louder than bombs

***

      Чонгук сидит на мосту через реку, разделяющую Соланж на два берега.       Левый берег — это тишина, спокойствие, чистота и порядок. Правый — куда менее благодетельный, но от этого не менее интересный. На нём нашли своё пристанище те, кто в тихой и мирной жизни утешения не отыскал: кабаки, бордели, подвалы с карточными столами, ночлежки, лавки с сомнительными травами и все прочие прелести бытия, за одну мысль о причастности к которым отец Чонгука всю жизнь грозился оторвать сыну голову, если тот хотя бы из любопытства туда сунется.       Чонгук живёт на левом.       Совсем недалеко от моста, в пекарне с синей вывеской и запахом свежего хлеба. Правого берега он сторонится. Не потому что трусит. Просто отец с детства повторял: Гук достоин большего. Гук переймёт семейное дело. Гук женится на прелестной девушке, они родят детей, будут печь хлеб, считать выручку, чинить ставни перед праздниками и жить счастливо.       Чонгук бы хотел так.       Наверное.       Чтобы отец был спокоен. Чтобы дома его ждала размеренная любовь, стабильность, горячий суп и жизнь, в которой не надо врать за завтраком, куда убегал прошлой ночью. Чтобы всё правильно. Как у людей. Чтобы маленькие ножки его детей бегали по родному дому. Вот только влюбился Чонгук… неправильно, недозволительно. Вот только он не привык сдаваться и отступать — решение своё принял уже. Осталось только отцу сообщить.       Одно недоразумение королевской крови мучает сына булочника уже не первый месяц, и правильная жизнь с каждым днём всё больше на что-то, к чему не хочется идти.       А ещё Чонгук до странного верит во Всевышнего почему-то.       Не как старухи у храма, которые крестятся на каждый громкий звук и потом продают соседкам освящённую соль втридорога. Не как отец, который говорит: «Всевышний помогает тем, кто встаёт затемно и не ленится работать». Чонгук верит проще. Глупее, может быть.       Ему хочется верить, что в этой жизни всегда можно найти помощь. Даже в самой отчаянной ситуации можно обратиться к тому, кто всемогущий, большой, добрый и почему-то готов помогать безвозмездно.       Там, наверху, Чонгук уверен, существует кто-то, кто смотрит и улыбается его достижениям, оберегает от зла, направляет на путь истинный. Иначе как объяснить, что ему в жизни всегда будто кто-то помогал? Верный выбор указывал? За руку от беды отводил?       Пока настоящее разочарование Чонгуку ещё ни разу в жизни не встречалось.       И, вглядываясь в блики на мелких волнах грязной городской речки, Чонгук просит. Потому что знает: Всевышний услышит. Обязательно услышит.       — Я верю, ты будешь рядом сегодня, — шепчет он, сложив ладони вместе и глаза прикрыв. — Пожалуйста, укажи путь.       Речка под мостом отвечает только плеском.       Грязная, мелкая, вся в солнечных бликах и чужом мусоре. На воде качается обрывок праздничной ленты, яблочная кожура, но Чонгук на всякий случай не присматривается. С правого берега доносится ранний смех, слишком хриплый для утра, с левого — звон колокольчика у лавки сапожника.       Вдалеке уже бьют барабаны.       Город сегодня проснулся раньше обычного.       Новая луна всех делает немного глупее.       Чонгук спрыгивает с каменного парапета, отряхивает ладони о штаны и идёт домой.       Он не знает ещё, какой путь ему сегодня укажут. Думает — к празднику. Дурак.

***

      Чонгук знает: хлеб не любит злых рук.       Отец говорит это с тех пор, как Чонгук впервые смог дотянуться подбородком до края стола, а пальцами — до мягкого, тёплого, живого кома теста. Тогда ему казалось, что тесто и правда дышит. Пузырится под ладонями, тянется, сопротивляется, будто в нём уже есть что-то от будущей буханки.       Отец тогда впервые поставил его на перевёрнутый ящик из-под яблок, насыпал муки на стол и сказал:       — Запомни, сын. Хлеб не любит злых рук. Если зол — не прикасайся к нему. Если врёшь — не прикасайся. Если сердце не на месте — тоже лучше не лезь. Всё почувствует.       Тогда Чонгук решил, что отец просто говорит красиво.       Взрослые вообще любят говорить красиво, когда хотят заставить ребёнка делать работу медленнее и тщательнее.       Теперь Чонгуку шестнадцать, и он знает: отец был прав.       Сегодня тесто липнет к пальцам, рвётся, не хочет становиться гладким. Чонгук давит сильнее, злится, снова складывает, снова проминает, но получается только хуже. Мука летит на рукава, на грудь, на щёки. Жар от печи кусает кожу. В пекарне пахнет дрожжами, мукой, горячим камнем, сливочным маслом и праздником, который уже стучит в окна чужими голосами.       На улице Соланж сходит с ума от Новой луны.       В пекарне Чонгук сходит с ума сам по себе.       — Ты его убить решил? — спрашивает сестра, проходя мимо с корзиной булочек.       Чонгук поднимает взгляд.       — Кого?       — Тесто. Оно тебе что сделало?       Она ставит корзину на прилавок, поправляет выбившуюся из косы прядь и смотрит на него так внимательно, что Чонгуку хочется сунуть голову прямо в печь. Потому что сестра, когда смотрит так, обычно уже что-то поняла, а он ещё даже не решил, что именно придётся отрицать.       — Ты сегодня белее муки.              Чонгук с силой давит кулаками на тесто, которое, естественно, рвётся.       Даже хлеб сегодня против него.       Позже он стоит за прилавком и укладывает заказные пирожные в плетёную корзинку. Какой-то аристократ-романтик решил сделать подарок своей второй половинке, из-за чего Гук снова опаздывает на встречу со своим секретом. При одной мысли о нём пальцы дрожат немного, и крем на одном из пирожных смазывается о край корзины.       Чонгук ругается под нос, поправляет ошибку и отставляет заказ под прилавок.       Секрет.       Смешное слово для человека, который умеет превращаться в чёрного кота, пробираться на их подоконник, воровать булочки с корицей и смотреть потом своими зелёными глазищами так невинно, будто булочка сама решила уйти из дома.       Секрет, который смеётся басовито над чужими ошибками в понимании книг. Секрет, который обижается, если Чонгук говорит «ваше высочество» не тем тоном. Секрет, который однажды признался, что ненавидит слово «должен», и сказал это так тихо, что Чонгук тогда впервые по-настоящему испугался дворца.       Принц Тэхён.       Младший наследник Этерии.       Недоразумение королевской крови.       — Чонгук, — окликает старшая сестра из комнаты. — Тебя отец зовёт.       Она выглядывает из дверного проёма. И снова смотрит будто прямо в душу, считывая незримое ещё намерение.       — Что? — не выдерживает Чонгук.       — Тебя отец зовёт, — повторяет она. — Иди уже, пока он не решил сам спуститься.       Вот этого не надо.       Отец, недозвавшийся и вынужденный спускаться в пекарню, хуже утреннего подгоревшего хлеба. Хлеб хотя бы можно отдать соседской собаке, если та достаточно голодна.       — Иду, — отвечает Чонгук.       Он вытирает руки о передник, потом замечает, что от этого только размазал муку ещё сильнее, плюёт на всё и идёт к лестнице.       Ступени в доме крепкие, дубовые, натёртые до блеска ногами, водой и отцовским убеждением, что дом начинается не с порога, а с чистого пола. Чонгук поднимается медленно. Слишком медленно для человека, который опаздывает. Но ноги почему-то тяжёлые, будто к каждой привязали по мешку муки.       Он знает, зачем зовёт отец.       Новая луна — праздник особый. В их доме об этом говорят всегда, сколько Чонгук себя помнит. В этот день по традиции люди выбирают, с кем хотят войти в новый этап жизни. Кто-то признаётся в любви. Кто-то делает предложение. Кто-то просто впервые берёт за руку не там, где темно, а при всех.       Отец с матерью нашли друг друга именно в первый день Новой луны. Эта история рассказывалась столько раз, что Чонгук мог бы сам сыграть обоих, включая момент, где мать уронила корзину с персиками, а отец вместо помощи начал собирать их так старательно, что разбил нос о край прилавка.       Романтика, как выяснилось, у них семейное заболевание.       Только у отца она правильная.       У Чонгука — нет.       Ступая по лестнице, он снова просит Всевышнего указать верный путь. Решить его судьбу так, как тот считает нужным. И очень надеется, что Всевышний сегодня не занят делами людей поумнее.       В светлой и уютной гостиной отец ждёт его на ярком синем диване. Увидев сына, улыбается и похлопывает ладонью по месту рядом с собой, как бы приглашая присесть.       От этого становится только страшнее.       Если отец кричит — всё понятно. Если молчит — плохо. Если улыбается и зовёт сесть рядом — значит, разговор будет непредсказуемый.       Чонгук садится.       Отец молчит несколько секунд, задумчиво проводит пальцами по холёным усам, будто собирает слова в правильном порядке. У него сегодня праздничная рубашка. Белая. Синяя жилетка. Волосы приглажены. А на руках всё равно ожоги и мука под ногтями, сколько ни мой.       — Сегодня праздник особый, — начинает он наконец. — Впервые ты отмечаешь его уже взрослым. Когда-то мы с твоей мамой, когда нам было по шестнадцать, не знали друг друга совсем. В тот день, в первый день Новой луны, мы нашли друг друга.       Чонгук кивает. Он знает.       — Новая луна — особенный праздник, сынок, — отец говорит вкрадчиво, тихо, как будто ему очень важно правильно передать мысль. — Тебе шестнадцать. Пора выбирать, с кем ты проведёшь этот день.       Он делает паузу. Смотрит внимательно.       — Ты нашёл эту девушку?       Чонгук смотрит на свои руки. Под ногтями - мука. На большом пальце маленький ожог.       Руки сына булочника.       Руки, которыми он уже держал руку младшего принца Этерии.       — Я знаю, с кем его проведу, отец.       Отец улыбается шире.       — И кто же это?       Чонгук вспоминает, как утром на мосту просил Всевышнего помочь. Устал скрывать от семьи. Знает, что раскрывать чужой секрет права не имеет, но понимает, что он против не будет.       Всевышний, пожалуйста, скажи, что я могу.       И тогда он видит на окне чёрного кота.       Красивого. Зеленоглазого. Совсем не уличного, что сидит на подоконнике так нагло, будто вся пекарня его собственность, а люди внутри просто арендуют воздух.       Кот смотрит на Чонгука осмысленно. Слишком осмысленно для кота, если не знать, кто именно шевелит хвостом по ту сторону стекла.       Решайся, будто говорит этот хвост.       Я знаю, как тебе это важно.       Чонгук улыбается.       И поворачивается к отцу.       — Младший принц.       Тишина падает так резко, будто кто-то захлопнул ставни во всём доме сразу.       — Что?       — Я проведу праздник с принцем Тэхёном.       Отец смотрит на него так, будто Чонгук заговорил на неизвестном ему языке.       — Не шути так.       — Я не шучу.       — Чонгук.       — Я не шучу, отец.       Отец встаёт медленно, будто каждое движение надо удержать, чтобы не сломать что-нибудь.       Например, сына.       — Ты называешь принца по имени?       Чонгук тоже встаёт. Не потому что хочет спорить стоя. Просто сидеть уже невозможно.       — Да.       — Почему?       Простой вопрос.       И очень нехороший.       Чонгук мог бы соврать. Сказать, что они познакомились случайно. Что он однажды помог. Что принц сам попросил. Что между ними ничего такого, только праздник, только благодарность, только дружба, только ещё какая-нибудь ложь, достаточно жалкая, чтобы в неё захотелось поверить.       Но хлеб не любит злых рук.       И ложь, кажется, тоже не любит.       — Потому что я его люблю.       Отец ударяет не сразу.       Вот это Чонгук потом почему-то запомнит отчётливее всего: между словами и ударом есть маленькая пауза. Совсем короткая. В ней ещё могло быть что-то другое. Крик. Отступление. Вопрос. Мольба. Что угодно.       Потом ладонь отца бьёт его по лицу.       Не так сильно, как могла бы.       Но достаточно, чтобы голова дёрнулась в сторону, а во рту стало солоно.       В дверях вскрикивает сестра:       — Папа!       Чонгук не видел, что она стояла там.       Он не поднимает руку к щеке. Не отступает. Просто смотрит на отца. Тот дышит тяжело. В глазах у него страх, злость и что-то ещё, от чего Чонгуку больнее, чем от удара.       Отвращение?       Нет.       Не совсем.       Скорее ужас.       Будто отец видит перед собой не сына, а пропасть, в которую тот сам собирается шагнуть. И если броситься за ним, полетят уже все.       — Ты понимаешь, что говоришь? — спрашивает отец тихо.       — Да.       — Нет, — отрезает он. — Нет, не понимаешь. Если бы понимал, язык бы не повернулся.       — Я люблю его.       — Замолчи.       — Не замолчу.       — Чонгук!       Голос отца рвёт воздух. Сестра вздрагивает, но не уходит.       — Ты хоть понимаешь, кто он? — отец делает шаг ближе. — Младший наследник короны. Сын короля. Человек, которого даже двор в глаза не видел. Человек, рядом с которым такие, как мы, не стоят даже во снах.       — Такие, как мы?       Отец указывает рукой вниз, туда, где под гостиной пекарня, печь, столы, тесто, корзины, вся их жизнь.       — Вот это — мы. Мука. Печь. Долги. Руки в ожогах. Заказы к празднику. Люди, которые считают медяки, прежде чем купить белый хлеб у нас. А они — дворец. Стража. Тайные ходы. Казни без объявлений. Ты думаешь, он поведёт тебя за руку к королю и скажет: вот, отец, это сын пекаря, я его выбрал? И после этого, ты думаешь, тебе жизнь сохранят?       Чонгук молчит.       Потому что не думает.       Потому что они с Тэхёном вообще старались не доходить в мечтах до короля. Там мечты обычно умирали. В мечтах они — в море, далеко от Соланжа, где-нибудь на Востоке, где проще относятся к подобным связям.       Отец видит это молчание и устало, почти зло усмехается.       — Вот именно.       — Он не такой.       — Кто?       — Тэхён.       — Не смей при мне так его называть.       Чонгук злится сразу. Горячо, глупо, молодо.       — А как мне его называть? Ваше высочество? Так тебе легче будет?       — Мне легче будет, если ты вспомнишь, где твоё место. Если не будешь рисковать нашими жизнями. Коль тебе угодно — рискуй своей. Не впутывай нас с сестрой.       Сестра резко:       — Папа.       — Молчи.       — Нет, не буду!       — Я сказал — молчи!       Она замолкает, но не потому что испугалась. По лицу видно: запоминает. Потом припомнит. Ох как припомнит. Оба они, что Чонгук, что она — истинные дети своего отца. Упертый безмерно. Вот только сын с плеча рубит и решения принимает быстро, а дочь — играет в долгую, запоминает и планирует.       Чонгук смотрит на отца и вдруг понимает: тот ведь не просто злится. Боится. Так сильно, что от страха готов ударить, выгнать, сломать — лишь бы остановить. Любовь у взрослых иногда выглядит так уродливо, что её получается не узнать.       — Нас никто не тронет, — говорит Чонгук.       Отец смеётся коротко.       — Нас? Нас? Сынок, ты уже нас всех туда затащил одним этим словом.       — Никто не знает.       — Я знаю.       — Ты не скажешь.       — А если уже кто-то видел? Если за тобой следят? Если этот твой принц просто играет? Если завтра кто-нибудь из дворца решит, что сын пекаря слишком много знает?       — Он не играет.       — Тебе шестнадцать!       — И что?       — И ты идиот!       Сестра снова открывает рот, но Чонгук отвечает первым:       — Может быть.       Отец будто спотыкается об этот ответ.       — Что?       — Может, идиот. Но я его люблю.       Фраза выходит спокойнее, чем Чонгук чувствует. Внутри всё дрожит. Щека горит. Сердце бьётся в горле.       Всевышний, это ведь был знак?       Отец смотрит на него долго.       Потом говорит:       — Уходи. Пока не стемнело. Ты сделал свой выбор. Уходи. Пока я не передумал и не запер тебя в кладовой до конца праздника.       Чонгук смотрит на него.       Слова не сразу доходят.       Выгоняют обычно из чужих домов. Из таверн. Из лавок, если украл. Из храма, если засмеялся во время молитвы. Из дома не выгоняют. Дом на то и дом, чтобы даже после самой страшной глупости в нём оставалось место для тебя.       — Ты меня выгоняешь?       Отец сжимает челюсть.       — Я спасаю этот дом.       — От меня?       — От того, во что ты нас втягиваешь.       — Он же твой сын, — говорит сестра.       — Именно поэтому он сейчас уйдёт сам, — отец не смотрит на неё. — А не дождётся, пока за ним придут люди короля. И за нами.              Уже из-за спины Чонгук слышит:       — Возьми куртку, — говорит он сухо. — Ночью похолодает.       Любовь, которая не способна смириться.       Чонгук берёт с крюка куртку. На лестнице пахнет мукой и деревом. Снизу тянет жаром печи. Его тесто, наверное, уже окончательно испорчено.       — Я вернусь, — говорит Чонгук.       Отец не оборачивается.       На улице праздник бьёт в лицо.       После жара пекарни воздух кажется слишком свежим для конца лета. Чонгук стоит у двери несколько секунд, не понимая, куда идти первым: к фонтану, к тайному дому, к реке, где можно бросить всё и орать до хрипоты. В руках куртка. На щеке горит след от ладони. Под ногами камень, посыпанный лепестками. Какая-то женщина проходит мимо, смеётся, задевает его плечом и не замечает.       Для неё день всё ещё праздничный.       Для него день только что раскололся пополам вместе с жизнью. Вот только от решения своего он не отступит теперь.       — Гук!       Он оборачивается.       Сестра выбегает из боковой двери, той, через которую обычно выносят пустые мешки из-под муки. Волосы выбились из косы, на лице злость, страх и решимость, из-за которой она в детстве дралась лучше всех соседских мальчишек, а потом говорила отцу, что мальчики сами упали.       — Ты с ума сошла? — шепчет Чонгук. — Он увидит.       — Пусть.       — Он и тебя выгонит.       — Попробует, но не сделает. Я дочь. А я за тебя ему суп пересаливать буду, пока он сам не уйдёт.       Чонгук вдруг смеётся.       Коротко. Хрипло. Почти больно.       Сестра подходит ближе, и вся её бравада сразу трескается. Она поднимает руку к его щеке, но не касается.       — Сильно больно?       — Нет.       — Врёшь. Я знаю, какая у отца рука тяжёлая.       — Немного.       — Дурак.       Она достаёт из-под фартука маленький свёрток.       Внутри тонкая серебряная цепочка и кулон. Небольшой, явно не новый. Серебряная оправа потемнела в углублениях, но камень в центре чистый, густо-фиолетовый, будто в нём застрял кусочек ночного неба перед грозой.       — Аметист, — говорит сестра. — Серебро. Мамина вещь почти. Бабушка носила, потом мама, потом мне отдала. На свадьбу, конечно.       — Ты украла у отца мамин свадебный кулон?       — Мама мертва, Гук, ей всё равно, — говорит сестра так резко, что сама же морщится. Потом тише: — Прости. Не так. Она бы тебе его отдала.       — А если отец узнает?       — Скажу, что потеряла. Он сегодня и так обо мне плохого мнения.       — Не шути.       — А что мне делать? Плакать тут посреди улицы? Очень празднично выйдет.       Она злится. Значит, сейчас расплачется.       Чонгук знает сестру.       Она быстро выдыхает и говорит уже тише:       — Есть поверье. Глупое, наверное.       — Какое?       — Если подарить аметист тому, кого любишь, он навсегда полюбит тебя в ответ.       Чонгук поднимает на неё глаза.       Она тут же торопливо добавляет:       — Я знаю, камни никого не заставляют любить. И не надо никого заставлять, это мерзко. Это просто… ну, на счастье. Чтобы у тебя было хоть что-то. Чтобы ты не шёл совсем один. Чтобы я будто была рядом.       У Чонгука перехватывает горло.       — Я не один.       — Сейчас — один, — говорит она. — Потом, может, и нет. А сейчас возьми.       Он сжимает кулон в кулаке.       — Спасибо.       — Не дари сразу тому, из-за кого у тебя глаза так блестят.       — Почему?       — Потому что ты сейчас влюблённый и обиженный. Это худшее состояние для красивых жестов. Сначала думай, потом дари.       — Я думаю.       — Ты сегодня сказал отцу, что любишь младшего принца Этерии. Ты не думаешь. Ты торопишься и поддаёшься эмоциям. Ты ещё совсем ребёнок, братишка, вот только смелости в тебе столько, что любой взрослый мужчина позавидует.       Чонгук открывает рот. Закрывает. Ему нечем крыть.       Сестра сама надевает цепочку ему на шею. Кулон ложится под рубашку, холодит кожу у груди, прямо там, где сердце стучит слишком громко.       Из пекарни доносится голос отца. Он зовёт её по имени — резко, сердито, но в этом крике тоже есть страх.       — Иди.       Чонгук хочет сказать, что всё будет хорошо. Но не говорит. Только кивает.

***

      Соланж сегодня красив так, что Чонгук и не помнит этого города таким.       Дурацкого города.       На улицах висят ленты. Бумажные фонари покачиваются над головами. Торговцы кричат, дети носятся между ног взрослых, женщины в светлых платьях смеются у лавок с цветами. Где-то жарят орехи в сахаре. Где-то продают яблоки в меду.       Чонгук идёт быстро, но не бежит.       Кулон под рубашкой бьётся о грудь при каждом шаге.       Он думает о Тэхёне.       О том, что надо рассказать ему про отца. Или не рассказывать. Нельзя прийти к нему с этим прямо сейчас, перед балом, перед дворцом, перед всем. Тэхён и так нервничает. Он смеялся вчера пока говорил, что на балу будет выглядеть как дорогое украшение и кукла в руках родителей, но Чонгук видел: пальцы у него дрожали.       Принцы, оказывается, тоже могут бояться.       Особенно если они всю жизнь спрятаны от мира.       Чонгук сворачивает с главной улицы, проходит мимо лавки стекольщика, потом через узкий проход между домами, где всегда пахнет влажным камнем и кошками. У старого фонтана его нет. Значит, тайный дом.       Тайный дом стоит почти у самой городской стены, в заброшенном дворике, куда редко заходят случайные люди. Когда-то там жил, кажется, писарь или мелкий чиновник. Теперь окна заколочены с улицы, но задняя дверь держится на честном слове и одном гвозде, ловко прижимающим её.       Чонгук стучит условно: два раза, пауза, один.       Сначала тишина.       Потом внутри что-то падает.       — Если это грабители, — доносится голос Тэхёна, — я очень занят и не могу быть ограблен до заката.       Чонгук закрывает глаза.       Вот.       Дом. Его дом теперь.       Не пекарня. Не дворец. Не восток.       Голос за дверью.       — А если это сын пекаря с сомнительным будущим? — спрашивает Чонгук.       Дверь распахивается сразу.       Тэхён стоит босиком, в шёлковой рубашке, с растрёпанными каштановыми волосами и таким лицом, будто Чонгук принёс ему не себя, а солнце в руках. Тэхён тянется и большим пальцем стирает муку с его щеки. Замирает, когда видит след от удара.       Улыбка исчезает.       — Кто?       — Неважно.       — Гукки.       — Всё нормально.       — Кто?       Чонгук ловит его руку раньше, чем Тэхён успевает убрать пальцы.       — Не сейчас.       Тэхён смотрит на него долго. В зелёных глазах слишком много понимания для человека, который вырос во дворце и, казалось бы, не должен знать, как выглядят семейные ссоры у бедных. Но Тэхён знает не этого. Он знает страх. Запреты. Двери. Людей, которые говорят «ради тебя» и запирают крепче.       — Отец? — спрашивает принц тихо.       Чонгук не отвечает.       Ответ и так есть.       Тэхён вдыхает резко.       — Из-за меня?       — Из-за него. Из-за дворца. Из-за всего. Не делай такое лицо.       — Какое?       — Будто сейчас решишь, что мне лучше вернуться домой.       Тэхён отступает на полшага.       — А тебе разве не лучше?       Чонгук заходит внутрь и закрывает за собой дверь.       — Нет.       — Гук…       — Я сам выбрал.       — Ты не понимаешь, что выбираешь.       — А ты понимаешь?       Тэхён отворачивается.       В комнате пыльно немного, но они сделали её своей, как смогли. На старом столе лежит карта, которую Чонгук купил за медяк у торговца книгами, потому что тот называл её негодной. На карте восточные берега нарисованы неточно, зато красиво. У окна на широком подоконнике — две подушки. В углу — плед, свечи, кувшин воды, мешочек сушёных яблок. На стене угольком нарисован корабль с нелепо большими парусами.       Тэхён рисовал. Чонгук потом пририсовал на носу пекарскую лопату в руках русалки, за что получил по шаловливой черноволосой макушке.       — Сегодня после бала всё изменится, — говорит Тэхён. У него в глазах гаснет радость.       Ничего нет для Чонгука страшнее. Его принц всегда светится счастьем. Он никогда не печалится.       — Почему?       — Меня покажут гостям. Не народу, конечно. Двору. Нескольким семьям особо приближенным. Послам из дружественных государств, с которыми Джину в дальнейшем сотрудничать и продолжать заложенные отцом пути развития. Девушкам из южных домов — невестам. Отец решил, что пора.       — Пора? — Чонгук, конечно, всё понимает. Верить только не хочет.       Тэхён улыбается криво, горько.       — Делать вид, что у меня будет правильная жизнь.       Чонгук чувствует, как кулон под рубашкой холодит.       — Ты не обязан, — вспыхивает гневом Чонгук.       — Я принц.       — И что?       — Это значит, что обязан: всем и каждому, Гукки.       Чонгук делает шаг ближе.       — Тогда уйдём.       Тэхён смотрит на него, в глазах — настороженность и нерешительность.       — Сейчас?       — После бала. До бала. Вместо бала. Когда угодно. В порту полно кораблей. Тебя никто не знает. Меня - тем более. Сбежим.       — Мы не сумеем пристроиться. Ни один из нас не обучен чему-нибудь хоть сколько-то необходимому на судах.       — Ты — умеешь фехтовать. Я — научусь.       — Ты хлеб печь умеешь, — улыбается Тэхён. Они уже шутили об этом раньше. Мечтали. Но никогда - так серьёзно.       — И не только хлеб, а моряки тоже едят. Я смогу найти работу.       Тэхён смотрит на него секунду.       Потом начинает смеяться.       Тихо сначала. Потом уже по-настоящему, ладонью прикрывая рот. Чонгук улыбается, потому что ради этого басовитого перелива готов спорить с отцом, королём, богами и всей восточной географией сразу.       — Упрямый, — говорит Тэхён, видя решимость и уверенность Чонгука.       — Да.       — Глупый.       — Иногда.       — Желанный.       Чонгук перестаёт дышать на мгновение.       Тэхён тоже понимает, что сказал, и сразу краснеет. Не сильно. Совсем чуть-чуть, по скулам, но Чонгук замечает. Он вообще замечает всё, что касается Тэхёна. Как тот кусает губу, если волнуется, как сейчас. Как прячет руки в рукава на улицах, потому что не только лицо выдать может, но и ладони с длинными пальцами, кожа на которых нежна и работы тяжёлой не видела никогда. Как в кошачьей форме делает вид, что не любит, когда его чешут за ухом, но всё равно подставляется.       — Повтори, — просит Чонгук.       — Нет, — смущённо отводит глаза принц.       — Тэхён, пожалуйста.       — У тебя слишком довольное лицо, Гукки, — всё ещё не осмеливается прямо посмотреть.       — Потому что меня только что назвали желанным.       Тэхён закатывает глаза, но улыбается. Они ещё не говорили этого открыто.       Пальцы сами тянутся к цепочке под рубашкой. Серебро гладкое, камень тёплый. Поверье вертится в голове сестриным голосом: если подарить аметист тому, кого любишь, он навсегда полюбит тебя в ответ.       Сестра права. Подарки должны что-то значить, а не просто блестеть. А сейчас ему хочется подарить его как просьбу: люби меня, выбери меня, не уходи во дворец, не становись частью их правильной жизни. Ещё не время.       Аметист не должен стать просьбой отчаянной выбрать его. Чонгук отпускает кулон.       Тэхён замечает движение, но не спрашивает.       Вместо этого подходит ближе и касается его щеки рядом с синяком. Тэхён тихо выдыхает.       — Я иногда думаю, что ты — самый смелый человек в Соланже.       — Потому что признался отцу?       — Потому что всё ещё веришь, что любовь наша может быть открытой когда-то.       Чонгук не знает, что ответить.       Поэтому целует.       Тэхён отвечает сразу, будто ждал. Целует он так, словно сам себе запрещал слишком долго и теперь наверстывает упрямо, почти сердито. У Чонгука от этого темнеет в глазах. Мир сужается до тёплых губ, пальцев в волосах, запаха лаванды и дворцового мыла, до тонкой дрожи Тэхёна, когда Чонгук прижимает его ближе. Когда скользит пальцами под рубашку шёлковую, кожи нежной-нежной, невероятно ровной и мягкой, касается.       Они уже целовались. Нежно, неловко, неуверенно совсем, как это бывает тогда, когда для обоих - впервые. И, пожалуй, каждый из них хотел бы решиться на большее, поцелуи и касания заменить на более чувственные, взрослые, но пока...       Тэхён отстраняется первым.       — Завтра надо будет пройти во дворец. Вдвоём, - улыбается принц. Не в первый раз он озвучивает такое предложение. Не в первый раз Чонгук согласится.       — Зачем? — удивлённо протянул Чонгук.       — Завтрашний день будет официальным моим сватовством, напоминаю. Хочу, чтобы ты был рядом. Я не смогу держать маску, если тебя там не будет.       — Буду! — решительно ответил Чон.       — Тогда завтра я жду тебя у замковой стены, напротив багетной лавки, — принц улыбнулся, накинул на себя плащ с капюшоном и, обернувшись чёрным лоснящимся котом, выскользнул в открытую форточку.       Чонгук верит, что завтра после бала они уйдут. Откроют новую страницу жизни, на которой уже не будет места постоянным пряткам.