чимин-щеее~: «С днём рождения, Чонгук-щи! Ты самый лучший донсен, Чонгукки! Самый искренний, самый талантливый, самый старательный человечек! Ты знаешь что твой хен всегда будет тебя защищать и всегда придёт к тебе на помощь, ты только не бойся сказать мне, я горы сверну ради тебя! Желаю тебе всегда оставаться собой~ Мы с тобой ещё столько всего сделаем, столько тусовок и отрывов у нас будет, я не дам тебе соскучиться! Поедем в лучшие заведения, на самые крутые концерты, и все эти вечера будут для нас — для тебя!!! Этот день и этот час тоже твой, но по особенному. Очаровательный кроха свалился на голову Хосоки-хена, маленький, беззащитный, а потом вырос и стал таким громилой. ХААХАХХАХАХ. Ладно, малышуля. Мы тебя очень любим, Чонгук! ~ Ещё раз с днём рождения!»       Не отойдя от реакции на сообщение Чимина Чонгук взахлеб начал читать поздравление Намджуна. Джун-хён: «Помню, как ты сказал мне, что художники и дизайнеры — братья по несчастью, поэтому я хочу поздравить тебя как своего полноправного донсена. Ты можешь конечно меня потом ударить за такие важности-формальности, знаю что ты их не любишь, но поверь, я должен так выразиться. Иначе мне не выразить всего того насколько ты прекрасен и насколько дорог мне, Чонгук. Маты уже давно мне не помогают выразить всего этого. Как хен, я не хочу ничего от тебя требовать, кроме одного — я хочу, чтобы ты желал быть счастливым. Потому что всегда тебе говорил, что только ты сможешь привести себя к этому. В твой день рождения я хочу, чтобы ты вместе со мной думал о том, насколько ты силён и насколько драгоценен. Потому что ты заслуживаешь, чтобы тобой восхищались, как никто другой. С днём рождения, Чонгук-щи. Твой сонбэ и хён — Намджун.»        Макне в любви. Он только спустя секунду после своего довольного писка, сопровождающегося детской улыбкой, понял, почему же Тэхён с него смеётся. Следующим шло поздравление от Юнги. Шуга-хен: «Как же я не люблю ворчать (да, я признаю, что ворчу) в такие моменты, но ты же простишь своего любимого хена? Ведь есть на что ворчать — я не могу сейчас завалиться к тебе, даже будучи в зюзю пьяным, чтобы расцеловать твои чоновские щёки и оторвать твои уши, засыпая тебя поздравлениями. Ты не дома, и будь уверен, я бы тебя в живых не оставил, будь ты там, потому что задушил бы тебя в объятиях, на какие только Мин Юнги способен. Я не люблю выворачивать душонку в переписке, но скажу одно, я действительно готов на многое ради того, чтобы ты чувствовал себя хорошо, и я отдам для этого огромный багаж своих не огромных сил. С твоим днем рождения, Чонгук-щи! Я пьяный в дрова, уж прости. Но спасибо нашему Джин-хёну за то, что он редачит эту кашу из слов и букв.» /ред. Джин: жду не дождусь когда он утром это прочитает, чтобы увидеть всю комедию на его пропитой ебучке./       Теперь Чонгук от души смеялся. Он был слишком польщен словами Юнги, поэтому даже не верил, что все из них писал именно он. Макне уже вырисовывал в своей голове эту дилемму, где Сокджин и Юнги спорят на тему того, ворчит Юнги или нет. Как Юнги отнекивается, а Сокджин, редактируя текст, вписывает эти скобочки, тайно оставляя за собой в этом спор последнее слово. А ещё Чонгук воображает то, как Юнги с утра просыпается и тонет в смущении, желая сделать в следующий раз такую же подлянку Сокджину. Последний, наверняка, такой же пьяный, но в отличие от своего соулмейта (да, Чонгук именно таковыми их и считал), пьяный Сокджин был в состоянии не то, что выдавать связные предложения — машину мог водить (хотя, все равно, лучше не надо).       Сообщение от Сокджина пришло с разницей в 15 минут после сообщения от Юнги. Сокджин-хён: Мой золотой макне, поздравляю тебя с днём рождения! Я немного припозднился, потому что тут один твой хен во всю отмечает твой день рождения, но теперь, когда он наконец отвёл душу, что поздравил тебя, я наконец смогу тебе сказать, что единственный в мире человек, которого ты просто обязан любить — это ты сам. *Потому что ты драгоценен, как и все твоё существование, ведь ты остаёшься собой. Я желаю тебе всегда помнить о том, что ты сияешь намного сильнее и ярче, чем тебе может показаться. Никогда не забывать о том, что со всеми своими загонами, на какие ты раньше жаловался мне, Хосоку, Намджуну или этой алкогольной тучке, которая спит в соседней комнате, ты остаёшься собой. Ты дорог нам таким, какой ты есть. Я уверен в том, что ты преодолеешь все трудности, какие бы тебе не встретились и выжмешь из них все соки по максимуму. Потому что ты Чон Чонгук. Всегда гордящийся тобой Сокджин-хен.»       Чонгука тут же захлестнуло теплотой. Он, задержав дыхание, принялся хвататься за свою мысль, чтобы набрать своё сообщение в общий чат с хёнами, потирая кончик носа, стараясь снова не заплакать, но теперь уже от положительных эмоций. «Спасибо блин, в мой собственный день рождения довели меня до слез ТТ хе-хе. Но если серьёзно, я очень благодарен, что вы были моей поддержкой и опорой — не давали мне утонуть все это время, когда я намеренно себя топил. Спасибо, что оставались на моей стороне. Спасибо, что научили меня любить себя.

Трижды спасибо.»

***

Second flashback 12 сентября 2014.

song: Pluto Projector — Rex Orange County

      Летом год назад, когда Чонгук ещё только готовился поступать в университет, он словно предчувствовал, что его жизнь в 2014 изменится досконально. Не важно в какую сторону — это не суть, важно конкретно наличие самого факта изменений. И вот, 12 сентября. Сентябрьский теплый день, день рождения такого же теплого человека — Намджуна. И это был по счету 12 вечер, когда Чонгук чувствовал себя спокойно, словно был окрылён этим чувством. Его организм все ещё восстанавливался после пережитого стресса, но этот процесс немного ускоряло совместное времяпрепровождение с близкими, как сейчас.       Загородный дом был по осеннему тёплым как по цветам, так и по атмосфере. Большая гостиная, где пахло уютом, сосновыми досками, белым вином и стейком под сладким гранатовым соусом, была наполнена тёплым светом от обожаемых Мин Юнги гирлянд, развешанных на панорамных окнах, и звучанием индюшатины, которую Чонгук отбирал вчера три часа специально для этого вечера, потому Намджун очень любил этот жанр. А так же воздух разбавился громкими разговорами Тэхёна и Намджуна, смехом Чимина и Хосока с очередного каламбура Сокджина и ворчанием Юнги, который туда-сюда бегал с кухни, таская на стол закуски. Вечер только начинался, но воздух вокруг уже обрёл динамику и живые краски хорошего, пускай и скромного праздника. Намджун любил тёплые посиделки с домашней едой и вином. От этого интровертный, но по своему безбашенный Юнги и Хосок, любящий крышесносный отрыв на вечерах, зажгли свои внутренние огоньки, чтобы не жечь, а согревать — они наслаждались ламповым вечером, заботясь о младших и следя за тем, чтобы все отвлеклись от посторонних мыслей. Сокджин открывал новую бутылку вина, а Тэхен с Чимином всюду гоняли с включённой камерой, фиксируя воспоминания. Чонгук счастлив сейчас. В душе и наяву. Ему не важно, отразит ли эти его чувства камера, и не важно, как долго это продлится. Он будет наслаждаться этим сейчас. — Чонгук-а, иди сюда! Как насчёт ещё одного бокальчика? Тэхён, Чимин, отстаньте вы от него! — возникал Сокджин. — Все нормально, хён. Сейчас приду. — Чонгук пытался отделаться от папарацци в лицах Тэхёна и Чимина, которые все никак не могли перестать донимать младшего, пытаясь сделать с ним нормальные кадры, потому что им вечно не нравились какие-то мелочи вроде ракурса или освещения. — Тэ, Чимин-а, я вам тоже налью, если вы его отпустите наконец. Он единственный не сказал тост! — Джин-а, да ладно тебе, как захотят накататить еще бокальчик, тогда и придут. — возник Юнги, устроившись на мягком кресле и раскинув руки на спинку. — Ого, с каких это пор ты обращаешься к Сокджин-хёну без формальностей в присутствии младших? — рассуждал Хосок с уже явными признаками опьянения. Но его рассуждения выглядели так, словно он пытался подловить Юнги на чем-то. А последний в ответ всего лишь закатил глаза и смущенно улыбнулся. Краем глаза Чонгук уследил неоднозначную реакцию Сокджина, которая выражалась в легком подергивании уголков его губ и опущенных ресницах. Черт, эти хёны. Когда были они рядом, Чонгук ощущал что-то непонятное. Между ними что-то творится? Что это может быть? Не похоже на накал страстей. И ведь это «что-то» очень цепляло Чонгука, нравилось ему. Он знал, что отношения между ними двумя очень крепкие, но не в том самом ключе, что отношения между Юнги и Хосоком или Намджуном и Чонгуком. И более того, макне всегда мечтал иметь такие отношения, как у этих двоих, ощущая, что они особенно крепкие и все равно до конца не понимая, что это такое витает между хёнами. Они точно не встречались. Будь это так — они бы обязательно поделились этим, ведь каждый из парней делился новостью, если вдруг вступал в отношения или если происходило что-то подобной важности. А то, что действительно было между этими двумя, было необъяснимо, но нереально привлекательно.       Держа в руках бокал белого вина, которое Чонгук любил намного меньше, нежели коньяк, макне окинул быстрым взглядом хенов, собравшихся вокруг стола. Все стояли, готовясь поднимать бокалы, как на банкете, и ждали слов самого младшего. Чонгук немного волновался, потому что без подготовки ему было тяжело такое говорить, а четко выражать свои чувства он умел только непроизвольно. Чимин давал ему совет — говорил, что нужно прислушаться к своим настоящим чувствам и сморозить все, что в голове, и Чонгук решил довериться хёну. — Намджун-хён… — Боже, Гук-и, расслабься, ты как будто в армию его провожаешь. — Хосок прервал момент, сорвавшись на смех. Но Юнги быстро его одернул, дав Чонгуку продолжить. — Хён, я правда не знаю, что я должен сказать и зачем мы вообще заморачиваемся с тостом. Я правда всегда стараюсь выражать своё уважение и любовь к тебе в обычное время. Хоть у меня и не всегда получается, но ты настолько дорог мне, что я готов стараться сколько угодно, чтобы ты почувствовал мою отдачу. Ты невероятный человек, ты стал моим первым примером для подражания. Ты особенный для меня, потому что ты как будто бы слышишь мои мысли. Твоё присутствие ощущается намного сильнее, чем тебе кажется. И, пожалуйста, сделай так, чтобы это не прекращалось. Восторженный возглас Юнги и сокджиновское «боже, это наш макне», слились со смехом Чимина и Хосока и шумной улыбкой Тэхёна. Бокалы прозвенели, и только один из них не спешил быть испитым. Намджун освободил руки, чтобы обнять своего донсена. — Я так горжусь тем, что ты честен с собой и своими чувствами. Я чувствую твою отдачу, и лучшее, что ты можешь сделать, это просто оставаться таким, какой ты есть. — Ким, наверное, прослезился. В любом случае, Чонгук этого не ощутил, он наслаждался тёплыми и сильными дружескими объятиями своего хёна, давая тому высказаться. — Джун, я прошу тебя, не сломай моему брату рёбра, он мне ещё живым нужен! Пойдём лучше я вручу наконец тебе свой подарок, поверь, он самый лучший! — Хосок буквально утащил Намджуна в сторону гостиной, не дав ему даже немного выпить после тоста. А Чонгук, только проводив их взглядом, тут же встретился глазами с Тэхёном, что внимательно, с неприкрытым пристрастием изучавшим лицо макне. — Моя «речь», если ее можно так назвать, наверное слишком сентиментальная, хён? — Нет, да и вообще, главное, что это твои твои искренние чувства. — отвечал Тэхён. — Тогда почему ты так смотришь? А теперь этот хён. Его присутствие ощущалось ну совсем иначе. Если на того же Намджуна Чонгук смотрел и проникался теплом, то от Тэхёна тепло ощущалось постоянно. Чонгук думал, что, возможно, он один может его чувствовать. Это был не тот привычный огонек Тэхёна на подобных «мероприятиях» — нет. Это было тягучее ощущение, которое невероятно окутывало, стоило макне случайно или намеренно взглянуть Киму в глаза. — Мне спокойнее, когда я вижу, что ты искренне улыбаешься. — Неужели ты теперь будешь сильнее приглядываться ко мне, и все из-за того вечера, когда я открыл тебе эмоции? — Чонгук задавал вопросы со здоровым интересом и ощутимым азартом, присматриваясь к реакции старшего. — Я постараюсь не просверлить в тебе дыру. — На вопрос Тэхён не ответил. Он повел бровями и продемонстрировал ухмылку со звуком своего глубокого голоса, потянув из стакана белое вино. Ким вальяжно устроился на диване, показывая, что действительно наслаждается вечером, и что его совсем не заботят сторонние мысли — как раз то, чего и хотели добиться хёны. — Хён, но я сам со всем прекрасно справляюсь. — Чонгук указывал на свою собранность, пытаясь спровоцировать Тэхена на более подробное объяснение своего поведения. — Я не мешаю тебе, я же сказал, что мне самому просто спокойнее. Но со стороны донёсся гундёж Чимина и прервал разговор младших. — Тэхен, ну скажи же этим двоим, что в нашем последнем танце было сначала плечом вперёд, а потом уже корпусом, ты посмотри что они вытворяют! Юнги и Сокджин пытались повторить танец из последней постановки группы Тэхёна и Чимина на осенней премьере. Младшие увлеклись копанием друг в друге настолько, что не заметили даже ЭТОТ кадр: Юнги ещё толком не напился, но уже пытался научить Сокджина движениям, которых сам не знал, а второй просто наблюдал за ним и старался повторять, давясь смехом. Сказать, то Чимин там умирал — ничего не сказать, потому что эти хены выглядели, как деревяхи, пока танцевали. — Чимин, отъебись ты от них, ещё бутылка и они будут танцевать лучше тебя. — Тэхён быстро подхватил настроение, понаблюдав пару секунд за сей картиной. Чонгук прикрыл рот рукой, осознавая, что вот эти слова Тэхена мимо Чимина так просто не пройдут. Нашла коса на камень. — Эй, ты что, хочешь поспорить? — Пака явно спровоцировали — он уже знал, что его лучший друг обязательно за это ответит. — Так и знал, что ты не откажешься. — с азартной улыбкой отвечал Чимину Тэхён, уверенно встав и подав первому руку в знак готового повода поспорить. — Давай. Я станцую лучше них в любом случае, черт, даже если напьюсь в стельку, так что считай, что ты уже проиграл. Я выиграю, и ты пойдешь за догоном в коротком топе, Тэхён! — Джин-хён прекрасно танцует, — Юнги лениво наблюдал со стороны за перепалкой и сделал паузу, перед тем как продолжить — когда достаточно выпьет. — Эй, вот как? Юнги, а что насчёт тебя? Ты ведь тоже будешь танцевать, а я тебе не позволю делать это лучше себя. — Джин пытался демонстративно гундосить и прервать спор, но было видно, что его азарт тоже неплохо подогрет. Потому как он сразу же пошёл разливать алкоголь в бокалы. — Быть пьяным — обязательное условие, иначе спора не будет. — Тэхён, азартно косясь на Чимина и увлеченно вступая в спор, улыбался своей квадратной улыбкой. И чем больше он тянул и диктовал условия, тем больше загорался азарт Чимина. — Без верха, Тэхён. Даже не в топе. Без-вер-ха. Когда я выиграю, ты пойдешь туда без верха. — Пак был полностью уверен в своей победе и крепко сжимал ладонь Тэхёна, улыбаясь ему ехидно-очаровательно и стреляя всюду глазами. — Не подведите меня, хёны. — улыбнулся Тэхён, непринужденно подмигивая старшим. — Вот же блять говнюк, отдуваться мы еще за него должны. — бросил Юнги, переведя полупьяный, но добрый взгляд на своего старшего хёна. На что тот в ответ просто молча подал ему бокал с вином, и они синхронно приподняли их, а затем так же синхронно выпили. — В любом случае нам же веселее, Юнги-я. Чонгук, наблюдая со стороны, ощущал, что он дома. Там, где ему самое место. Там, где он счастлив.       Макне иногда посматривал в сторону гостиной, откуда через какое-то время вышли радостные Хосок с Намджуном, причем макне был уверен, что причина счастья на лице Кима крылась в Хосоке и в содержимом объемной подарочной коробки ванильного цвета, что Намджун нёс в своих руках. Встретив их взглядом, Чонгук краем глаза увидел, что экран его телефона, лежавшего на стеклянной столешнице, загорелся, оповещая о новом входящем вызове. Чонгук не боялся отвечать на незнакомые номера, помня о простых правилах: избегать слов согласия и не называть имён. Он тут же ответил на вызов, пребывая в спокойствии, пока не услышал до боли знакомый голос своего бывшего. — Привет, малыш, это я. Чонгук демонстративно закатил глаза и смочил горло белым вином, ведь только от одного лишь звука этого тембра там вставал комок, мешающий говорить. Макне выдохнул, убедившись в своей готовности продолжать этот разговор только для того, чтобы быстрее его закончить. — Зачем ты звонишь? — Я соскучился и хотел спросить получил ли ты мой подарок. Я два дня выбирал для тебя эти часы, кучу денег ушло на одну только проверку качества. — Это все, что ты хотел сказать? У Чонгука ничего не болело в груди, как болело раньше, после подобных слов от этого человека. Теперь только пальцы подрагивали от подступающей агрессии и готовности защищать себя, но он дышал глубоко — сдерживался. Ни к чему было обороняться сейчас, когда Джесан на неизвестном расстоянии, на другом конце провода. — Слушай, Чонгук, я знаю где ты сейчас. За городом, в спальном районе, на коттедже, отмечаешь день рождения Намджуна в своей компании. — последнее слово Джесан особенно выделил. Чонгук перестал моргать, его плечо почему-то дернулось, да и вдруг стало жутко. Он опрокинул голову на подушку, стараясь расслабиться и отогнать от себя плохие мысли о том, что за ним опять следят — он так устал от того, что его жизнь даже после их с Джесаном расставания находится под постоянным надзором последнего. Это чувство сдавливало горло сильнее любой хватки. — Давай я приеду сейчас, заберу тебя оттуда. Мы поедем ко мне и... — Мы никуда не поедем. Я никуда не поеду, тем более с тобой. И если ты звонишь сюда, чтобы помириться со мной, то ты либо издеваешься надо мной, либо ты полный идиот. Чонгука за секунду вырвало из состояния сосредоточенности на мысли отогнать агрессию прочь. Он только первые пару мгновений сохранял тон мягким, а далее — нет. — Я звоню сюда, чтобы вернуть тебя на твоё законное место, Чонгук. Меня заебало это, хватит, нам нужно мириться. — Я лучше знаю своё место, Сан, а вот ты, кажется, нуждаешься в том, чтобы тебя ткнули в него носом. Ты говоришь о примирении, но сам просто хочешь поглумиться надо мной в угоду своей хочушке, иначе для чего ты звонишь именно сейчас, когда я с хёнами? Надеешься проверить, что я к тебе прибегу, бросив их? — Я не понимаю с чего ты это взял и почему ты держишь меня за кого-то такого. Я скучал по тебе, безумно. Чонгук не слушал его, продолжая твердить своё — четко и без запинки, поэтапно разъясняя всю цепочку своих мыслей. Нестабильность отражалась только в тоне — иногда агрессия, иногда холод. — Я не поверю в то, что это совпадение. Ты специально позвонил именно в день рождения Намджуна, зная, как он дорог мне. Позвонил, чтобы поиздеваться, самоутвердиться и испортить мне настроение. — Так вот как ты разговариваешь теперь с тем, кто столько лет был твоим парнем... — Какая нахуй теперь разница, если ты настолько не уважаешь меня, что понадеялся, что я после всего к тебе побегу, как только ты позовёшь. И ты ведь никогда не уважал меня, заставляя выбирать свою сторону и манипулируя мной, а теперь говоришь о «помириться»? — Тебе совершенно похуй на мои чувства, Чонгук. Если бы тебе не было похуй, ты бы не задумываясь... — Джесан не договаривал, его голос начинал сбиваться от подступающих слез. Он действительно мог в ту же секунду начать плакать, но Чонгука это не волновало, а лишь вынуждало вновь закатывать глаза. А ведь какие-то жалкие месяцы назад в подобной ситуации эти глаза не смогли бы просохнуть от слез. — Не задумываясь что? Бросил бы их ради человека, который даже не знает, что такое уважение? — Чонгук-и, я скучаю по тебе... — Я для тебя хён. Твоего «Чонгук-и» больше нет. Ты задушил его тем вечером. А возможно ты задушил его своим пренебрежением ещё намного раньше. Все кончено, понимаешь? Кончено. А теперь, будь добр, отвлекаешь, мои хёны рядом, не звони сюда больше.       Чонгук не стал дослушивать и сбросил вызов. Но Джесан тут же снова позвонил, на что Чонгук повторно ответил сбросом. После поступивших от того же номера сообщений с текстом: «Ты ещё вспомнишь обо мне», «Я не сдамся», «Я не устану бороться за тебя», «Ты делаешь мне больно», «Я ненавижу тебя», Чонгук заблокировал этот контакт. Он удивился, как он смог проигнорировать посторонний шум вечера, ведь он даже не удалялся в другую комнату. Старшие точно не слышали его из-за музыки. Джин с Чимином уже разогревались и шатались под какой-то трек. Юнги, аристократично отстранив от лица бокал, сидел в кресле и потягивал все то же белое вино, закинув одну ногу на другую — он наблюдал за разогревающимися Чимином и Джином, переговариваясь о чём-то с жующим мясо Тэхеном. Хосок же с Намджуном тоже болтали о чём-то своём, и казалось, что Чон пытается вытащить Кима потанцевать, судя по тому, как первый постоянно пытался вскочить с дивана, но что-то его останавливало. Почему Чонгук опять испугался, что хёны что-то заметят и будут волноваться? Это, видимо, не так важно. Ведь в этот вечер белого вина, тёплых поздравлений, горящих гирлянд и звучащей индюшатины он все ещё учится принимать тот факт, что он все-таки смог защитить себя. — Все кончено. Чонгук и Джесан расстались окончательно.

***