Что делать, если твой друг извиняющаяся поганка

      Сакурай стоял возле своего шкафчика в раздевалке и неспешно снимал с себя пропитанную потом одежду. Рядом как и всегда эмоционально ругался Вакамацу-сэмпай, срываясь на ни в чём не повинной дверце и почти срывая ту с петель. Догадаться, что это связано с Аомине-куном, не было трудно, ведь старший всегда слишком сильно раздражается отсутствию аса на тренировках, будто от этого зависит его психическое здоровье и так висящее на волоске.       Сакурай слушал в пол уха, изредка натянуто улыбаясь сэмпаю, когда тот обращался с возмущениями к нему, наделяя аса такими характеристиками, о которых тот сам не ведал. Он больше не извинялся за отсутствие Аомине-куна на тренировках. Сакурай наконец-то осознал, что не в его силах заставить человека делать то, что тот не хочет, и понял, что никто не винит его в этом. К тому же, у него был личный счёт. Он всё ещё злился за тот случай с Уэно-сан.       С тех пор, как он виделся с ней в последний раз прошёл целый месяц. Когда прошло только две недели с их последней встречи, он получил сообщение, содержащее следующее: «Я не знаю, что происходит, Сакурай-кун, но я всё равно буду тебя ждать». Наверное, он превратно понял эти слова, потому что она больше не приходила. Конечно, мелькали мысли о возможной обиде подруги или о загруженности какими-то делами, может, новыми друзьями или… Мысль неприятная, но всё же. Конечно, хотелось увидеться, хотя бы мельком, но… ему это было на руку. Неудобно было бы каждый раз от неё убегать и выдумывать различные оправдания. Он врать-то не умеет совсем, сразу краснеет, как помидор и заикаться начинает. Да и не хотелось врать. Нужно ещё немного потерпеть. Он ещё не может показаться перед ней.       На днях капитан позвонил и сказал, что не может больше позволить уходить рано с тренировок, ведь на носу Зимний Кубок. К тому же, если каждый начнёт отпрашиваться пораньше или вообще уходить, дисциплина в команде развалится, соответственно, и сама команда тоже. Два нарушителя уже имеются.       Сакурай всё это прекрасно понимал. Более того, он был из тех людей, которые уважают правила и дисциплину и следуют им. Он ко всему старался относиться серьезно, будь то внешний вид, просьба одноклассника или поручение от сэнсея. Но в этот раз что-то пошло не так. И имя этому «что-то не так» — Уэно-сан, поразительно манящая, удивительно милая, особенно когда начинает проявлять чувства и пытается их донести, забавная в своей неуверенной уверенности, озорная, не идеальная, временами резкая. Особенная.       Сакурай тяжело вздохнул, чем привлёк внимание уже подуспокоившегося сэмпая, который впервые за всё это время окинул его внимательным взглядом, в котором промелькнуло, казалось бы, абсурдное предположение. — Сакурай, ты что… подкачался?       Собственные слова, вылетающие изо рта, показались Вакамацу смешными, но глаза его не обманывали. — Это… так заметно? — глаза Сакурая оживлённо заблестели и он уставился на сэмпая во все глаза, нетерпеливо ожидая ответа. — Ты серьёзно? Ты всё это время уходил пораньше… в качалку?! — Вакамацу широко распахнул глаза, не забыв при этом уронить челюсть. Чтобы Сакурай, этот Божий одуванчик, пошёл в тренажёрный зал?!       Сакурай кивнул, стыдливо вздрогнув. Чудился ему в интонации семпая какой-то укор, неодобрение. — Только не говори, что это из-за твоей подруги Уэно, — слегка отошедший от шока Вакамацу, прислонился плечом к шкафчику, осматривая сокомандника. — Нет, я сам. — Зачем? Сакурай застегнул сумку и поджал губы. — Н-не знаю. — Не знаешь? — фыркнул Вакамацу. — И ты думаешь, что я поверю в то, что тебе ни с того, ни с сего приспичило подкачаться?       Сакурай тяжело вздохнул, плечи опустились вниз. — Значит, всё-таки из-за Уэно, — Вакамацу цокнул языком, глядя на поникшего товарища с неким сочувствием. — Она что, говорила, что ты дрыщ? Может, слабаком называла? — Нет, — тихо ответил Сакурай, не поворачивая головы, — она говорила, что я милый. — И? Что тебя не устраивает? — продолжал допытываться Вакамацу, вскидывая густые брови. — Этого недостаточно, — Сакурай сжал ладони в кулаки. — Она всех подряд называет милыми. А я… Никому не нравятся такие, как я… — Она тебе это сама сказала? — спросил Вакамацу, начиная догадываться, что всё дело в склонности Сакурая многое приписывать на свой счёт и прислушиваться к кому попало. — Нет. — Значит, ты сам так решил, — Вакамацу тяжко вздохнул и закинул полотенце на плечо. — Просто будь собой, Сакурай, и выбрось всякую фигню из головы, — он развернулся и направился в душ, на ходу произнося: — Накачанное тело не гарантирует тебе успеха в отношениях. Можешь мне поверить.       Сакурай проводил его долгим взглядом, затем достал полотенце из шкафчика и скрутил его валиком. Да, слова Вакамацу-семпая правильные, только он не был уверен, что сможет понравиться Уэно-сан как парень, будучи тем, кто он есть. *** — Придвинься ближе… — порыв холодного ветра заглушил взволнованный шёпот, унося его куда-то вдаль. На крыше стояли двое. — Ну же, быстрей, наклонись, — шёпот перешёл в нетерпеливое требование, девичья ладонь дёрнула за край верхней одежды. — Ты дура? Почему всё время виснешь на мне? — Аомине отодвинулся, хмуро глядя на девушку, что всё пыталась ухватиться за рукав куртки.       Харука что-то невнятно прошипела и таки вцепилась в рукав аса, судорожно оглядываясь по сторонам. Быстро расстегнула молнию, прижалась к парню поближе, достала обещанный журнал и по привычке мельком взглянула на обложку. Затем тоже самое проделала с его курткой и буквально пригвоздила презент к горячей груди аса.       Брови Аомине взлетели над лениво полуприкрытыми синими глазами, но ладонь на журнал легла автоматически, придерживая его. — Фух, Доби свободен! — Харука отскочила от него и непроизвольно вытерла о себя ладони. Неужели это всё закончилось? Больше не нужно будет сидеть как на иголках, трястись перед каждой встречей, маскироваться, покупая журналы для взрослых. Улягутся слухи, все забудут о ней. Всё как раньше. — И к чему вся эта конспирация?       Мерное перелистывание страниц вернуло её в реальность. — Лучше пусть думают, что я влюблена в тебя, чем узнают, что я покупаю это, — Харука обхватила себя за плечи, представив, что было бы, если бы все узнали. — Бррр… Эй, дождись хотя бы пока я уйду.       Она возмущённо посмотрела на аса, который уже погрузился в совершенно другой мир. — И напоминаю, что это последний журнал. Думаю, что мои извинения можно считать принятыми.       Аомине пошел в её сторону. — Свободна, мелкая, — он хлопнул её журналом по голове и направился в своё укромное местечко. — Только ты всё равно Бакамине, — сказала она вслед, улыбнувшись.       Он остановился и бросил взгляд через плечо, вызывающе задрав подбородок вверх. — Зазнавшийся Бакамине, — добавила она, — думаю игра на Зимнем Кубке тебя удивит. — Ха, удивит меня? — он оскалился, хрипло растягивая слова. — Чем меня могут удивить слабаки? — Они имеют свойство постоянно развиваться. Ты, кстати, передо мной так и не извинился. Я не на шутку испугалась тогда. Я же извинилась за своё поведение, — она засунула руки в карманы и спрятала подбородок в тёплом шарфе, подняв на аса смущённый взгляд. Трудно было признаваться самой себе, что испугалась того, над кем когда-то поглумилась.       Аомине усмехнулся и прикрыл глаза, игнорируя девушку. — Давай так, если Сейрин выиграют, ты передо мной извинишься,  — Харука лукаво улыбнулась и прищурила зелёные глаза. — Не питай иллюзий, мелюзга, — самоуверенно усмехнулся Аомине.       В кармане завибрировал телефон, оповещая о новом сообщении. Харука с интересом достала мобильный, думая, кто же мог написать ей, разблокировала экран, на котором высветился арт с Сакураги Ханамичи, и кликнула на оповещение.       Когда она прочла сообщение, её глаза загорелись каким-то маньячным блеском. Всё-таки Имаёши-сан решил сжалиться над ней, несчастной. — Мне пора! — на бегу выкрикнула Харука, забывая и об Аомине, и о журналах.       Этот день настал. Наконец-то. Она пробежала лестничные пролёты, заскочила в класс, бросила куртку и под проницательным взглядом Тоору, который сразу всё понял, выбежала обратно.       Когда она вошла в спортзал, менеджер собирала полотенца и пустые бутылки. Харука кивком поздоровалась и встретившись взглядом с Имаеши-саном, благодарно улыбнулась и вопросительно вскинула брови, мол, а где. Капитан указательным пальцем тыкнул два раза в воздухе на дверь раздевалки и со своей фирменной улыбкой пошёл в кабинет к тренеру.       Харука двинулась к заветной двери, ощущая непривычное волнение. Казалось, что она не видела Сакурая год, не меньше, а прошёл ведь всего лишь месяц. Интересно, решил ли он свои проблемы? Разобрался с собой? Она положила ладонь на дверную ручку. В сердце остался неприятный осадок после их последней встречи. Что же такого случилось с ним, что он не захотел ей рассказать — ей, своей лучшей подруге!       Когда дверь со скрипом открылась, Сакурай так и остался стоять в брюках и полностью растёгнутой рубашке. Его пальцы дрогнули на самой нижней пуговице. Он медленно сглотнул, увидев Харуку в дверях. Она стояла, грозно поставив руки на талию. Её чёрные волосы всё так же были растрепаны, рубашка выглядывала из-под юбки, галстук свободно висел на шее. Было в этом образе что-то родное, притягивающее, пусть и неряшливое.       Сакурай поджал губы и шумно выдохнул. Всё должно было быть не так. — И долго ты планировал убегать от меня, Сакурай-кун? — Харука закрыла за собой дверь. Скрывая за напускной уверенностью волнение, что разливалось в груди, подошла и стала рядом, пытаясь взглянуть другу в глаза.       Сакурай неосознанно напрягся; плечи застыли, пальцы задеревенели. Пуговица всё никак не хотела поддаваться, а может он не хотел, чтобы она поддалась. Боковым зрением он видел, что Харука смотрела на него и ждала ответа, но не смог выдавить ни слова и просто отвёл глаза в сторону. — Эй, Сакурай-кун, я здесь вообще-то, — наигранно обиженным тоном протянула Харука, дёргая друга за край рубашки. Снова он её игнорирует и отворачивается.        Сакурай вздрогнул и крепко сжал руки в кулаки, но головы не повернул. Казалось, прошла целая вечность с последней встречи, а теперь он снова видел её перед собой, чувствовал полюбившийся яблочно-цветочный запах, слышал нежный упрёк в голосе, обиду.       Харуке надоело ждать ответа. Было заметно, что Сакурай погрузился в собственные мысли — уставился в сторону и никак не реагирует. Может, следовало обидеться и вообще уйти, но ей хотелось понять, что же происходит. Раз он игнорирует её, не хочет разговаривать, тогда она сделает то, что так ему не нравится. Она встала на носочки и, дотянувшись до уха друга, прошептала на выдохе: — Сакураааай.       Может, хотя бы так удастся привлечь его внимание. И судя по вмиг покрасневшему ушку, которое Сакурай тут же прижал к плечу, операция по захвату внимания прошла успешно. Сам виноват! Сам же. Благо её собственный румянец был не так заметен. Глядя на такого Сакурая, в пору было и самому смутиться.       Со знакомым предвкушением она ожидала, что друг сейчас снова уставится на неё возмущённо, как в первый раз, но даже после этого Сакурай не посмотрел на неё. Его голова всё так же была повёрнута в сторону, пряди волос закрыли глаза. Она видела лишь пунцовые уши и слышала частое дыхание. Харука протиснулась между ним и шкафчиком и насколько позволяло расстояние подняла на друга пристальный взгляд. Он резко отшатнулся. Его кадык дёрнулся вверх-вниз, на скулах заиграли желваки. Она лениво прислонилась к шкафчику спиной, показывая тем самым, что не уйдёт, пока не получит ответа на вопросы.       Сакурай искоса бросил на девушку осторожный взгляд, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Она слишком близко. Можно дотянуться рукой. Зелёные глаза смотрят прямо на него. В раздевалке было очень тихо, молчание казалось оглушающим. Можно было услышать только недовольное сопение Харуки и его нервные сглатывания.        Когда задумчивый взгляд Харуки метнулся к его груди и торсу, он затаил дыхание и замер, всматриваясь в лицо напротив. Какие эмоции появятся на нём? Смутится ли она? Отведёт взгляд? Порозовеют ли её щёки? Он много раз предвкушал этот миг, представляя всё в мельчайших деталях и всё равно не мог совладать с собой. Он чувствовал себя нетерпеливым маленьким ребёнком, ожидающим похвалы и восхищения от взрослого, неосознанно распрямил плечи и выпятил вперёд грудь, чтобы выглядеть внушительнее в её глазах.       Харука недовольно нахмурилась, сверля взглядом его торс. Он ведь только с душа вышел, а в раздевалке не жарко, зима ведь уже началась. Заболеть — нечего делать. Была б её воля, она прямо сейчас бы закутала его в одеяло и напоила горячим чаем с лимоном и мёдом. На всякий случай.       Сакурай вздрогнул и поджал губы, задетый реакцией, сердце забилось чаще — беспокойно и гулко. Совсем не так, как он представлял. Ей не понравилось? — Сакурай-кун, ты же простудишься, — Харука вздохнула и, оттолкнувшись от шкафчика, сосредоточенно принялась застёгивать рубашку Сакурая, — нужно себя беречь. У вас скоро игра. Ты ценный игрок в команде. Как они без тебя справятся?       Сакурай обречённо выдохнул Харуке в макушку, пропуская мимо ушей похвалу. Он откинул голову назад, словно это могло помочь ему сохранить дистанцию и душевный покой. Руки Харуки ловко продвигались вверх, мягко скользя от одной пуговицы к другой. Сквозь тонкую ткань рубашки, он ощущал прохладное прикосновение пальцев, вызывающее мурашки по всему телу.       Значит, теперь она будет считать его не только другом, но ещё и ребёнком? Этого оказалось недостаточно, чтобы заставить её взглянуть на себя по-другому. Значит ли это, что нужно просто забыть обо всём, выбросить из головы и… Сакурай болезненно нахмурился. И снова стать для неё никем? Лишь одним из многих?       Сакурай не осознавал до конца, что заставило его податься вперёд, оттесняя Харуку обратно к шкафчику. Возможно, отчаяние, безысходность или страх. Страх, что всё останется на своих местах. — Сакурай-кун, не двигайся, последняя осталась, — с этими словами она пыталась застегнуть пуговицу, не обращая внимания на то, что её, мягко говоря, подвигают назад.       Сакурай медленно поставил руки по обе стороны от Харуки. Она всё ещё возилась с верхней пуговицей, смешно хмуря брови. Покончив с ней, она наконец заметила в каком положении находится и по очереди посмотрела влево, затем вправо, непонимающе моргая. — Что ты делаешь, Сакурай-кун? — Харука склонила голову в сторону, поднимая на друга открытый, доверчивый взгляд.       Сакурай всматривался в её глаза, а затем низко опустил голову, не выдержав. — Я так больше не могу, — выдохнул он, почти хныча.       Он замолчал, пряди каштановых волос свисали вниз, закрывая лицо. Харука до сих пор не понимала в чём дело, поэтому лишь сочувственно вздохнула и положила руку на плечо парня, легонько похлопывая. — Ты можешь рассказать мне, Сакурай-кун. Я выслушаю.       Сакурай поднял на неё измученный взгляд, продолжая держать подругу «взаперти». — Правда? — Угу, — Харука кивнула, поощряя его улыбкой. — Хорошо, — прошептал Сакурай, завороженно глядя на девушку. Что ж, этот момент настал. Он сглотнул тяжёлый ком в горле, слова как будто не желали выходить, от волнения казалось, что сердце стучит где-то в горле и сейчас просто разорвётся. Нужно сказать ей. По-другому она не поймёт. — Ты мне нравишься, Уэно-сан.       Сакурай робко и в тоже время настойчиво заглядывал в её глаза, забывая о безнадёге, которую ощущал ещё пару минут назад. А Харука моргнула, безмятежно улыбнулась и без запинки ответила: — Ты мне тоже, Сакурай-кун, — она слегка удивлённо приподняла брови, будто это было само собой разумеющееся и хлопнула его по плечу.       Сакурая будто по голове треснули. — Это всё? Я же говорила, ничего серьезного. Я и не думала, что не нравлюсь тебе, — Харука пожала плечами. Неужели Сакурай переживал об этом всё это время? Они ведь друзья. Если они вместе и так понятно, что они друг другу нравятся. Вряд-ли Сакурай общался бы с человеком, который ему неприятен. — Только не говори, что ты из-за этого избегал меня целый месяц?       Сакурай прикусил щёку от досады. Он понимал, что Харука не имела ввиду ничего такого и не пыталась обесценить его чувства, которых даже не поняла, но это почему-то разозлило его. Ладно. Когда дело доходило до того, что ему нравилось, Сакурай не любил проигрывать и уступать. И сейчас не собирался.       Сакурай переместил дрожащие ладони поближе к девичьим плечам, делая свободное пространство ещё у́же. Улыбка медленно исчезла с лица Харуки, рот приоткрылся, глаза метнулись на друга, что навис над ней. — Саку…       Сакурай склонился к её лицу и, отчаянно краснея, нежно прижался тёплыми губами к порозовевшей щеке. Только когда он отстранился, Харука выдохнула, осознавая, что вся буквально вжалась в шкафчик. — Ты мне н-нравишься, Уэно-сан, — повторил Сакурай, заглядывая в её застывшие глаза и облизывая горящие губы.       Харука пыталась понять, что только что произошло и когда поняла, её лицо медленно залилось краской. Она закрыла лицо ладонями. Одно дело целовать кого-то и совсем другое, когда целуют тебя. Она развернулась, собираясь убегать и только мягко стукнулась о руку Сакурая, что всё так же преграждала путь. Натолкнувшись на преграду она так и осталась стоять к другу боком, мыча что-то в ладони. — Когда ты целовала меня, Уэно-сан, мне действительно было неприятно, — тихо начал Сакурай, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Харука вздрогнула. — Тебе, наверное, было весело подшучивать надо мной и смотреть, как я смущаюсь. Тогда я подумал, что, наверное, ты ко всем так легко прикасаешься, будто это ничего не значит.       В голосе Сакурая Харука отчётливо услышала горечь и сердце её сжалось от чувства вины перед ним. — Я ведь человек, Уэно-сан. И у меня тоже есть чувства. Я не могу относиться к этому так легко, как ты, — голос Сакурая дрогнул и он отвёл глаза, хотя Харука на него и не смотрела. — Я был подавлен и попросил тебя прекратить, потому что ты делала это не из-за того, что я нравлюсь тебе. Я хотел, чтобы ты воспринимала меня всерьёз. Хотел, чтобы ты делала это, потому что считаешь меня особенным.       Харука отняла ладони от лица, но не осмелилась повернуться к другу, потому что не ожидала от него такой откровенности и прямоты. — Прости меня, Сакурай-кун, — прошептала она обескуражено, виновато опустив глаза, — я… даже не думала, что делаю тебе больно. Я не думала, что делаю что-то плохое. Мне казалось, это сможет тебе помочь, но вышло наоборот. Теперь я поняла, что ты чувствовал и я… больше никогда не сделаю ничего такого.       Сердце Сакурая взволнованно затрепетало. Такого он не испытывал даже перед играми. Ладони вспотели, в горле пересохло, перед глазами туман. Туман, под названием «Уэно-сан». — Не пропадай больше. Я не буду делать то, что тебе не нравится, — прошептала Харука, уставившись взглядом в складку на рукаве друга. Она неосознанно пыталась увести тему подальше от прозвучавшего признания. — Наверное, ты был зол. — Меня не было так долго не потому, что я злился на тебя, Уэно-сан, — Сакурай тяжело дышал, смущённо отводя глаза, — я уходил пораньше… в тренажёрный зал. Мне… нужно было время.       Харука широко распахнула глаза. Для неё это действительно прозвучало как гром среди ясного неба. Сакурай? В тренажёрный зал? — Зачем?       Сакурай сердито поджал губы, не желая в этом признаваться. — Из-за той фотографии. — Какой фотографии? — не поняла Харука, бросив на Сакурая быстрый взгляд даже позабыв о смущении. А потом быстро отвернулась.       Сакурай шумно задышал, вновь пропуская увиденное через себя. — На которой ты прижимаешься к Аомине-куну. На крыше, — через силу проговорил он.       Харука тяжело вздохнула. Значит, кто-то всё же их сфотографировал. Слава Богу, никто ничего не понял. — Я подумал, что тебе нравятся именно такие парни, — продолжил Сакурай, опуская взгляд, — и решил попытаться стать таким же, чтобы понравиться тебе. Я хотел, чтобы ты увидела во мне парня.       Сакурай продолжал, несмотря на то, что Харука краснела, слушая его. — Но ты даже не заметила, — Сакурай расстроенно вскинул брови. — Что не заметила? — рассеянно прошептала Харука, не зная куда себя деть, в какую сторону податься.       Сакурай нехотя убрал руки со шкафчика, освобождая подругу, сделал шаг назад и неспешно поднял рубашку, смущённо потупившись вниз. — Это…       Харука рефлекторно взглянула, наконец, заметив рельефно очерченные кубики пресса. Честно говоря, она не видела в этом ничего особенного. Выглядело красиво, но не более того. Ей доводилось видеть такое много раз, но… — Сакурай-кун, ты… сделал это из-за меня? — получив на свой вопрос утвердительный кивок, Харука мгновенно вспыхнула и снова спрятала лицо в ладонях, не желая, чтобы её видели такой. Наверное, парню впервые удалось смутить её голым торсом. И то, лишь заявлением, что сделал это, чтобы ей понравиться. — Я не заметила потому, что для меня это не важно, — дрожащим голосом проговорила она, чувствуя исходящий от лица жар. — И мне никогда не нравился Аомине как… как парень. Я всего лишь покупала ему журналы в качестве извинения, а прижималась для того, чтобы никто не увидел…       Звучало, как бред, и тем не менее, это была правда. Харука замолчала, прокручивая в голове всё, что сегодня услышала. Её сердце затрепыхалось, и она по привычке вновь начала тараторить: — В любом случае, извини, Сакурай-кун! Прости. Прости за то, что сделала больно. Я никогда больше не буду тебя целовать. И всё в таком духе… Я могу ещё кучу раз извиниться… Если хочешь… Я…       Сакурай мягко обхватил её запястья и под негромкое сопение, отвёл руки в стороны, открывая очаровательное пунцовое лицо. Маленькие, тонкие губки были смущённо поджаты, зелёные глаза смотрели куда угодно, только не на него, ушки горели, выглядывая из-под волос. Он с восторгом и некоей гордостью рассматривал новые эмоции на её лице, теперь ведь он этому виной. Это то, чего он так долго ждал. А новость о том, что ей никогда не нравился Аомине, окрылила его, возродила к новой жизни. — Я хочу чтобы Уэно-сан целовала меня, — проговорил он взволнованно, наблюдая за тем, как она зажмуривается. — Но я хочу, чтобы она делала это только со мной.       Харука не понимала, почему чувствует себя такой смущённой. Парни настолько относились к ней по братански, она настолько к этому привыкла, что не считала, что может кому-то понравиться. Никто и никогда не делал ничего ради неё, даже такого абсурдного. Она никогда не думала, что может смутиться от таких слов и действий.       У Сакурая, наблюдавшего за терзаниями «подруги» тоже появилось желание подразнить её. Хотелось смущать её, видеть больше такой Харуки. Откуда только смелость взялась? — Ты мне… — Нет, не говори! — вскрикнула Харука, пытаясь вновь притянуть ладони к лицу, но ей не дали этого сделать, мягко, но крепко удерживая. — Ты нравишься мне… Ха-Харука, — прошептал он, через смущение произнося её имя. Затем наклонился к пунцовому ушку, продолжая уже смелее играть с её именем: — Харука. Хару. Хару-чан. — Хватит! — Харука чувствовала, что ещё чуть-чуть и она сгорит. В раздевалке становилось невыносимо жарко. Она пришла сюда выяснить, что же случилось с Сакураем, а теперь не знала, истерически хохотать или плакать от смущения и стыда. — Не надо… С каких пор Сакурай стал таким? — Пожалуйста, Харука-чан, теперь… постарайся посмотреть на меня по-другому, — прошептал Сакурай и отпустил её, чувствуя, как горят ладони от соприкосновения с её кожей.       Харука тут же отбежала к двери, восстанавливая сбившееся дыхание. Она стояла к Сакураю спиной, прижимая ладонь к груди, где неистово колотилось сердце. Это нечестно. Нечестно. Она к такому не готова. — Сакурай-кун, никогда больше не делай ничего подобного ради меня. Ты… нравишься мне именно таким, какой ты есть. И мне не нужно ничего другого. В следующий раз просто спроси меня, хорошо?       Сакурай стоял, закрывая красное лицо ладонью, не в состоянии поверить, что сделал это, что признался. — Мм, угу.       Он услышал, как дверь открылась и Харука выбежала прочь. Он обессиленно опустился на корточки, зачёсывая назад пряди волос, что лезли в глаза. Он ещё раз прокрутил в голове, как Харука смутилась, когда он её поцеловал и закрыл лицо ладонями. Из ушей повалил пар. — Эй, Сакурай, с тобой всё в порядке? — вышедший из душа Вакамацу чертыхнулся, когда заметил товарища, красная голова которого, казалось, сейчас взлетит на воздух. Он даже слышал характерный свист этому предшествующий. — Нет, — прозвучал страдальческий ответ. ***       Харука лежала на кровати, обнимая подушку. Часы, что мерно тикали, действовали на нервы. Вновь, в который раз за день вспоминая произошедшее, она крепче сжимала в руках подушку и утыкалась в неё лицом. Она никак не могла выкинуть Сакурая и его признание из головы и ей это не нравилось. Ещё и тот поцелуй. Она до сих пор ощущала тёплые губы Сакурая на щеке, слышала его шёпот. Как он назвал её по имени. Она замолотила ногами по кровати, отчаянно пытаясь не кричать. Не так давно пришла мама.       Мама? Харука подняла голову, пустым взглядом уставившись в стену. Мама! Она вскочила, как ужаленная и начала расхаживать по комнате, сомневаясь, стоит ли спросить у неё совета. Но больше не у кого, а Харука совсем не понимала, что делать в таких ситуациях. Она начала покусывать губы, чувствуя тугой комок волнения в животе. Если она сейчас же не поговорит с кем-нибудь об этом, то взорвётся.       Харука решилась и, стараясь выглядеть спокойной, двинулась на первый этаж. Но как только увидела маму, которая деловито попивала кофе и просматривала какие-то документы, не выдержала и буквально подлетела к столу, увесисто опустив ладони. — Мама, что делать, если парень тебе признался?       Женщина медленно подняла на дочь глаза и отхлебнула ещё кофе, понимая, что это её шанс хоть как-то наладить с ней контакт. — Отвергнуть или принять его чувства, — лаконично ответила она, не меняясь в лице, внутри же радуясь, что, наконец, настал момент, когда они могут поговорить на такие темы.       Мысли Харуки от подобного ответа не просветились. — И кто он? — женщина выгнула бровь, рассматривая растерянное выражение на лице дочери. — Мм, д-друг, — прошептала она и, вновь вспоминая произошедшее, сдавленно зарычала и схватилась за голову.       У женщины в голове промелькнула мысль, что всё серьёзно, раз Харука так убивается. — Если… Если я отвергну его, мы… сможем остаться друзьями? — спросила она жалобно, с надеждой поднимая на мать глаза. — Конечно, нет.       Харука решила присесть напротив. — Почему? — Потому что один из вас будет страдать. — Тогда… Если я приму его чувства, то всё изменится? — Конечно. — Но я… не понимаю, он нравится мне как друг или как… как… — Харука уронила голову на сложенные на столе руки. — Твоё лицо говорит само за себя, — женщина едва заметно улыбнулась краешком губ, вспомнив себя в возрасте дочери. — В чём тогда проблема? — Если я приму его чувства, то… всё когда-нибудь может закончиться. Я боюсь, что меня бросят. Наверное, все рано или поздно друг друга бросают. А я не хочу терять то, что у нас есть. Дружба намного надёжнее, чем любовь. И она не приносит столько боли и разочарования. Женщина вздрогнула. Перед её глазами промелькнула вся жизнь, первая и единственная влюбленность, свадьба, рождение дочери, ссоры, развод. Её холодные глаза наполнились слезами и она, опустив ладонь на голову дочери, вдруг заплакала, склонившись над бумагами. — Мам? — Харука вскинула голову, шокировано глядя на женщину. — Мам, ты чего?       Харука вскочила со своего места и, неловко потоптавшись вокруг матери, опустила руки ей на плечи, мягко поглаживая. Женщина отодвинула бумаги, и опустила голову на руки, продолжая тихо плакать. — Я любила его. Любила. Харука с сочувствием смотрела на женщину, что редко проявляла так свои чувства. — Поплачь, мам, поплачь. Если хочешь — выговорись.       Наверное, это была самая долгая ночь в их жизни. Они болтали обо всём. Барьер, который был между ними, наконец, спал и помог им услышать друг друга. Мама рассказывала ей о том, как они с отцом познакомились. Они много смеялись, вспоминая былые деньки. Мама сбросила маску отчуждения и холода, за которыми прятала свою боль и всё будто стало как раньше.       Харука накрыла маму одеялом, когда та заснула прямо на диване в гостиной и улыбнулась, глядя на её покрасневшие от слёз глаза. С тех пор, как они с папой развелись, мама никогда не плакала, поэтому Харука думала, что всем на всё плевать. Но оказалось, что не так. Она была настолько зациклена на своих чувствах, что не замечала боли родного человека.       Харука удивлённо хмыкнула. Кто бы мог подумать. Если бы Сакурай не признался ей, она никогда бы не заговорила с мамой об этом и, возможно, никогда бы так и не узнала, что у неё на сердце.