louder than bombs

***

      Намджун помнит Соланж не белым.       Не таким, каким он поднимается над морем сейчас: вылизанным до праздничного блеска, золотистым от солнца, нарядным, будто город сам надел лучший камзол и решил притвориться, что у него никогда не было грязи на мостовых. Не таким, каким его видят чужие купцы, богатые невесты, послы из восточных земель и матросы, которым достаточно одного взгляда на дворец, чтобы решить: здесь живут люди, которых Всевышний любит сильнее остальных.       Намджун помнит Соланж жёлтым. Пыльным. Жарким.       С запахом яблочной кожуры, речной тины, дешёвого рыбного супа и влажного белья, которое всегда сохло слишком долго, потому что между домами правого берега солнце застревало только на пару часов, а потом уходило выше — к белым стенам, чистым крышам, дворцу и тем, у кого были балконы шире чужих комнат.       Правый берег не был красивым. По крайней мере, не в том смысле, в котором красивым называли левый берег, дворцовый холм или праздничные улицы у главной площади. Здесь дома стояли слишком близко друг к другу, будто грелись боками. Ставни хлопали даже в безветрие. На верёвках между окнами висели простыни, детские рубашки, штаны, чьи-то чулки и однажды — дохлая курица, которую тётка Сора поклялась повесить только на пять минут, чтобы обсушить, а потом забыла на весь день, из-за чего вся улица ещё месяц вспоминала ей это при каждом удобном случае.       Намджуну тогда одиннадцать.       Почти двенадцать.       Он всем говорит — двенадцать, потому что одиннадцать с половиной звучит жалко, а двенадцать уже можно произносить с лицом человека, многое понявшего в этой жизни. Например, что яблоки у старика Бо надо брать с правого края прилавка, потому что левым глазом тот видит лучше. Что на крышу булочной лучше не лезть после дождя, черепица там скользкая, как чешуя свежей рыбы. Что если мать спрашивает: «Ты опять дрался?», отвечать «нет» бесполезно, потому что кровь на рукаве сама уже всё сказала. И что если Хосок кричит «быстрее», значит, примерно через три вдоха кто-нибудь начнёт за ними гнаться.       — Намджун! — орёт Хосок с крыши соседнего дома. — Шевелись!       Он стоит на самом краю, раскинув руки, будто канатоходец на ярмарке. Волосы торчат во все стороны, рубашка вылезла из штанов, коленка разодрана, на щеке грязная полоса. Внизу ругается прачка, потому что кто-то — совершенно очевидно Хосок, хотя доказательств, конечно, нет — опрокинул ей таз с водой, отвлекая старика Бо на несколько секунд, достаточных для быстрого броска.       — Я думал, — говорит Намджун чуть позже, уже будучи тоже на крыше, прижимая к груди три яблока.       — Ты всегда думаешь!       — Именно поэтому мы ещё живы.       — Мы живы, потому что я быстрый. И потому что таз вовремя сбросил!       — Ты быстрый, потому что сначала делаешь глупость, а потом от неё убегаешь.       Хосок показывает ему язык.       С крыши видно почти весь правый берег. Узкие улицы, дымовые трубы, бельевые верёвки, навесы, рынок, где торговцы орут так, будто победит не тот, у кого товар лучше, а тот, кто громче. Дальше — река, мост, левый берег, уже более чистый, более правильный, с лавками, где хлеб раскладывают так аккуратно, словно его не едят, а выставляют на поклонение. Ещё дальше — дворец.       Дворец всегда виден. Из любой точки их города, кроме узких переулков правого берега.       В этом, наверное, и есть его главная власть: где бы ты ни был, в какой бы канаве ни сидел, с какой бы крыши ни смотрел, стоит поднять голову — он там. Белый, высокий, недоступный.       Хосок дворец не любит.       — Опять смотришь? — спрашивает он, садясь на край крыши и свешивая ноги в пустоту.       Намджун, конечно, смотрит.       — Просто его видно.       — Клетку тоже видно, если она большая.       — Ты там был?       — Нет.       — Тогда откуда знаешь, что клетка?       Хосок щурится на дворец, как будто тот лично наступил ему на хвост.       — Потому что если бы это был дом, оттуда иногда выпускали бы детей.       Намджун молчит.       С этим трудно спорить. Дворец действительно кажется местом, где взрослые существуют, а дети нет. Короля видели. Королеву тоже — иногда на праздниках. Говорили, что она такая красивая, что цветы начинают стыдиться собственных лепестков. О наследниках шептались.       Одни говорили, что старший принц болен. Другие — что слишком красив, чтобы показывать его народу. Третьи — что королевская семья проклята, поэтому прячет наследников за высокими белыми стенами, но третьих обычно быстро били по зубам, потому что даже на правом берегу люди понимали, какие слова лучше произносить только пьяным и в подвале.       — Может, они учатся, — говорит Намджун.       — Чему?       — Быть принцами.       Хосок фыркает.       — Сложная наука. Сидеть ровно, есть красиво, махать рукой и не падать с лошади.       — Ты бы упал.       — Я бы был лучшим принцем.       — Ты бы отменил школу.       — Сначала сделал бы яблоки для всех бесплатными.       — Ты за них всё равно не платишь.       Намджун смеётся.       Хосок протянул руку. Намджун перехватил его ладонь, ударил по тыльной стороне, быстро повернул пальцы. Хосок сделал ответное движение — сложное, странное, совсем детское по бессмысленности для стороннего человека. Их рукопожатие — один из любимых ритуалов их дружбы.       — Ты всё ещё путаешь третью комбинацию, — сказал Хосок. — Я же говорил: поворот после удара, а не до.       Хосок вообще умеет это делать — вытаскивать из него смех, когда Намджун уже почти провалился в мысли. Мать говорит, что он думает слишком много. Иногда с гордостью, иногда так, будто это болезнь, от которой хорошо бы найти травы подешевле. Хосок думает иначе. Быстро. Ярко. Рывками. Он может не знать, куда бежит, но зато бежит так уверенно, что мир иногда сам уступает ему дорогу.       — Пошли к старой мельнице, — говорит Хосок. — Там сегодня мешки грузили. Может, зерно просыпалось.       — А яблоки?       — Яблоки съедим по дороге.       — Мы украли три.       — Значит, одно тебе, одно мне, третье — тоже мне — за идею и таз.       — Справедливость умерла на этой крыше.       — Она была слабой.       Хосок вскакивает первым.       И, конечно, бежит.       Намджун вздыхает и бежит за ним.       Крыши правого берега соединены не дорогами, а ловким прыжком через узкий переулок. Доска между двумя окнами. Низкая стенка. Выступ. Чердак. Чужой балкон. Ещё прыжок. Ещё один. Если смотреть снизу, кажется, что дети летают. Если сверху — понятно, что они просто давно знают, где можно умереть, а где только сломать руку.       Хосок прыгает через переулок легко.       Намджун — почти легко.       Под подошвой вдруг сдвигается черепица.       Мир уходит вбок.       Он успевает услышать, как Хосок кричит его имя. Потом удар. Не вниз полностью — к счастью, крыша соседнего сарая ниже, и он падает на неё, скользит, цепляется локтем за край, ударяется плечом, рёбрами, коленом. Яблоки летят в разные стороны. Одно падает в переулок и с мерзким звуком хлюпается в лужу я где-то внизу.       Боль приходит не сразу.       Сначала приходит злость.       Намджун ненавидит падать. Падение — это всегда доказательство, что мир был быстрее расчёта. А он очень не любит, когда мир оказывается быстрее его мысли. Хотя в силу его природной неуклюжести он часто встречается телом с мостовыми.       Потом приходит боль.       Резкая, такая сильная, что воздух на секунду исчезает из лёгких.       — Джун! — Хосок уже рядом.       Он каким-то чудом спрыгнул на сарай, не свернул шею и теперь стоит на коленях, бледный как мука. Не та серая уличная мука, что продают на правом берегу, а хорошая, дорогая, с левого.       — Не ори, — выдавливает Намджун. — Я не умер.       — У тебя колено…       — Что с ним?       Хосок молчит.       Намджун заставляет себя подняться на локтях и посмотреть.       Колено рассечено так глубоко, что несколько мгновений он не понимает, что видит. Кожа разошлась, кровь льётся быстро, горячо, ярко. Под ней белеет что-то, чего видеть не положено. Боль накатывает второй волной, и его мутит.       — Ой, — говорит Намджун очень глупо.       — Не смотри! — Хосок закрывает ему глаза ладонью.       — Я уже посмотрел, гений.       — Тогда не смотри второй раз!       Голос у него дрожит. Это обидно. Намджун хотел бы говорить ровнее. Так, будто падения, кровь и собственные кости не особенно его впечатляют.       Хосок оглядывается. Внизу ругаются люди, но никто ещё не понял, что на крыше сарая лежит мальчишка с разодранным до кости коленом. Если взрослые узнают, будет плохо. Если мать узнает — хуже. Если рану не зажать — возможно, хуже всего.       — Надо звать кого-то, — шепчет Хосок.       — Нет.       — Ты дурак?       — Мать узнает.       — Джун, у тебя коленка наружу!       — Меня прибьют, если увидят, что я штаны испоганил. Ещё и на ботинки попало.       — Я сейчас тебя ударю.       — Только не по колену.       Хосок издаёт звук, похожий на всхлип и ругательство одновременно. Потом прижимает обе ладони к ране.       Намджун дёргается.       — Больно!       — Прости, прости, прости, — быстро говорит Хосок, и голос у него совсем детский, испуганный. — Я сейчас… я сейчас…       — Что сейчас?       — Не знаю.       И тогда это впервые происходит.       Сначала Намджун думает, что у него темнеет в глазах от боли. Но свет не исчезает — наоборот, появляется. Мягкий, тёплый, золотистый, будто солнце вдруг пролилось не сверху, а изнутри рук Хосока. Ладони, прижатые к колену, светятся. Не сильно. Не как факел. Не как молния. Скорее как огонь под тонкой кожей.       Хосок замирает.       Намджун тоже.       Боль меняется. Не уходит сразу, но будто отступает от края, перестаёт рвать, становится глухой, далёкой. Кровь под пальцами Хосока густеет, темнеет. Кожа начинает стягиваться.       Это неправильно.       Это невозможно.       Это прекрасно.       — Ты… — Намджун не может закончить.       — Я не знаю, — шепчет Хосок.       Он пытается убрать руки, но Намджун хватает его за запястья.       — Не убирай.       Хосок смотрит на него огромными глазами.       — Я не знаю, что делаю.       — Тогда не прекращай.       — А если сделаю хуже?       — Хуже — это если я отдам матери свои штаны в таком виде. — Пока не затянется полностью — держи.       Хосок вдруг всхлипывает смешком. Свет дрожит у него под пальцами, но не исчезает. Рана затягивается медленно, страшно, как будто тело вспоминает, каким было до падения, и собирает себя обратно. Намджуну тошно, холодно и жарко сразу, но он не отводит глаз.       Когда Хосок наконец убирает руки, колено всё ещё выглядит ужасно. Кровь, грязь, синяк, неровная красная полоса. Но кости не видно. Кожа закрылась. Хосок смотрит на свои ладони так, будто они ему больше не принадлежат.       — Я ведь не ведьма? — спрашивает он очень тихо.       — Ведьмы, кажется, старухи.       — А маги?       Намджун молчит.       Маги бывают разными. В сказках — мудрые, страшные, с посохами. На рынке — шарлатаны, которые продают приворот на козьем жире. В храме — благословенные, если верить священникам. А ещё бывают те, о ком взрослые говорят шёпотом. Те, кого забирают учиться. Те, кого покупают короли. Те, кто лечит, проклинает, видит будущее, исчезает и больше не возвращается. Вот только Намджун слышал, что в Южных землях такие не рождаются.       — Не знаю, — честно говорит Намджун.       Хосок бледнеет ещё сильнее.       — Никому не говори.       — Конечно.       — Даже своей матери.       — Особенно ей.       — И моей тоже.       — Я сказал — никому.       Хосок кивает. Потом вдруг тянется и подбирает у бока Намджуна единственное уцелевшее яблоко.       — Это мне.       — За что?       — Я тебе ногу вылечил.       — Правда.       Они сидят на крыше сарая ещё долго. До тех пор, пока внизу окончательно не перестают ругаться, пока солнце не сползает чуть ниже и не начинает золотить дворец так, будто тот вообще ни при чём. Хосок жуёт яблоко маленькими кусками, всё ещё посматривая на свои руки. Намджун иногда сгибает колено. Больно, но терпимо.       Живой.       Вечером он соврёт матери, что упал на лестнице, предварительно застирав штаны и отмыв ботинки солёной морской водой. Мать всё равно не поверит. Но не это важно.       Важно, что теперь между ним и Хосоком есть тайна.       Не такая, как украденные яблоки или сломанная вывеска у сапожника.       Настоящая.

***

      После того дня Хосок начинает бояться своих рук.       Не всё время. Днём он всё такой же: быстрый, шумный, невозможный. Он по-прежнему лезет на крыши, спорит с торговцами, первым бросается в драку и последним признаёт, что бежать пора уже давно. Но иногда Намджун замечает: Хосок смотрит на ладони, когда думает, будто ждёт, что они снова засветятся без спроса.       Иногда они светятся.       Редко.       У соседской кошки перебита лапа — Хосок гладит её за ухом, и через час кошка уже шипит на всех с прежним достоинством.       Младшая сестра Хосока режет палец ножом — кровь останавливается слишком быстро.       Намджун пытается понять. Это его привычный способ не бояться: если назвать, разложить, найти правило, страх станет меньше. Он таскает из лавок старые книги, спрашивает у нищего бывшего писаря про магов, слушает пьяные разговоры в тавернах. Узнаёт мало. Магия редко приходит без учителя. Целители появляются ещё реже. Если дар сильный, его рано или поздно замечают.       Хосок говорит, что его никто не заметит, потому что он умеет быстро бегать.       Намджун говорит, что от судьбы на крышу не убежишь.       Хосок кидает в него яблочный огрызок.       Сны начинаются позже.       Сначала Хосок не рассказывает. Просто становится тише по утрам. Сидит у стены во дворе, обхватив колени руками, и смотрит так, будто правый берег стал прозрачным, а за ним ещё один город, которого никто кроме него не видит.       — Ты болен? — спрашивает Намджун.       — Нет.       — Врёшь.       — Немного.       — Так болен или врёшь?       — Приснилось кое-что.       — Что?       Хосок долго молчит. Потом говорит:       — Ты был взрослый.       Намджун фыркает.       — Страшный сон.       — Нет, правда. Ты был взрослый. Выше.       — Дети выше становятся с возрастом.       — У тебя был корабль.       Намджун перестаёт улыбаться.       Хосок смотрит на него очень серьёзно.       — Большой. Тёмный. Красивый. Не королевский. Твой. И ты держал серебряную коробочку. Такую… — он складывает пальцы, показывая размер. — Плоскую. С узорами.       — Зачем?       — Не знаю.       — А ты где был?       Хосок опускает взгляд.       — Тоже там. Кажется. Но не рядом. Я что-то писал. В блокноте.       — Ты не умеешь писать.       — Вот именно.       Намджуну становится холодно, хотя солнце печёт двор так, что камни под ногами горячие.       — Это просто сон.       — Я знаю.       — Людям снится всякое.       — Я знаю.       — Мне как-то снилось, что старик Бо женился на своей козе.       Хосок морщит нос.       — Вот это действительно страшный сон.       Они смеются, и на время становится легче.       Но сны продолжаются.       Корабль. Серебряная коробочка. Море. Кровь на камне. Белый город в огне. Чёрный кот. Семь звёзд. Намджун взрослый, злой, усталый. Хосок с руками в крови и светом, который не хочет слушаться.       Он рассказывает всё меньше.       Намджун спрашивает всё чаще.       Потом Хосок злится.       — Ты смотришь на меня, как на задачу.       — Я пытаюсь понять.       — Я не хочу, чтобы меня понимали.       — Почему?       — Потому что если ты поймёшь, может оказаться, что со мной правда что-то не так.       Намджун не знает, что на это ответить.       Поэтому говорит глупо:       — Со всеми что-то не так.       Хосок долго смотрит на него, а потом вдруг улыбается.       — С тобой особенно.       — Спасибо.       — Всегда пожалуйста.

***

      Маг приходит в день, когда город пахнет дождём.       Это странно, потому что дождя нет. Небо чистое, солнце высокое, жара липкая. Но в воздухе всё равно висит тяжесть, будто тучи просто забыли показаться.       Намджун помнит тот день слишком хорошо.       Он помнит, что утром они с Хосоком поссорились из-за глупости. Кажется, из-за того, кто должен был отвлечь старика Бо, пока второй берёт яблоки. Хосок сказал, что Намджун слишком много командует. Намджун сказал, что Хосок слишком мало думает. Хосок обозвал его будущим занудным священником. Намджун ответил, что Хосок умрёт, потому что однажды побежит быстрее собственного ума и тот не успеет за ним и Хосок впечатается в стену.       Это была обычная ссора. Таких у них случалось по три в неделю. Обычно к вечеру они мирились, потому что одному скучно, а второму некого было ругать.       К вечеру не успели.       Маг появился на улице тихо.       Не с громом. Не с дымом. Не с посохом, бьющим по камням. Просто человек в тёмной дорожной мантии, слишком чистой для правого берега. Высокий. Сухой. Лицо не старое и не молодое — такое, которое трудно запомнить, потому что взгляд соскальзывает. У него были светлые глаза. Или тёмные. Намджун потом много раз пытался вспомнить и каждый раз злился: глаза у мага будто менялись в памяти.       Он вошёл во двор семьи Хосока так, будто уже знал дорогу.       Намджун сидел на крыше соседнего сарая, обиженный и злой, грыз яблоко и ждал, когда Хосок первым придёт мириться. Потому что сегодня точно его очередь.       Совершенно точно.       Из окна дома Хосока доносился голос его матери. Потом голос мага. Спокойный. Низкий. Слова разобрать было трудно.       Намджун лёг на живот и подполз ближе к краю крыши.       Во дворе Хосок стоял босиком, в старой рубашке, с испуганным лицом. Рядом его мать держала младшую дочь за плечи и смотрела на мага пусто, будто не понимала, почему вообще вышла из дома. Старший брат Хосока стоял у двери. Он тоже смотрел в даль куда-то.       Маг говорил.       — Дар нельзя оставлять без обучения.       Мать Хосока моргнула.       — Какой дар?       Хосок смотрел на неё.       — Мам?       Она не повернулась.       Намджун почувствовал, как яблоко в руке стало мокрым от пота.       — У вас двое детей, — сказал маг мягко.       Мать кивнула.       Хосок дёрнулся.       — Мам, что ты…       — Сын и дочь, — продолжил маг.       Старший брат кивнул тоже.       Хосок попятился.       — Нет.       Намджун не сразу понял.       Не потому что был глупый. Потому что некоторые вещи слишком страшные, чтобы разум принял их с первого раза.       Маг положил руку Хосоку на плечо.       — Пойдём.       — Нет, — сказал Хосок.       На этот раз громко.       Мать не шелохнулась.       — Мам! — Хосок рванулся к ней, но маг удержал легко, почти без усилия. — Мам, скажи ему!       Женщина смотрела мимо него. Так, будто перед ней никого не было.              Намджун до крови прикусил губу.       Он должен был спрыгнуть.       Закричать.       Бросить яблоко в мага. Камень. Черепицу. Себя. Что угодно.       Он должен был хотя бы попытаться.       Но тело не слушалось.       Он лежал на крыше, прижатый к горячей черепице, и не мог двинуться. Сердце билось так громко, что казалось — маг сейчас поднимет голову, услышав.       Хосок оглянулся.       И увидел.       Их взгляды встретились.       В глазах Хосока не было обвинения. Это потом стало хуже всего. Там был страх. Отчаянный, детский, голый. И надежда. Маленькая, бессмысленная, всё ещё живая. Сделай что-нибудь.       Намджун не сделал.       Маг увёл Хосока со двора.       Мать Хосока закрыла дверь.       Старший брат пошёл чинить сломанную ступеньку.       Младшая сестра спросила, можно ли ей лепёшку.       Мир продолжил жить так, будто Хосока в нём никогда не было.       Намджун побежал. Не на крыши. Не к мосту. Не к рынку. Он бежал куда-то, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не подогнулись, пока его не вырвало за углом рыбной лавки. Старик Бо увидел его, обозвал щенком и дал воды. Намджун спросил его, помнит ли он мальчишку по имени Хосок, который крал у него яблоки.       Старик Бо сказал:       — Ты один у меня яблоки воровал, паршивец. Не приплетай честных людей.       Намджун едва не рассмеялся.       Потом едва не заплакал.       В итоге не сделал ни того, ни другого.

***

      Сейчас, спустя годы, Соланж всё ещё на своём месте.       Белый, праздничный, шумный.       Намджун стоит у окна капитанской каюты «Тихой Надежды» и смотрит, как город готовится к Новой луне. Внизу на причале стража лениво проверяет бумаги, матросы таскают бочки, торговцы спорят о цене воды. Где-то в городе Чимин уже должен идти по правому берегу, спрашивать о целителе, ругаться с лавочниками.       На столе лежит серебряный портсигар.       Намджун проводит большим пальцем по узорам на крышке. Когда он впервые увидел его на блошином рынке в одном северном порту, у него на мгновение выбило воздух из груди.       Серебряная коробочка.       Из сна Хосока.       Он купил её за слишком большие деньги, потом всю ночь не спал и изучал потемневшие линии, пока не понял: это не просто узор. Это карта. Или ключ. Или замок. Семь звёзд, старая королевская вязь, фрагменты пророчества, которое никто не должен был носить в кармане.       С тех пор он искал.       Не только Хосока, говорит он себе.       Правду. Проклятие. Королевскую тайну.       — Войдите.       На пороге появляется Джейк Стоун. Лицо у него недовольное, как всегда, когда корабль стоит в чужом порту, а вокруг слишком много радости и слишком мало дисциплины.       — Воду заказал. За цену, будто они её лично у Всевышнего из кувшина сцеживали.       — Заплати.       Снаружи ударяют колокола.       Глубоко, празднично, широко. Звук прокатывается над гаванью, над палубой, над мачтами, над водой. Город отвечает криками. Праздник открывается где-то наверху, у дворца, куда сейчас смотрит половина Соланжа.       Намджун резко оборачивается к окну.       На мгновение ему кажется, что он снова мальчишка на крыше. Смотрит на белый дворец, а рядом Хосок щурится на солнце и говорит, что если бы это был дом, оттуда выпускали бы детей.       — Капитан? — тихо спрашивает Джейк.       Намджун сжимает портсигар в руке.       — Найди Хосока, Чимин, — говорит он тихо, чтобы Джейк не слышал. —Пожалуйста.       Колокола продолжают звонить.       Соланж смеётся, поёт, пьёт, целуется, торгуется, молится и готовится смотреть на королевскую семью.       Никто ещё не знает, что память у города не стёрта.       Она просто ждёт, когда кто-нибудь снова назовёт забытое имя.