louder than bombs

***

      В комнате Юнги всё ещё оставались следы недавнего присутствия братьев: смятое Тэхёном покрывало на кровати, исчирканный лист бумаги, который Джин поднял, но положил не туда, откуда взял, яблоко на подоконнике, надкушенное Тэхёном и так и брошенное одиноко. И запахи братьев — грейпфрут и лаванда — всё ещё витали в воздухе, смешиваясь со столь ненавистным Юнги собственным ароматом.       Мин Юнги родился в неудачное время, в неудачном месте. Если бы хоть одна живая душа узнала, что король встретил женщину, сумевшую затмить саму королеву, да ещё и заделал ей ребёнка…       Впрочем, об этом ему никогда не узнать. Он родился. И ему пришлось бороться за жизнь. Он сам не знал, ни кто его отец, ни почему мама так старательно укрывается от вопросов на эту тему. Он смирился. Мальчишек без отца на их улице было немало. Правый берег их города, никогда не отличался особым благополучием. Но все они хотя бы знали, кем были их отцы.       В двенадцать лет Юнги, закончив начальное обучение в церковной школе, пошёл работать подмастерьем у плотника. А летом ходил с мамой собирать землянику, чтобы продавать её вечером на рынке. Ему казалось, что земляника пахнет вкуснее всего на свете. Бидончики с земляникой разбирали быстро, деньги с продажи мама делила пополам и разрешала тратить свою долю так, как Юнги сам хотел.       Но он не тратил. Он копил. Чтобы однажды купить мечту. С каждого сбора земляники, с каждой зарплаты у плотника он откладывал. И купил. Пианино, потёртое, старое, но его, только его пианино. Он был как никогда счастлив.       А потом это случилось в первый раз… Скрутило от боли живот, прямо посреди улицы. В голове будто начал стучать набат. От непонятной тряски хотелось лезть на стену. Он успел добежать до дома. Всё, что он помнит потом, боль, тяжесть в голове и совершенное непонимание, что именно с ним происходит.       Не так он хотел узнать об отце. Не так хотел познакомиться с братьями. Он чувствовал себя прокажённым. Ненужным. Выброшенным. Он оказался бастардом. Которого бы никогда в жизни не захотели вернуть во дворец, если бы он не угрожал разглашению тайны. Королева была в ярости. Желала внебрачному сыну мужа смерти. Но всего этого Юнги не видел. Ему просто было невыносимо странно и больно. И сильно пахло земляникой. Этот запах оказался теперь с ним навсегда.       Он и маму больше не видел. Она пропала сразу, как отдала его во дворец. Как позорное пятно на идеально чистом фартуке, убивающее честь домохозяйки, он убивал честь королевской семьи.       Сокджин и Тэхён приняли Юнги. Им в целом не было дела до того, почему Юнги недолюбливают остальные. Тэ тогда ещё не столкнулся с тем, что привело Юна во дворец. Называется такая болезнь, как выяснилось, течка. Юну было противно от самого себя, когда он узнал, какова его природа. В церковной школе ему вбили представления о том, что хорошо и что плохо. В представлении Юнги он оказался монстром каким-то. Порождением черной магии.       Джин стал для Юна наставником. Рассказал, что с ним происходит, как облегчить боль, как не испытывать желания залезть на стенку. Они сблизились с братьями. Тэхён озорничал, втягивая Юнги в свои авантюры. Когда они подросли, Юнги часто выбирался в город именно с Тэ, пару раз они даже собирали по просьбе младшего землянику. Тэхён радовался ей, набивая щёки и сверкая зелёными глазами, а Юн старался спрятать боль от того, что для него земляника в один миг стала отвратительна.       Когда Юнги вырос, король неожиданно стал уделять внимание и ему. Королева скрипела зубами, но перечить мужу не смела. В юном бастарде король увидел большой ум и хотел даровать ему какой-нибудь титул, чтобы он занял место в среде высших слоев. Он готовил из него, как и из Сокджина, стратега. Юнги знал, что никогда не сможет получить той же власти, что и братья. Хотел ли он её? Ответа у Юнги не было даже для самого себя. О таком он и мыслить не смел, потому что считал, что не достоин.       Они с Сокджином давно решили, что скрывать свою природу они не хотят. Но способов сохранить власть на своих условиях не видели. Как получить возможность не скрываться? Как суметь открыть тайну дворца народу, но не обрушить построенный поколениями их проклятого рода карточный домик?       Зато они видели, что после собраний, на которые отец их брал, ведутся какие-то закулисные игры. Только игроки не знали, что у братьев есть козырь. Способность превращаться в кота досталась не только Тэ. Об этом секрете сыновей не знал даже отец. Это сильно бы усложнило им возможности выбираться в город, а вылазки эти мальчишкам было дороже доверия родителя. Юнги белой тенью подслушивал планы заговорщиков. Он обо всем знал. Сокджин догадывался. Тэхён никогда не хотел играть в политику. Он слушал братьев, давал советы по необходимости, но всегда был в стороне. Всё равно королём станет Джин, чему Тэ даже радовался тихо.       Даже ближайшее окружение, знавшее принцев и бастарда в лицо, не знали этой их семейной тайны. Слухи о происхождении Юнги ходили разные, часть из них была недалека от истины. Юнги себя так до конца и не смог принять за все эти годы. Он искренне надеялся, что никогда не встретит человека, который, если верить легендам, сможет разбудить в нём природу. Проклятье.       Сумка лежала под кроватью уже третью неделю.       В ней было мало вещей. Юнги не собирался тащить с собой весь дворец. Тем более, что ничего своего за эти годы он не получил. Несколько рубашек, деньги, тетрадь с нотами, маленький нож, запасная пара перчаток — всё скромное наполнение его дорожной сумки. Сумки, которая должна быть одинаково удобна на переноса и человеком, и котом.       Серый плащ висел на спинке стула. В подкладку вшита материнская фамилия.       Мин.       Не королевская. Не удобная. Не придуманная для двора. Не «сын трагически погибшего друга», от чего Юнги каждый раз хотелось уточнить, как именно погиб этот друг и почему король смотрит на него так, будто прекрасно помнит обстоятельства.       Он надел плащ, перекинул сумку через плечо и посмотрел в зеркало.       В отражении стоял юноша с бледным лицом, чёрными растрёпанными волосами и глазами, в которых слишком много от короля, чтобы двор мог спокойно это игнорировать. Юнги иногда думал, что было бы проще, будь он похож на мать. Совсем. Чтобы никто не вздрагивал, когда он поворачивал голову так же, как король. Чтобы королева не сжимала губы. Чтобы Сокджин не смотрел порой слишком мягко, будто видит в нём не бастарда, а младшего брата, которого забыли правильно оформить в родословной.       Юнги отвернулся от зеркала.       Не время.       Если постоять ещё немного, можно передумать, не решиться на столь необходимый лично для Юнги шаг.       Дворец ночью был не красивым.       Днём — да. Днём он был белый, блестящий, вылизанный до невозможности. Днём солнце ложилось на мрамор так, будто сам Всевышний гладил королевскую семью по голове и говорил: молодцы, хорошо притворяетесь. Днём слуги носили подносы, придворные улыбались, двери открывались ровно настолько, насколько положено, и закрывались за теми, кому не положено знать лишнего.       Ночью оставался камень, сквозняк, запах жжёного воска от пропитанных горючим настенных ламп. И тишина, в которой любой шаг звучал громко, отчётливо.       Юнги шёл бесшумно. Он много чему научился, пока был во дворце. Молчать. Слушать. Делать вовремя вид, что не услышал. Делать вид, что не понял. Делать вид, что благодарен. Очень полезный набор навыков, если тебя взяли в семью не потому, что любят, а потому, что иначе ты становишься угрозой.       У поворота близ приоткрытой двери в крыло принцев стоял стражник. Молодой. Сонный. С таким лицом, будто он был готов продать душу за возможность бросить сейчас пост и растянуться прямо на мрамором выложенном полу.       Юнги остановился в тени.       Человеком он мог пройти. Его бы пропустили. Может, спросили бы что-то, может, нет. Но человек оставил бы после себя воспоминание, след, а Юнги не может себе позволить наследить.       Кот — может.       Он поставил сумку на пол, скинул плащ и позволил телу измениться в мгновение.       Это всегда было странно. Не больно. Просто мир вдруг становился выше, резче, громче. Запахи били в нос, камень холодил чувствительные подушечки лап. Порой, они с Тэхёном входили в весёлые дискуссии о том, куда исчезает одежда и где она пребывает всё то время, пока хозяин не решится вновь обрести человеческий облик.       Белый кот встряхнулся, подхватил зубами ремешок маленькой сумки и скользнул вдоль стены.       Юнги прошёл почти сквозь всё восточное крыло, свернул в старую галерею и остановился у двери Тэхёна. Спальни признанных детей короля стояли чуть в отдалении от спальни Юнги.       Под дверью — тонкая полоска света. Не спит. Конечно, не спит.       Тэхён не может сейчас быть не взволнованным надвигающимися событиями. Он самый живой и эмоциональный из троих. Вот только это не всегда идёт младшему принцу на пользу — переживания порой не дают ему выспаться.       Юнги сделал шаг к двери.       Остановился.       Если войдёт, Тэхён спросит, почему Юнги в столь позднее время не спит, что его гложет. Не словами даже спросит. Глазами. А у Тэхёна были такие глаза, что при виде них хотелось рассказывать правду даже тогда, когда правда была тебе поперёк горла.       У двери Джина света не было. Это же вовсе не значило, что Джин спит. Сокджин мог сидеть в темноте часами, потому что свет, по его мнению, мешал думать.       Юнги задержался у его двери меньше. Не потому что любил меньше. Потому что если Джин сейчас откроет — Юнги останется.       Тэхён знал тайные ходы, как ребёнок знает любимые тропинки в саду. Где вылезти к багетной лавке, где к старому фонтану, где к тому самому домику, где он прятал свои рубашки и, как выяснилось, сына пекаря.       Юнги выбрал выход за оранжереей. Там пахло землёй, удобрениями и ночными цветами.       Он выбрался наружу уже человеком, быстро поправил плащ и пошёл к правому берегу. Не через главные улицы, не через праздничные арки, не мимо фонарей. Уходить из дворца под лентами и песнями казалось Юнги слишком театральным. А он не Тэхён, чтобы даже бегство превращать в маленький спектакль. Он выбрал идти переплетениями проулков, узкой паутиной окутывающих город, позволяющих оставаться в тени.       Соланж ночью шумел иначе.       Днём город был белым и праздничным до притворности. Ночью он становился жёлтым, грязным и живым. У кабаков смеялись громко. Из борделя у воды вышли двое мужчин, поддерживая третьего, который пел про любовь. В переулке кто-то ругался. Где-то хлопнула дверь. На мостовой валялись ленты, кожура, обрывки цветов и чья-то туфля.       Юнги шёл быстро.       Бегут те, кто думает, что за ним уже погоня. Юнги не хотел себе льстить. Конечно, его будут искать. Его хватятся утром. Может, до завтрака. Может, перед балом. Может, когда Тэхён придёт звать его и не найдёт.       Он свернул к старому фонтану, потом к узкой арке за прачечной. И услышал голоса.       Сначала хотел пройти мимо. Ночью в Соланже можно подслушать много интересных историй. Чаще всего о деньгах, вине, чужих жёнах и том, кто кому должен проигрыш в кости. Но в этом диалоге прозвучало слово «дворец».       Юнги остановился.       Трое стояли в тени. Один нервно крутил в руках праздничную ленту. Второй был в обычном плаще. Третий держался спокойнее остальных, и именно поэтому Юнги сразу понял: слушать надо его.       — Завтра в городе будет слишком много стражи, — сказал первый. — Король не идиот.       — Король слеп, — ответил второй. — А стража ест из тех же рук, что и мы.       — Не вся.       — Вся и не нужна. У нас достаточно людей, чтобы справиться.       Юнги прижался спиной к стене.       Дышать стало тяжело. Глупость какая. Воздуха вокруг достаточно. Просто от этого разговора Юнги причину своего бегства будто лоб в лоб увидел.       — Торн сказал ждать сигнала, — произнёс третий. — До объявления младшего.       Он знал, что переворот готовится. Знал, что подполье на взводе. Знал даже больше, чем сказал Джину. Но одно дело — знать, что буря где-то там, за горизонтом. Другое — услышать, как люди обсуждают, в какой момент она ударит в окно комнаты, где стоит твой брат.       — Почему не раньше? — спросил первый.       — Потому что старший нужен живым. Хотя бы сначала. Народ должен увидеть, как королевская кровь склонит голову.       — А младший?       Юнги почему-то сжал ремень сумки так, что кожа впилась в ладонь.       — Младший. Если слухи правда, они больше, чем принцы. В целом, нам нет дела до младшего. Нужен только старший.       — А если слухи неправда?       — Уже неважно. Власть будет в наших руках. Нужно лишь добиться их отречения. Больше они нам будут не нужны.       Кто-то тихо засмеялся.       Юнги стоял и слушал, как его братьев превращают в части плана. В старшего. В младшего. В символ. В кровь.       Он мог вернуться.       Развернуться прямо сейчас, добежать до дворца, разбудить Джина, вытащить Тэхёна из комнаты, рассказать всё. Даже королю рассказать. И тогда, наверное, он даже укрепился бы в своих позициях внутри двора, получил бы доверие отца.       Он мог рассказать. Наверное.       Если он вернётся сейчас, он уже никогда не уйдёт. Эта мысль была страшной. Не потому что эгоистичной. Потому что честной. Он любил братьев. Наверное, только их и любил.       И всё равно не мог остаться. Скользнул дальше навстречу подготовленному для отступления из города экипажу, что ждёт его на окраине города. Только обернулся и, глядя на замок, шепнул негромкое.       — Простите.

***

      Чонгук не умел ждать. Ждать Тэхёна в пустом домике оказалось невозможно. Голова полнилась переживаниями. Внутри, будто в одной из потешных игр праздничных дней Соланжа, сражались подушками, балансируя по разные стороны бревна, два воплощения Чонгука.       С одной стороны — отец. Он являл в жизни юного пекаря ранее непререкаемый авторитет. Казался воплощением силы и стабильности, уверенности в дне завтрашнем, тишины и домашнего уюта. Отец их с сестрой воспитал, по сути, один. Мать рано ушла, сгорев от лихорадки в считанные дни, когда Чонгуку ещё и семи не было. Отец сумел не только их поднять, но и вложить в юные головы идеи о правильном, о добре, о том, что за своё счастье порой бороться нужно.       С другой стороны — Тэхён. Юный принц явился в жизнь Чонгука не более года назад. Но шагнул он неё уверенно, будто понимая, что входит в родной дом. Тэхён, казалось Чонгуку, является воплощением немного иного мира — тут речь вовсе даже не о мире светском — мира фантазий и мечт. Принц грезил о дальних странах, о путешествиях, о будущем свободном, вольном, таком, какого видеть ему, как и Чонгуку, ещё не приходилось.       Днём этот домик был их с Тэхёном. Пыльный, старый, скрипучий, но их. На стене — дурацкий корабль, нарисованный Тэхёном, которому Чонгук потом пририсовал русалку с пекарской лопатой. На столе — карта. У окна — подушки. В углу — плед, который пах лавандой и немного сыростью.       Ночью домик вспомнил, что он заброшенный.       Ставни скрипели. Где-то шуршала мышь. Свеча горела плохо: рябью бегали тени по стенам от её неровного пламени. Он лежал на покрывале, смотрел в потолок и думал, что Тэхён сейчас во дворце. Может, спит. Может, тоже не спит. Может, сидит у брата, потому что так ему спокойнее. Может, уже жалеет, что Чонгук сказал отцу.       Нет. Тэхён бы не жалел. И Чонгук не жалеет. Он сделал свой выбор, возможно, слишком горячо и резко он объявил о нём отцу, но о, что рассказал, жалеть не хочет.       Кулон под рубашкой холодил кожу. Чонгук достал его, посмотрел на аметист в слабом свете свечи. Камень был тёмный, фиолетовый, будто маленький кусок ночи.       Если подарить аметист тому, кого любишь, он навсегда полюбит тебя в ответ.       Глупое поверье. Хорошее. Нужное так ему сейчас. Он решил, что подарит его завтра, как символ согласия быть рядом всегда, преодолевать вместе препятствия, добиваться их счастья. Даже если ради этого придётся порой идти на отчаянные поступки.       Чонгук сжал кулон в ладони и резко сел. Море. Его потянуло к морю так сильно, будто внутри что-то оборвалось и покатилось в сторону порта. Он всегда ходил к воде, когда не понимал, что делать дальше. В порту, под шум перекатывающихся волн, было легче думать. Там всем было не до тебя. Там люди пахли солью, ромом, рыбой и дорогой. И там можно отвлечься от так навязчиво наполняющих голову мыслей, которыми домик уже пропитался будто насквозь.       А ещё завтра им с Тэхёном, возможно, понадобится корабль, если тот согласится с Чонгуком бежать. Вот. Разумная причина.       Чонгук поднялся, накинул куртку и вышел.       Накануне Новой луны спать было почти неприлично. На улицах ещё ходили люди. Не так много, как днём, но достаточно, чтобы город казался живым и слегка пьяным. Из кабаков лился смех. Где-то дрались. Где-то целовались. Где-то пели так фальшиво, что Чонгук подумал: Всевышний, если он правда всё слышит, сегодня должен быть особенно милосердным, раз терпит такое издевательство над искусством.       У порта воздух сразу стал другим. Солёным. Свободным. Настоящим. Чонгук вышел к воде и остановился.       Гавань полна кораблей. Большие торговые суда, рыбацкие лодки, чужие флаги, белые паруса, тёмные мачты. На берегу горели костры. Моряки сидели группами, пили, рассказывали что-то, смеялись. Волны накатывали на берег спокойно, почти равнодушно. Чонгук сел на песок чуть в стороне.       Он думал о том, что может уйти. Прямо сейчас. Найти корабль, договориться, заплатить. Уйти в море и не возвращаться к пекарне, отцу, синей вывеске, правильной жизни. Только без Тэхёна всё это не имело смысла.       Без Тэхёна море было просто солёной водой. Раньше ему казалось, что новые горизонты манят его душу всегда. Сейчас будто пришло осознание — оно всё ему не сдалось, если рядом не будет искрящихся счастьем зелёных глаз.       Он просидел так долго. Луна поднялась выше. Порт немного стих. И тогда Чонгук увидел его. Тот самый светловолосый незнакомец, который днём покупал булочку и слишком внимательно смотрел вокруг. Сейчас он шёл по палубе одного из кораблей, стоящих недалеко. Корабль был большой, тёмный, с белым нейтральным флагом. На борту виднелось название:       «Тихая Надежда»       Чонгук почему-то поднялся. Потом сам себя спросил — зачем. Ответа не нашёл. И всё равно пошёл.       У трапа возились матросы. Кок, круглый как бочка, ругался на двух подростков, которые, кажется, уронили что-то в воду и теперь очень надеялись, что оно само всплывёт обратно от стыда. Остальные отвлеклись. Чонгук увидел последнюю бочку у края, подхватил её, опустил лицо ниже и понёс на борт.       Бочка была тяжёлая. Очень. Но мешки с мукой, которые он регулярно помогал отцу затаскивать в пекарню, тоже не пухом набиты. Так что Чонгук справился.       Кок даже не посмотрел в его сторону.       — Осторожнее, безрукие! — рявкнул он куда-то за спину. — Это вам не матушкины горшки ронять! Бегом вытаскивать, пока от воды не разбухла бочка, туголобые!       Чонгук поставил бочку к остальным и скрылся за сложенной из них стеной. Только тогда понял, что это был, возможно, самый глупый поступок в его жизни. А день у него, вообще-то, был богат на тупые поступки.       Он сидел за бочками, прижимая колени к груди, и думал, как теперь выбраться. Просто выйти и сказать: «Здравствуйте, я случайно занёс бочку на ваш корабль и присел подумать о жизни»? Очень убедительно. Особенно если корабль пиратский. А если не пиратский, то тоже не очень.       Рядом скрипнул гамак.       Тот самый светловолосый парень устроился буквально за соседним рядом бочек. Чонгук видел его через щель. Тот лег, поворочался немного и, кажется, уснул. Вот так просто. На корабле. В гамаке. Словно его не качает, не пахнет смолой, не скрипит дерево, не орёт где-то кок.       Чонгук просидел так часа три.       Ноги затекли. Спина болела. В носу щекотала пыль. Он несколько раз почти решился вылезти, но каждый раз кто-то проходил рядом. Потом раздались три коротких свиста. Ответные сигналы пришли с разных сторон.       Светловолосый парень в гамаке сел так резко, будто вообще не спал, а просто ждал. Чонгук затаил дыхание. На палубе начали сходиться люди. Кто-то сел у мачты, кто-то прямо на доски. Двое юнг шептались слишком громко. Высокий мужчина встал в тени чуть дальше. По тому, как он опытным, выверенным взглядом окинул собравшихся, Чонгук понял: капитан.       Светловолосый достал губную гармошку и начал играть.       Мелодия была негромкая. Простая. Не дворцовая, как какой-нибудь вальс, одному из которых так старался обучить его Тэхён. Не церковная, какие Чонгук слышал по праздничным дням во время службы. Морская, наверное. В ней было что-то такое, от чего Чонгук вдруг перестал думать о том, как сбежать. От чего он прильнул к своему наблюдательному посту плотнее, изучая происходящее.       Потом заговорил человек, выглядевший здесь самым старшим.       — Ещё до того, как самый старший из вас родился, мы с «Надеждой» уже ходили по океану, — начал он, проводя ладонью по мачте. — Вы слышали много моих историй. Некоторые из вас считают все мои истории обманом и ложью. Что ж, это ваше право.       — Некоторые? — хмыкнул кто-то. — Да у тебя девять из десяти историй врут, Джейк.       — А десятая?       — Десятая просто плохо проверена, Чимин.       Команда рассмеялась.       Чонгук тоже улыбнулся, едва не захохотав, но вовремя вспомнил, что он вообще-то прячется. Уже несколько имён оказались ему известны. И имя светловолосого любителя выпечки как-то особенно цепко осело в памяти.       — Сегодня расскажу особую, — Джейк цокнул по золотому зубу. Звук вышел такой звонкий, что Чимин на секунду сбился с мелодии. — Историю, корни которой уходят глубоко в почву времени. Как вы думаете, почему местные создали праздник Новой луны?       — Чтобы был повод выпить, — лениво сказал кто-то.       — Неверно, Марсель, — отозвался Джейк. — Хотя красиво. Почти поэтично.       — Чтобы девиц целовать! — крикнул один из юнг.       — Это ты и без праздника пытаешься, Пит, только девицы пока быстрее тебя бегают.       Снова смех. Чонгук осторожно выглянул в щель между бочками.       — Тысячи лет живёт предание, что в королевской семье скрывается особый секрет, — продолжил Джейк. — Тысячи лет люди празднуют Новую луну. Зачем? Ходят легенды, что, пускай и редко, но встречаются в нашем мире особые люди — альфы.       Чонгук перестал дышать. Слово прозвучало странно. Будто он слышал его раньше, оно отдалось внутри каким-то странным теплом.       — Они умны, сильны, живучи, упрямы, но мало чем отличаются, в общем-то, от нас. Так почему же они есть, если мифы всё же правдивы? Легенды говорят, что ответ на их природу прячется вот в этом замке, — Джейк коротким пальцем показал в сторону дворца.       Чонгук машинально посмотрел туда же. Тэхён. Тэхён сейчас там.       — И ответ этот открывает, как ключик шкатулку, ещё один замочек, — продолжал Джейк. — Тысячу лет живёт предание и тысячу лет неизменно одно: никогда королевская семья не открывает большой публике наследников до тех пор, пока те не венчаются узами брака. Странно, да? Раз есть мужчины, которые сильнее других, то должны быть те, кто будет их дополнять.       Чонгук сжал пальцами кулон под рубашкой. Аметист нагрелся от тепла его тела.       — В сказках говорят — девушки, — Джейк усмехнулся. — Прекрасные девы, спрятанные в башне, с волосами до пят и характером овцы. Но старые сказки хитрее. Они не всегда говорят «дева». Они говорят — наследники. А наследники, мальчики, слово удобное. Им можно назвать и того, кого показывают народу, и того, кого прячут от народа всю жизнь.       Чимин снова на секунду сбился с мелодии. И не продолжил игру, внимательно всматриваясь в лицо Джейка.       — История гласит, что только в этой королевской семье сохранились омеги, — сказал Джейк уже тише. — Идеальные пары для альф. Омеги. Те, ради кого альфы вообще рождаются.       Чонгук сглотнул. Тэхён знал. Наверняка знал. С самого начала. Потому что Тэхён всегда смотрел так, будто знал о Чонгуке чуть больше, чем он сам. Потому что кот появлялся у пекарни раньше, чем в неё впервые вошёл юноша в дорогом плаще. Потому что Тэхён сам пришёл в его жизнь, будто у него была карта.       Если это правда, то что выходит? Чонгук обманут? Он сделал выбор не сам, а лишь из-за какой-то магии королевского рода?       Нет. Он сам сказал отцу. Сам ушёл. Сам целовал. Сам мечтал о корабле. Сам сейчас сидит за бочками на чужом судне, как последний идиот.       Это точно его выбор.       Но почему Тэхён молчал? Чонгук уверен, что иначе его принц не мог поступить. Если молчал — значит, так было нужно.       — А почему их до брака прячут? — спросил один из юнг.       — Потому что омега без брака для дворца риск, — ответил Джейк. — Если рядом с омегой окажется альфа, не выбранный королём, не купленный договором, не вписанный в брачные бумаги, все союзы летят к морским чертям. А короли очень не любят, когда любовь оказывается сильнее печати. Брак — гарантия безопасности, рождения новых наследников и заключения союзов. Если рядом бы оказалась любовь всей жизни, ты бы смог исполнить волю родителя и отдать себя на благо государства, Трой?       — Я бы сбежал, — честно ответил юнга.       Чонгук поднялся чуть выше, чтобы лучше слышать. Локоть задел бочку. Одна качнулась. Вторая качнулась сильнее. Третья решила, что падать одной ей скучно.       Грохот вышел такой, что Чонгук сам чуть не оглох. Он рванул к борту.       План был простой: прыгнуть в воду, не разбиться, не утонуть и никогда больше не принимать решений после полуночи. Не успел.       Светловолосый парень метнулся наперерез, схватил его за пояс и всем весом сбил с ног. Чонгук рухнул на палубу мешком, больно ударившись плечом. Над ним тут же вспыхнула керосиновая лампа.       — А вот и корабельная крыса, которая шуршала тут вечером, Джейк, — выдохнул Чимин.       — Смотрите, какой симпатяжка, — протянул Джейк, поднимая лампу выше. — Что тебя сюда привело, парень?       Чонгук не стал отвечать ему. Он посмотрел на высокого мужчину, который уже спускался к ним. По тому, как команда чуть расступилась, Чонгук понял, что не ошибся в понимании его роли на судне.       Молодой, даже слишком для капитана. Смуглый, как и все люди моря, кожу которых опаляет отражённый тысячекратно водой свет. Спокойный.       Чонгук сел, хотя Чимин всё ещё держал его за плечо.       — Я хочу стать частью вашей команды, — сказал Чонгук.       Несколько секунд было тихо. Потом кто-то прыснул. Джейк хмыкнул.       Чимин прищурился так, будто пытался понять, не ударился ли Чонгук головой сильнее, чем кажется.       — Я готов на любую работу, — продолжил Чонгук, глядя на капитана. — Палубу драить, бочки таскать, на кухне помогать…       — Не на кухне, а на камбузе, — спокойно поправил капитан. — Кухня осталась дома. Это во-первых. А во-вторых, мы набора не объявляли.       Он протянул руку. Чонгук посмотрел на неё. Потом принял и поднялся.       — Я хочу в море, — сказал он. Получилось глупо. Почти по-детски.       — Не сомневаюсь, что хочешь, — улыбнулся Джейк. — Только ты не на тот борт пролез, красавчик. Королевская флотилия стоит южнее. Там форму выдадут, молитвы читать будете по часам и дадут шанс умереть за людей, которые имя твоё забудут раньше, чем тело остынет. А это пиратское судно.       За его спиной двое матросов вытащили ножи из голенищ и ловко крутанули в ладонях. Очень впечатляюще. Если бы Чонгук не был влюблён в принца, превращающегося в кота, возможно, впечатлился бы сильнее.       — Драпай, милашка, пока можешь, — буркнул один.       Чонгук оглядел их. Потом снова посмотрел на капитана.       В голове всё ещё звучал голос Джейка. Альфы. Омеги. Королевский секрет. Наследник. Риск. Любовь сильнее печати. И мысль о том, что бежать ему теперь без Тэхёна никак, заполнила всё его существо. Раз они связаны, то Чонгуку необходим путь отступления из города. Если Тэхён именно этот секрет хочет завтра ему открыть, то, наверняка, сам хотел предложить бежать. Принц слишком часто повторял, что стены замка ему опротивели и он свободы жаждет.       — Я не ошибся, — сказал Чонгук.       Смех начал стихать.       — Меня зовут Чон Чонгук, я сын пекаря, — произнёс он громче, чтобы слышали все. — И именно сюда я и шёл.       Команда опять рассмеялась. Но капитан не смеялся. Чимин тоже.       Чонгук стоял на палубе чужого корабля, с аметистом под рубашкой, солью на губах и легендой о королевских омегах в голове. Завтра он всё равно пойдёт к Тэхёну. Но теперь уже не только за ним.       За ответами тоже.       Уже сходя под чутким сопровождением Джейка на землю, Чонгук расслышал диалог:       — Думаешь, вернётся?             — Ты видел огонь в его глазах? Думаю, пора освобождать ему место в одной из кают…