louder than bombs

***

      Чимин входит в капитанскую каюту без стука и сразу падает на бордовый диванчик.       Намджун сидит за столом, заваленным картами, списками закупок. На крышке рояля лежит камзол. На полу — ковёр, который явно бы смотрелся привычнее в доме богатого торговца, а не в каюте пиратского капитана. Чимин в очередной раз думает, что Намджун — неправильный пират и своей неправильностью весь их корабль заразил. У правильного пирата в каюте должны быть ром, ножи, грязная карта и проклятый сундук. У Намджуна есть ром, ножи, грязная карта, проклятий на весь корабль хватает, но ещё у него серебряные подсвечники, кресла ручной работы и рояль.       Рояль, между прочим, в море. Вот и говори после этого о здравом смысле.       — Ты выглядишь так, будто ты за ночь поспал лишь час, — говорит Намджун, отрывая взгляд от бумаг.       — Спасибо, капитан, — отвечает Чимин, закрывая глаза. — Ваша забота делает меня сильнее.       — Доклад.       — Сначала сочувствие.       — Чимин.       — Хорошо, хорошо, — Пак приподнимается на локте и садится ровнее. — По магу: всё странно. Магических лавок почти нет. Вернее, мне так говорят. На деле, думаю, есть, просто обычному человеку их не покажут. Травники есть, шарлатаны есть, бабка, продающая настой от дурного глаза и облысения одновременно, тоже есть. Настоящего мага никто, из встреченных мной, не видел.       — Но?       Чимин усмехается.       Намджун всегда слышит это «но». Даже когда Чимин его ещё не сказал.       — Но слухи есть. О целителе. Не из тех, кто берёт деньги с богатых дам за то, чтобы их собачки перестали хандрить. Этот появляется, когда человек уже совсем при смерти. Старика поднял после того, как стражники его за долг избили. Девчонку спас, которая с крыши упала. Имени никто не говорит.       — Не знает?       — Знают, — Чимин пожимает плечами. — Просто молчат. Травница сказала, что имена таких людей спрашивают либо дураки, либо стража. Я не стража, значит, по её мнению, сам понимаешь. Денег не берёт, богачей не любит. Очень удобный человек для народа, если бы не то, что его невозможно найти.       — Его ищут?       — Все ищут, кому надо. Никто не находит, кому не положено, — ответил Чимин. — Очень раздражающий тип. Мне уже заранее не нравится.       Капитан откидывается на спинку кресла, потирает виски пальцами. Чимин замечает этот жест. Намджун так делает, когда думает о чём-то, что его давно беспокоит.       — А город?       — А что город?       — Ты вчера сказал, что он слишком чистый.       Чимин перестал жевать.       Он не помнил, чтобы говорил это как что-то важное. Просто бросил. Мимоходом. Но Намджун такие вещи подбирал, складывал в голове и потом доставал в самый неудобный момент, как нож из сапога.       — Чистый, — подтвердил Пак. — Слишком. Даже портовые шлюхи улыбаются так, будто их наняли радовать приезжих за государственную плату. Стража ходит красиво. Торговцы не орут друг другу проклятия до третьего колена. Никто не выливает помои под ноги. В больших городах так почти не бывает.       — Почти? А когда бывает?       — Перед революцией, — ответил Чимин. Он пошутил, вбросил фразу из когда-то давно прочитанной книги, но вовсе не ожидал того, что…       Намджун замрёт. Совсем ненадолго. Меньше вдоха.       Но Чимин увидел.       — Хён, — сказал он уже тише.       — Что?       — Не делай лицо «я случайно вспомнил, что у меня в каюте лежит государственная тайна».       — У меня обычное лицо.       — У тебя лицо человека, который собирается врать.       — Я капитан. Мне положено.       — Нет, тебе положено платить жалование вовремя и не тонуть. Врать — это уже личный талант.       Намджун молчал несколько секунд. Потом достал из внутреннего кармана серебряный портсигар.       Чимин видел эту вещь много раз. Намджун таскал её при себе постоянно. Края потемневшие, крышка чуть вмята, по серебру — тонкие линии, звёзды, старые знаки. Красивая вещица.       — Знаешь, что это? — спросил Намджун.       — Портсигар.       — Верно. Но не совсем, — капитан ухмыльнулся, нажал на маленький выступ сбоку, повернул пластину на крышке и тут же дёрнул рукой.       — Чтоб его… Опять…       — Второй раз? — с интересом спросил Чимин. — Ты второй раз открываешь одну и ту же штуку и второй раз защемляешь палец?       — Заткнись.       — Великий капитан северных вод. Гроза торговых судов. Глава самого успешного контрабандистского судна. Побеждён портсигаром.       — Чимин…       — Молчу. Но запомнил.       Крышка приподнялась. Под тонкой металлической пластиной лежал сложенный кусок старого пергамента. Бумага была такая сухая и тонкая, что Чимин невольно стал дышать тише, будто мог своим дыханием повредить тонкий листок.       Намджун положил пергамент на стол. Развернул аккуратно, от усердия слегка высунув язык.       — Насколько я помню, в вашей деревне использовали старый северный диалект?       — В моей деревне использовали много чего, — ответил Чимин, осторожно придвигая лист к себе. — Старый диалект, домашнюю ворожбу и уникальные лекарственные растения. Но это не совсем он.       — Сможешь разобрать?       — Отдельные слова — может быть. Общий смысл — не обещаю. Здесь будто человек взял старую северную вязь, южную молитвенную форму и сверху плюнул на всякую грамматику.       — То есть сложно.       — То есть кто-то очень не хотел, чтобы это прочитали быстро.       Чимин провёл пальцем над строкой, не касаясь бумаги.       — Здесь «луна». Или «тень луны», зависит от окончания. Тут «кровь». Здесь… «семеро». Нет, может быть «седьмой». Вот это похоже на «зверь», но не как животное. Скорее… форма? Обличье? Тут «дом». Тут «порог». А вот это… — он нахмурился. — Не уверен.       — Что?       — Похоже на «возвращение». Но рядом знак, которого я не знаю. Может быть «невозможное возвращение». Может — «возвращение через смерть». Может, писавший был пьян, а я сейчас придаю смысл случайному росчерку. Ты сам знаешь, что это всё значит?       — Не знаю, — повторил Намджун. — Но хочу узнать.       — Это связано с Соланжем?       — Возможно.       — С королевской семьёй?       Намджун не ответил. Но очень красноречиво промолчал.       — Прекрасно, — сказал Чимин. — Мы зашли в порт на праздник, а ты уже впутался в древнюю королевскую тайну. Может, ещё и бредни Джейка про секреты дворца окажутся правдой? Я-то думал, максимум — нажрёмся в честь праздника, купим пороха в запасы и случайно украдём из часовни колокол.       — Колокол нам не нужен.       — Тебе — нет. А Джейк давно хочет себе красивый позолоченный колокол, чтобы собирать команду на слушанье своих невыдуманных историй, о которых невозможно молчать.       Намджун аккуратно сложил пергамент и спрятал его обратно в портсигар.       — Займёшься расшифровкой позже. Я тебе копию срисую.       — А сейчас?       — Сейчас пойдём в город.       Город был яркий, громкий, дурной немного и невероятно довольный собой в этот день. Ленты тянулись между домами, бумажные фонари качались над улицами, торговцы кричали наперебой, дети носились под ногами, женщины смеялись у лавок с цветами, мужчины спорили о цене вина, музыканты играли каждый своё и иногда случайно попадали в одну мелодию.       Пак заворожённо застыл, разглядывая лавку ювелира с украшениями поразительно тонкой работы, которые отгораживала от любопытных толстая стенка прозрачного горного хрусталя. Будь он сегодня не гостем города, а пиратом, то не преминул бы ударить по прозрачному вызову, показывая, как хрупка невидимая защита. Это же почти вызов. Хотя, когда на улицах столько стражи, бояться стоит только мелких карманников, а именно от них этот хрустать и поставлен.       Намджун шёл в толпе уверенно и целеустремлённо, будто знал каждую улочку. Чимин спешно шагал следом, вглядываясь в окружающую его суматоху. Местные рослые парни затеяли игру: двое поднимаются на не очень широкое бревно, примерно в ступню шириной, берут в руки по длинной подушке, вроде тех, на которых живописцы обычно рисуют гаремных наложниц Востока, и пытаются сбросить друг друга. Рыжий, с круглым как тарелка лицом парень явно деревенского происхождения, кричал: — Опробуй силушку свою! Покажи ловкость и смекалку! Капитан и штурман остановились, внимательно наблюдая за двумя дерущимися детинами. — Не хошешь попробовать ишпытать шебя? — весело спрашивает Джун, на ходу жуя купленный у одной из бойких торговок пирожок. Чимин пожимает плечами в ответ, а спустя пару минут они уже стоят напротив друг друга на бревне и сжимают огромные длинные подушки, которые оказались настолько необъятными, что схватить их удобно было даже труднее, чем балансировать. Балансировать на качающемся в шторм корабле — навык давно выработанный ими до автоматизма. Так что игра будет интересной.              Капитан кивает ему весело, помигивает и спрашивает:       — Готов?       — Я — всегда, — ответил Чимин. — Ты со своим достоинством попрощался?       — Моё достоинство при мне, — подстрекает улюлюкающую толпу Намджун.       — Недолго.       Намджун делает первый выпад, пытаясь подсечь Чимину ноги, но тот ловко подпрыгивает, подушкой в прыжке ударяя в подставленную спину ещё не разогнувшегося Джуна, и мягко, как кот, приземляется на босые пятки. Ким покачнулся, забавно прижимая к себе орудие жёсткого убийства, но устоял, тут же нацелившись Чимину в живот. Пак, хорошо знавший главный недостаток Джуна — неповоротливость, просто сделал шаг назад. Ким, не встретив сопротивления, по инерции полетел вслед за тяжеленной подушкой и свалился на набиттый соломой мат. Зрители засвистели и захлопали, поддерживая победителя.       Чим торжествующе вскинул руки, но Намджун запустил в него свою, уже не годную ни для чего более действенного, подушку, попав в грудь, и Чимин, картинно задрав ногу, упал спиной вперёд на мат рядом с капитаном.       — Ты проиграл, — сообщил Чимин.       — Зато финал за мной, — ответил Намджун.       — Ты упал лицом в солому.       — Это южная традиция.       — У них тут странные традиции.       Они выбрались с матов, забрали обувь, и Чимин ещё несколько минут ловил улыбки девушек, которые явно решили, что молодой светловолосый моряк, сбитый подушкой, достоин хотя бы сочувствия. А может, и большего, если он снова смешно упадёт или осмелится подойти первым. Они, довольные и возбуждённо-весёлые, вновь шли сквозь толпу, по известному одному Намджуну маршруту.       Дальше праздник становился гуще. Жонглёры кидали горящие палки. Старуха продавала амулеты от лунной тоски, дурного глаза и неверного жениха. Чимин хотел сказать, что от неверного жениха женщине лучше помогает хорошо поставленный удар с правой, но у старухи были такие глаза, что он решил не проверять её магическую квалификацию.       Намджун купил холодную сладость, похожую на снег, политый земляничным сиропом. Протянул другу. Чимин попробовал и застыл.       — Что это? — в глазах штурмана неожиданно появился истинно детский восторг.       — Мороженое.       — Почему мне никто не сказал, что в мире существует снег, который можно есть? — Чимин уже совершенно забыл, что Намджун купил эту диковинную сладость для себя, и во всю наслаждался прохладным десертом, так хорошо дополняющий жаркий день приближающегося к закату лета.       — Ты много лет жил в море. А у вас на Севере никогда не мешали снег с вареньем?       — Снег есть зимой, когда холодно. Кто будет есть снег зимой? И вы все молчали про такую вещицу!       — Мы боялись, что ты бросишь «Тихую Надежду» ради мороженого, — заплатив за вторую порцию уже для себя, пошутил Намджун.       — Вы были правы, — с разочарованием оглядев пустую обертку, Чимин продолжил изучать город вокруг. — Ты очень хорошо знаком с городом.       Намджун поперхнулся.       — Что?       — Ты слишком уверенно идёшь. Не как человек, который вчера впервые увидел город на карте. Ты знаешь, где толпа, где можно срезать, где хорошая еда, где лучше не наступать в лужу. И смотришь на всё так, будто одновременно видишь сейчас и то, что было когда-то давно. Будто сравниваешь воспоминания с реальностью.       Намджун держал паузу долго. Он вообще про себя рассказывать не любил. Всегда внимательно слушал, всегда отвечал честно на прямо заданные вопросы, но никогда не начинал сам разговор о своей жизни. Чимин в душу капитану не лез никогда насильно.       — На правом берегу, — сказал он наконец. — Я родился в Соланже на правом берегу.       Чимин не стал спрашивать сразу ещё. Научился уже. Намджун, если его подталкивать, закрывается. Если молчать — иногда сам открывает дверь. Чуть-чуть. Чтобы потом можно было делать вид, что ничего не произошло.       — И не сказал, — только заметил Чимин.       — Не было повода.       — Мы приплыли в город, где ты родился. Это на повод не тянет?       — Я собирался сказать, — и Чимин сразу определяет, что врёт. Обмануть штурмана капитану уже не удаётся. Слишком давно они нога об ногу шагают.       — Когда? После отплытия?       — После второго пирожка.       Чимин фыркнул.       — Ты хотя бы пирожок-то выбрал хороший?       — Лучший на этой улице. Но не в городе. Лучшие в городе пирожки продаются в пекарне у моста, там ещё раньше точно синяя вывеска была. Но мне не доводилось их попробовать — денег не было в те годы у моей семьи, чтобы позволять себе такую роскошь, как покупные пирожки. Однако слухи о лучших местах добирались и до правого берега…       Намджун вдруг замер. Он смотрел куда-то вперёд пристально, неверяще, будто увидел призрака.       — Ты чего? — прослеживая направление взгляда старшего, Чимин упёрся взглядом в прячущуюся в тени дверь ничем непримечательной лавки. Она была даже слишком не украшена для столь праздничного дня, будто пряталась от взглядов многочисленных прохожих в начале одного из переулков.       Вывеска над ней была выцветшей, будто солнце, дождь и время сговорились стереть название. Окно изнутри занавешивала тёмная ткань.       — Туда, — сказал Намджун. Вышло хрипло и тихо, едва слышно за шумом праздника.       — Зачем?       — Маг.       — Ты уверен?       Намджун не ответил. Он шагнул вперёд уверенно, заставляя штурмана семенить следом.       Дверь открылась со скрипом плохо смазанных петель. Внутри пахло травами, старой пылью и чем-то горьким. Полки заставлены склянками, связками сушёных растений, деревянными коробками. Никаких черепов, чёрных свечей и проклятых кукол. Чимин почти разочаровался.       Из-за занавески донёсся голос:       — Нерабочий день. Заказы не принимаю.       — Чон Хосок-щи, — произнёс Намджун.       Занавеска чуть шевельнулась.       — Нерабочий день, — повторил голос уже настороженно.       — Не так встречают лучших друзей детства.       Пауза.       Из-за занавески показался мужчина. Худощавый, внимательный, с лицом человека, который быстро оценивает всё вокруг и потом делает вид, что ничего не понял. Взгляд скользнул по Чимину, по Намджуну — и остановился.       — Не узнаю, — сказал тот, кого капитан так уверенно назвал Хосоком. Острые черты лица органично сочетались в нём с несколько болезненной худобой.       Намджун протянул руку.       Хосок посмотрел на неё с подозрением, но всё же ответил на рукопожатие. Намджун перехватил его ладонь, ударил по тыльной стороне, быстро повернул пальцы. Хосок замер. Потом сделал ответное движение — сложное, странное, почти детское по бессмысленности для стороннего человека.       И вдруг рассмеялся.       Так ярко, что лавка словно стала светлее от этой заразительной солнечной улыбки.       — Намджун!       Он бросился к нему, обнял крепко, хлопнул по спине. Намджун сначала застыл. Как человек, который много лет представлял себе встречу, но был застигнут ей врасплох, совершенно забыв, а как вообще себя вести в подобных случаях. Потом обнял в ответ.       Чимин отвёл взгляд к склянкам. Какая-то синяя жидкость в одной из них подозрительно зашевелилась. Штурман отошёл на несколько шагов и решил ничего в этом месте не трогать.       — Сколько лет прошло, а ты всё ещё путаешь третью комбинацию, — сказал Хосок, отстраняясь. — Я же говорил: поворот после удара, а не до.       — Я помнил, — неуверенно совсем выходит у капитана.       — Врёшь так же плохо, как в детстве.       — А ты так же невыносим.       — Зато красив, — ухмыляется маг, специально демонстрируя себя в анфас и в профиль.       — Это спорно, — по-дружески подкалывает Намджун.       — Это зависть в тебе говорит.       Чимин кашлянул. Оба посмотрели на него так, будто только сейчас вспомнили, что в лавке есть ещё кто-то.       — Это Чимин, — сказал Намджун. — Мой штурман.       — Тот самый? — спросил Хосок, смотрит на светловолосого внимательно, пристально, будто он и Чимина уже видел не раз. Осталось только вспомнить.       Чимин тут же насторожился.       — Какой «тот самый»?       — Потом, — ответил Намджун. Он тоже явно был в курсе чего-то, о чём штурману пока сообщить не удосужились.       — Ненавижу это слово.       Хосок улыбнулся ему уголками губ, но взгляд уже снова вернулся к Намджуну.       — Что тебе нужно, Джун?       — Ты же уже знаешь, Хо, зачем этот фарс? — смеётся Намджун.       Чимин не понял ничего. Его сейчас будто втягивали против воли в какую-то игру, понятную каждому рядом, кроме него самого.       — Формальности, Джун, важны. Ты и сам это знаешь, — пожимает плечами маг.       Намджун стал серьёзнее.       — Маг на корабль.       — Маг на корабль — это дорого, — сказал Хосок, явно набивая себе цену.       — Деньги есть.       Хосок молчал несколько секунд.       — Тогда чай, — сказал он. — Или что покрепче, если разговор вспомнится что-то, что за прошедшие годы случилось и не может быть пересказано за чаем.       — На борту, — ответил Намджун. — Там «покрепче» — бочками. Но для тебя я и личных запасов не пожалею.       Хосок моргнул.       — Ты приплыл на корабле?       — Я капитан.       Хосок смотрел на Намджуна, а потом улыбнулся так, будто в этот момент все куски прошлого внезапно встали на место. Намджун улыбнулся в ответ, понимающе очень.       — Чёрт возьми, Намджун, что за игру вы ведёте? — не выдерживает штурман. Два взгляда разом смотрят на него сочувственно.       Хосок тихо рассмеялся, накидывая на плечи лёгкую куртку. Намджун поинтересовался, уже устремляясь к выходу:       — Ты с нами, Чимин?       Чимин посмотрел на них. Потом на полки. Потом на улицу, где праздник шумел так, будто лично звал его.       — Нет, — ответил он. — Пойду ещё посмотрю город. При встрече лучших друзей детства мне, кажется, делать нечего. Особенно если вы продолжите говорить одним вам понятными загадками, а я буду стоять рядом и чувствовать себя табуреткой.       Хосок достал из кармана ключ и бросил Чимину.       — Закроешь дверь. Ключ под крыльцо.       — А если украду половину лавки?       — Здесь каждая пылинка мне знакома. Я замечу тут же и тебя прокляну.       — Убедительно.       Хосок сделал короткое движение рукой. На полу вспыхнул сизый дымок с запахом грозы.       Чимин, отшатнувшись, успел только воскликнуть:       — А предупреждать не надо?       Но Намджун с Хосоком уже исчезли. Штурман остался один посреди лавки.       — Отлично, — сказал он пустоте. — Очень гостеприимный город. Даже дверь не удосужились закрыть — скинули на гостя.       После тишины лавки город ударил по ушам шумом. Маг точно чего-то наколдовал, чтобы звуки не проникали в его обитель. В родных землях Чимина, далеко на Севере, бытовой магией владел каждый третий. В каждом доме умели греть воду магией или заговаривать простые болезни. Но при этом совершенно не встречались сильные маги. Юг, на контрасте, выращивал редкие, но бриллианты, способные творить великое колдовство.       Стряхнув с себя тени магической лавки, Чимин шагнул обратно на залитые солнцем и музыкой улицы.       Соланж без Намджуна казался завлекающе неисследованным. Огромным живым праздником, где всё хотелось рассмотреть, попробовать, купить, украсть и потом честно пожалеть только о третьем. Но вот одно открытие в этом городе Чимин для себя уже сделал.       Он купил ещё мороженого. С медовым сиропом.       Потом засахаренный цитрус, от которого лицо скривилось, а продавец довольно засмеялся. Видимо, он был бы готов и бесплатно раздавать цитрусы, лишь бы наслаждаться скривившимися лицами.       Чимин уже собирался свернуть к главной площади, когда кто-то врезался в него плечом. Ощутимо так, на скорости.       — Смотри куда идёшь, — бросил Чимин автоматически.       — Сам смотри, — ответили тут же.       Перед ним стоял Чонгук. Сын пекаря днём. С недавнего времени — корабельная крыса ночью. Мальчишка с чёрными блестящими глазами, который ночью вывалился из-за бочек, заявил, что хочет в команду, а потом был выпровожен с «Тихой Надежды» под общий смех и собственное упрямое молчание.       Сейчас Чимин получил возможность рассмотреть смелого юношу при свете дня. Под глазами тени, на щеке след от удара, волосы взъерошены, одежда простая и мятая, но чистая. Под воротом рубашки виднеется серебряная цепочка.       — О, — сказал Чимин. — Будущий юнга королевской флотилии.       — Пират, — поправил Чонгук.       — Пока нет.       — Скоро.       — Уверенность — качество хорошее, — сказал Пак. — Вредное, если без мозгов, но хорошее. Ты же не глупец, парень?       Чонгук нахмурился.       — Я шёл не к тебе.       — А я не говорил, что ко мне. Но раз столкнулись, можешь снова проситься на корабль. Я как раз никуда не спешу. И очень раздобрен праздником и сладостями. Лови момент, сын пекаря!       Чонгук явно спешил.       Это было видно по тому, как он всё время смотрел в сторону замка. Но при слове «корабль» взгляд у него поменялся. Чимин этот взгляд знал. Сам когда-то смотрел так на суда в порту. Словно на борту для каждого маячила новая жизнь, и нужно только правильно выбрать трап.       — Я хочу в море, — сказал Чонгук.       — Это мы слышали.       — Я серьёзно.       — И это слышали, — притворно скучающе начал изучать свои ноги Чимин.       — Я с детства мечтал быть моряком.       — А я с детства мечтал есть сладкое каждый день и спать до обеда. Жизнь жестока.       Чонгук сжал губы.       — Отец вечерами играл со мной в кораблики, — продолжил он, уже тише. — У нас была маленькая деревянная лодка. Я сам сделал ей парус из тряпки. Думал, вырасту и уйду в море. Буду видеть города, где люди говорят на других языках. Буду знать, где север по звёздам, а не по тому, в какую сторону окна пекарни выходят.       Чимин перестал улыбаться, хотя не сразу.       — А потом?       — Потом я вырос сыном пекаря.       — Это не приговор.       — Нет, — согласился Чонгук. — Но это жизнь, которая уже заранее расписана. Печь. Дом. Жена. Дети. Медяки считать. Ставни чинить. Отец думает, это счастье.       — А ты?       Чонгук посмотрел в сторону замка.       — Я тоже так думал. Почти смирился.       — Но что-то смириться не дало?       — Кот, — бросает в запале Чонгук и тут же пытается себя поправить. — Человек… дорогой мне.       — Ты сейчас сказал «кот».              — Не говорил, — а глаза чёрные бегают из стороны в сторону, руки лихорадочно край рубашки теребят.       — У меня хороший слух.       — Значит, сегодня он тебя подвёл.       Чимин делает вид, что поверил.       — Ладно. Не кот так не кот. Что ты умеешь?       — Работать.       — Все говорят, что умеют работать. Давай конкретику.       — Бочки таскал.       — Видел. Незаконно.       — Палубу драить могу.       — Не романтично.       — Я не романтику прошу.       — Врёшь, — сказал Чимин. — Все, кто просятся в море в первый раз, хотят именно её. Потом узнают, что море — это мокрые сапоги, тухлая вода в бочках, драки из-за рома и недели, когда тебя тошнит так, будто душа пытается выйти через рот.       — Я выдержу.       — Все так говорят. Потом блюют за борт и зовут маму.       Чонгук криво улыбнулся.       — Мама не придёт.       Чимин замолчал. Фраза была сказана слишком просто. Без просьбы пожалеть. Как факт. Мама не придёт. Чимин понял её так, как лишь потерявший родителя очень рано ребёнок внутри взрослого может понять.       — Сколько тебе? — спросил Пак.       — Девятнадцать.       Чимин не поверил, что этот малец может быть его ровесником. Но об этой лжи он расспросить сумеет чуть позже.       Они пошли рядом, потому что толпа сама толкала их к площади у замка. Чонгук, кажется, знал дорогу так хорошо, что даже не смотрел под ноги.       — Сейчас выйдут король и королева, — объяснил он. — Её Величество бросит платок. Когда он коснётся толпы, начнётся шествие.       — Платок?       — Да.       — И всё?       Чонгук посмотрел на него с искренним ужасом.       — Что значит «и всё»? Это традиция.       — У нас на корабле традиция — Джейк рассказывает девять лживых историй из десяти.       — А десятая?       — Плохо проверена.       Чонгук улыбнулся. Улыбка у него была совсем мальчишеская. Девятнадцать ему… Штурман ни на секунду в этот бред не поверит.       — Новая луна раньше была началом года, — сказал он, задумчиво глядя на сияющие белым стены дворца. — Потом — праздником основания страны. Потом стало дорого праздновать каждый год, и оставили раз в десять лет. Теперь этот день — символ начала новой жизни. Люди признаются, выбирают, делают предложения. Проводят день с теми, кого любят.       — Поэтому ты всё время смотришь на замок? Там обитает похитительница юного сердца?       Чонгук хотел ответить, но колокола ударили так громко, что площадь на миг вздрогнула.       На балкон вышла королева.       Толпа взревела.       Чимин видел красивых людей. В портах, дворцах, борделях, на кораблях, в чужих постелях и на портретах. Красота обычно либо быстро надоедала, либо начинала раздражать, если человек слишком хорошо знал, что она у него есть, и бессовестно ею пользовался.       Королева была другой.       Она стояла на балконе в платье цвета молока и золота, с тёмными волосами, уложенными так сложно, что Чимин мысленно пожалел служанку, отвечавшую за это произведение архитектуры. Зелёные глаза, тонкая улыбка, спокойствие человека, привыкшего, что толпа замирает от одного движения руки. Она кого-то невольно напомнила Чимину. Незримо, в деталях и жестах, в изумительных зелёных глазах и тонких чертах лица штурман будто различал кого-то, кого уже видел однажды на улицах Соланжа.       Рядом вышел король.       Высокий, строгий, с серебром у висков. Он выглядел так, будто власть не дали ему в руки, а вырезали узором на его благородной кости.       — Красивая, — сказал Чимин.       — Да, — ответил Чонгук.       Но смотрел он не на королеву. Чимин заметил. Юноша озирался вокруг, будто пытаясь выхватить в толпе какое-то лицо.       Королева подняла кружевной платок. Площадь стихла так резко, будто кто-то закрыл огромную дверь лавки, погружая в магическую тишину. Потом она разжала ладонь. Ветер подхватил платок, закружил над толпой, и люди потянулись к нему, смеясь и крича.       Платок коснулся чьих-то рук.       Город взорвался музыкой.       — А шествие идёт к порту или… — начал было Чимин.       Чонгука рядом уже не было.       Штурман успел увидеть только, как чёрная макушка исчезает в толпе, двигаясь в сторону замковой стены и багетной лавки.