Над пропастью

Эпизод XXXIV

Кэйто и Минако появились в обеденной полными сил после утренней пробежки — Айно-старший сидел во главе стола, уныло созерцая целый графин с водой, услужливо поставленный прямо перед ним. Похмелье, судя по всему, оказалось гораздо беспощаднее, чем он рассчитывал.  Эта противоречивая гнетущая атмосфера солнечного утра натолкнула Минако на мысль, что её вчерашние опасения и подозрения оказались правдой. — Доброе утро, — обессиленно поздоровался Диамант с семьей. — Доброе, — живо ответила Мина, присаживаясь на свое место и сразу же расправляя салфетку на коленях.  — Вчера была вечеринка? — уточнил Кэйто, делая то же, что и сестра. — А мы на нее были даже не приглашены? — Ага, — простонал Диамант, — две, — вторую часть вопроса он неосознанно проигнорировал. Минако задержала взгляд на брате, но допытываться не стала, посчитав, что ему было слишком плохо, чтобы еще и подвергаться назойливым расспросам.  — Кунсайт передавал тебе привет, — ровно произнес Диамант, стараясь собраться с силами. Пододвинув к себе тарелку с завтраком, он позвонил в колокольчик и попросил принести несколько долек лимона.  Минако, которая до этого с обывательским интересом препарировал плод маракуйи, внезапно напряглась, как овчарка:  — Вы с ним виделись вчера? — меж ее бровей залегла глубокая задумчивая складка. Она всячески старалась скрыть собственную заинтересованность и приложила все усилия, чтобы вопрос звучал как бы между прочим.   — Да. Думаю, он сам тебе расскажет.  Мина приподняла в немом удивлении брови, словно бы поражаясь самой себе, и сделала глоток кофе.  — Мне стоит начинать паниковать?  — Если кому и стоит начинать паниковать по этому поводу, то это мне, — обреченно, театрально-горестно вздохнул Диамант и ударил чайной ложкой по вареному яйцу.  — По-моему, я не дала тебе пока ни одного повода.  — По-моему, за последнее время их было слишком много, — с легкой язвительностью отозвался Айно-старший. — В любом случае, я тебя предупредил.  Это странное предостережение показалось Минако излишне опасливым — как и любой другой член семьи Айно, брат всегда знал больше, чем могло показаться на первый взгляд, но сейчас, несмотря на всю его напускную браваду и веселость, с которой он озвучивал свои мысли, Мине стало не по себе — легкий холодок слабым электрическим разрядом прошелся по кончикам пальцев, которые касались вилки.  Диамант, несмотря на привычное ерничество, казался блеклой тенью самого себя — Мина не понимала, что её конкретно смущало, но отчетливо ощущала его бессилие. Диамант выглядел более уставшим, чем обычно, и еще более — озадаченным. Как будто решал в голове нерешаемую головоломку, о которой никому принял решение не сообщать.  Тревожность внутри нее вскинула свою голову, когда Минако поднялась к себе в спальню — брошенный до этого на кровать телефон неожиданно (или наоборот — слишком ожидаемо) зазвонил — и Минако с излишней поспешностью метнулась из гардеробной в спальню обратно в одном белье. Ее сообщения, отправленные до этого, все еще оставались прочитанными, но неотвеченными. Судя по всему, ответом Кунсайта служил его звонок. Нажимать на зеленую кнопку было безосновательно волнительно — из груди вырвался свинцовый вздох.  — Осмелюсь сказать доброе утро, но не знаю, действительно ли оно доброе, — слова вырвались против ее воли. Та добрая (и слегка едкая) насмешка могла показаться грубостью, но Кунсайт воспринял ее правильно.  — Я знаю, что виноват, — хрипло обозначил он, — но я очень хотел бы встретиться сегодня. Минако, не ожидавшая такого чистосердечного покаяния, слегка опешила. Она не думала винить Кунсайта: их отношения были пока еще на той стадии, когда не отвеченные письмо или звонок не означали ровным счетом ничего. Они, вроде как, не были друг другу ничем обязаны и тем самым не могли ничего друг от друга требовать, однако то, что Кунсайт так просто — честно и без окольных путей, прямо обозначил свое понимание ситуации, дало Минако возможность осознать, что то, чего она подсознательно ждала, подобно ребенку, ожидающему подарок на Рождество, от происходящего между ними общения, начинало принимать реальные, осязаемые, и серьезные — во всех смыслах — очертания.  Но его едва заметно ломкий голос насторожил её — она наклонила голову и, не задумываясь, ответила: — Во сколько?  — Я заеду за тобой в шесть.  Ей отчего-то не захотелось отшучиваться. — Хорошо, — согласилась она, не ерничая, — я буду готова к этому времени, — Мина против воли улыбнулась. — Я бы сказал тебе не опаздывать, но я знаю, что ты не опаздываешь, и являешься чуть ли не единственным человеком на моей памяти, которые уважает чужое время так же, как свое.   — А ты единственный человек на моей памяти, который это заметил, — легкий смешок вырвался из ее легких, — и единственный, кто умеет делать подобные комплименты.  Повесив трубку, девушка бездумно уставилась перед собой — чувство глубокого беспокойства за брата и за Кунсайта приобрело ещё более отчетливую форму. Она не знала, что произошло, но знала, что своему внутреннему чутью может доверять чуть более, чем полностью.   

***

  Вечер ласкал теплом — Минако аккуратно спустилась со ступеней парадного входа и оглянулась по сторонам. То чувство потаенной, коварной, скрытой тревоги, поселившееся в ее сердце еще вчера, не давало о себе забыть. Кунсайт уже ждал ее, облокотившись на капот, скрестив руки под грудью и о чем-то глубоко задумавшись. В глазах Мины он походил на некое Божество — отчего-то жестокое, но справедливое.   Кунсайт повернулся к ней, и едва его взгляд заприметил Айно-младшую, губы тронула едва заметная улыбка-полуухмылка. — Вечер добрый, — она оставила легкий поцелуй на его щеке и неосознанно поежилась: не от холода, на него и намека не было в этот по-особенному теплый вечер, а от эмоций — то напряжение, которое, как надеялась сама Мина, должно было покинуть ее, едва она заприметила Кунсайта, стало лишь сильнее — и если до этого она словно бы чувствовала лишь легкое дыхание оного, то сейчас оно обдавало холодом позвоночник, находясь вплотную. Она начинала догадываться о том, что их ждет тяжелый разговор, но в то мгновение ей было не столь важно, о чем именно — все, что она хотела, так это чтобы та костлявая рука пугающей обреченности отпустила ее горло.  — Поехали, — спокойно сказал он, услужливо открывая дверь пассажирского сидения.  Едва ее нога ступила в салон, она беспричинно, но отчетливо и невероятно ясно поняла: этот вечер станет точкой невозврата.   

***

  После стального, угнетающего напряжения, омрачившего первые минуты их встречи, казалось, что всю дорогу до города они будут молчать. Со стороны могло показаться, что они словно поссорились, в то время как на самом деле это было не так.   — Если ты передумал, можешь сказать об этом прямо, — Мина слегка повернула к нему голову, не отрывая при этом взгляда от дороги впереди.  — Ты знаешь, о чем я мог передумать? — Понятия не имею, но вижу, что тебе отчего-то трудно.   Но словно наперекор этому несчастному сценарию, оказавшись внутри автомобиля, они сами заговорили, и этот разговор получался невероятно легким.  Они обсуждали все подряд, старательно обходя тему вчерашнего дня: тему, о которой Мина не имела ни малейшего представления, но на подкорке осознавала, что ничего хорошего вчера не было.  В этой легкой, ни к чему не обязывающей беседе сквозило чувство пугающей безысходности.  Когда они доехали до центра, Кунсайт припарковал машину около фешенебельной высотки и на секунду замер — машина заглохла, оставляя Минако и Хашимото наедине с тишиной и друг другом.  Мине показалось, что Кунсайт словно бы в чем-то сомневался — он будто метался от одного решения к другому, не совсем отдавая себе в этом отчет.  — Ты голодная? — послышался звук вытаскиваемых ключей.  — Нет. А ты?  — Нет, — хрипло вторил он. — Но я хотел бы поговорить, причем так, чтобы не было лишних ушей. Я понимаю, что мое предложение может прозвучать весьма нагло и непристойно, но единственное место, где я могу спокойно с тобой поговорить о том, о чем хотел поговорить еще со вчерашнего дня: у меня дома. Ты можешь отказаться, если хочешь, и я это пойму, — Кунсайт, наконец, повернул голову к Минако, которая не выглядела оскорбленной. — Я не вижу проблемы в том, чтобы поехать к тебе домой. Причины твоего решения не нужно пытаться объяснять. Я понимаю. Тем более, — она со смешком запрокинула голову, — я давно хотела побывать у тебя дома.  Губы Кунсайта тронула легкая усмешка:  — Я искренне рад, что ты согласилась,  несмотря на… неуместность моего предложения. — Оно не неуместное, — возразила Мина, — хочешь поговорить о чем-то, что не должны слышать другие — делай это дома, отложив все телефоны, — повела она головой. — Так всегда говорил мой отец. И так всегда делает мой брат. Думаю, ты делаешь так же. — Верно, — не стал отрицать Кунсайт, — просто обычно я веду подобные разговоры не с девушками из благородных семейств, которые могут расценить подобное предложение как оскорбление.  — Я бы пошутила, но не буду, — Минако обрамила собственные мысли легким смешком.  — Уверена, что не хочешь озвучить?  — Тогда разрушу образ девушки из благородного семейства. — Вряд ли у тебя когда-либо это получится, — обходительно-насмешливо заверил Хашимото.  Когда они подошли ко входу в высотку, в которой располагались апартаменты Кунсайта Хашимото, на часах было семь вечера.  

***

  Минако ступила на территорию личных владений Хашимото десятью минутами позднее — современная, невычурная роскошь обдала своим флером с порога — именно так почему-то Минако себе и представляла холостяцкую обитель Кунсайта.  Но спустя мгновение восхищенное впечатление от апартаментов оказалось омрачено опасением наткнуться на обслуживающий персонал — этот неожиданный страх, для непосвященного человека считавшийся высокомерной глупостью, для самой Мины имел ощутимые последствия. Последнее, что было сейчас нужно, так это чтобы люди узнавали об её отношениях с Кунсайтом. Безупречная, веками наработанная репутация их семьи чаяниями рук Берилл и так трещала по швам и летела в пропасть стремительным домкратом, а прознай люди о том, что младшая дочь почившего Айно была в... отношениях с Кунсайтом, можно было даже не мечтать о том, что когда-нибудь это осуждение утихнет. Минако не была адептом идеи "а что подумают люди?", но в такие времена, как эти, считаться с мнением общества было не выбором, а вынужденной необходимостью. У неё неожиданно отчетливо всплыл в голове тот факт, что общественность не поймет и осудит. А от этого зависело слишком многое, чтобы рисковать. Она провела рукой по закрытой крышке рояля в гостиной и медленно опустилась на стоящую рядом банкетку, повернувшись к самим клавишам спиной.  Ее черное шелковое платье, выглядевшее слишком фривольно, чтобы быть официальным, и слишком официальным, чтобы быть фривольным, деликатно колыхнулось. — Ты играешь? — она почти незаметно кивнула в сторону рояля. — Я умею, но он здесь больше для антуража. Коллекционный, таких всего пятьдесят в мире. Подарок. Хочешь сыграть? Мина покачала головой. — Я умею играть, но играю по настроению. О том, что она не играла уже несколько лет, потому что это всегда вызывало у неё меланхолию, Минако умолчала. Рояль был любимым музыкальным инструментом матери. С момента, как она ушла, в её доме никогда боле не раздавалось его звуков. Расправив несуществующие складки, Мина подняла взгляд: она понятия не имела, о чем хотел ей сказать Кун, но при этом понимала, что это нечто, что могло пролить свет на события последних нескольких дней, которые, несмотря на общий мрачный фон вокруг, казались даже мрачнее. Минако не было страшно, однако внутренний голос, подсказывавший, что разговор будет отнюдь не простым, мягко, но настойчиво твердил свою правду.   — Я слушаю, Кунсайт, — очень мягко прошелестела Мина, стараясь, чтобы в её голосе отсутствовало принуждение.  Её лицо было невероятно покойно — оно не отображало ни злости, ни раздражения. Только проникновенное, буквально проникающее под кожу понимание. Кунсайт, будучи старше неё почти на десять лет, (а посему будучи гораздо мудрее и хитрее), неожиданно почувствовал себя провинившимся школьником — Минако ждала его объяснений так, как будто бы заранее предвидела, что он будет объясняться, и при этом не обвиняла.  — Есть вещи… непростительные, Мина, — прочистив горло после продолжительного молчания, начал он, — я совершил одну из них.  Сказал, как обрубил. Без пощады к самому себе. — Если ты не хочешь о ней рассказывать, не делай этого, — так же мягко ответила Минако спустя мгновение, заметив, как тяжело ему это далось.  — Я не хочу, но мне придется.  — Почему?  — Потому что прежде, чем мы пересечем ту черту, которую мы с тобой до сих пор не пересекли, я хотел бы, чтобы ты знала, с чем тебе придется мириться. И я хочу дать тебе тот выбор, который, если я оставлю все в тайне, тебе не дам.  На мгновение её лицо омрачилось сомнением, но уже через секунду она опустила взгляд, посмотрев на свои руки — смоляные ресницы дрогнули в нерешительности.  Кто как не Минако знала, что некоторые скелеты в шкафу стоило бы там и оставить. Кто как не Минако знала, что прошлое должно хоронить своих мертвецов.  И кто как не Минако знала, что иногда истина дороже, чем что бы то ни было.  Такое бывало редко, но случалось.  — Говори, — подняв голову, произнесла она после секундной паузы, — я не буду судить.  — Ты даже не знаешь, в чем я хочу сознаться, но при этом так в этом уверена? — уточнил он, — ты авантюристка, Мина, — шутка сорвалась с его языка против воли.  Её бровь приподнялась на это полушутлитвое замечание: — Я не глупая, Кунсайт, — она слегка насмешливо улыбнулась, как будто бы ей не первый раз приходилось это говорить, — такие, как ты или мой брат, тащат за собой на тонкой цепи собственной совести целую вагонетку из проступков: больших и маленьких. Это до неприличного очевидно, однако приличные люди исправно делают вид, что это не так, — она облизала едва пересохшие губы, — большой успех зачастую приходит или с большой жертвой, или с большим грехом, или со всем вместе, и было бы глупо полагать иначе. Ты успешный человек, Кунсайт, и вряд ли твое имя окружено ореолом святости. Я могу казаться наивной, но моя наивность скорее напускная.  Она наклонила голову в сторону, словно изучала что-то невероятно интересное — её губы тронула лукавая, но немного грустная улыбка — она как будто бы знала, что он будет говорить. Поправив сережку, она была вновь вынуждена опустить взгляд, но через секунду посмотрела Кунсайту прямо в глаза, не говоря ни слова.  Но этого было достаточно, чтобы он понял.   Он рассказал ей — практически не утаивая ни малейшей детали и не преуменьшая своей вины: честно и откровенно. Рассказал про события пятилетней давности, рассудительно утаив изначальную проблему — посягательство Айно на разведанный его компанией участок: раскрытие данного момента обязало бы Кунсайта обвинять семью Минако, а у него не было ни малейшего желания рассказывать о конфликте длиной в несколько десятков лет и вываливать на Минако всю тяжесть этой глубокой вражды. Без это информации можно было спокойно обойтись, попросту обозначив факт совместной разведки и добычи. Кунсайт мало говорил про Диаманта — не хотел порочить его имя. Ему не хотелось обвинять его в гораздо большей степени, чем он был виновен. Не хотел он так же видеть омрачившееся бы от этого лицо Минако. Он сказал кратко, в чём заключался его промах, и больше говорил про собственную вину, которая была не менее фатальной, чем вина старшего Айно.    Он был предельно честен в остальном, потому что считал, что Мина заслуживает этой честности, и лгать ей было бы непростительным. Он попросту не мог себе позволить с ней обойтись подобным образом. Какой бы непримиримой была вражда у него с её братом — с ней конфликта не было.   Минако же внимала — сидела с идеально прямой спиной, едва заметно наклонив голову в сторону. Ее лоб разрезала еле примечательная складка глубокой задумчивости, при этом Мина не уходила в себя, а слушала — внимательно настолько, насколько это было вообще возможно: Минако не умела по-другому. Не перебивала и практически не дышала.    Он не исповедовался, потому что отчасти это означало бы переложить на неё часть вины, он просто говорил фактами и не оправдывался. Потому что в конечном счете, несмотря на то, что она сказала, что не будет судить, Кунсайт решил дать ей право решать и определять, буквально вершить их дальнейшую судьбу. Со своей стороны он для себя решил, но её слово имело бы больший вес. Он вручал ей это право, как трофей, хотя ни он, ни сама Минако это трофеем не считали… …скорее оба считали это практически непосильной ношей. И, не сговариваясь, они решили эту ношу разделить, хотя каждый готов был нести её в одиночку, чтобы не обременять ею другого.   Тишина, когда он обронил последнее слово, удушала — казалось, что стены гостиной медленно и неумолимо сжимались вокруг них обоих. Ещё мгновение, и они раздавили бы их, но Кунсайт продолжал внимательно смотреть на Минако, в то время как она внимательно смотрела на него — их взгляды соприкасались, точно две рапиры сражающихся воинов.    Но и сражения как такового не было.    И стены внезапно ослабли.    — Кун, — тихо и все так же спокойно позвала она его, словно ожидала подобного рассказа и сохраняя абсолютную выдержку, и не сводя глаз, — ты раскаиваешься?  Эти слова — озвученные после достаточно долгого молчания — падали, словно драгоценности — но при этом невероятно медленно. Она делала это неосознанно.  И сама не заметила, как впервые назвала его сокращенным именем.  — Да, — спустя мгновение, тихо, обреченно, но при этом невероятно сдержанно — так, как мог только Кунсайт, ответил он шепотом, — я раскаиваюсь.  Он ждал её вердикта. Терпеливо, но настойчиво.  В полной готовности принять любой исход. — Я понимаю, — нарушил он задумчивое, дремлющее молчание, — что мы убили человека.  — Вы не убили человека, ваши действия привели к случайной смерти, — стоически терпеливо поправила она его. — Это разные вещи. И я хотела бы, чтобы ты видел эту разницу.  — Я не имел на это права.  — Не имел, — не стала она отрицать его слова. — Но оно произошло. И произошло не потому, что ты собственноручно обвалил рудник, а потому что ни ты, ни мой брат не проявили должного уровня ответственности. Вы не стреляли в этого человека в упор и не душили его. Это могло произойти в любой момент на любом руднике по любой неосмотрительности. Это не значит, что вы не виноваты. Вы виноваты. И виноваты серьезно. Но брать на себя вины больше, чем есть, смысла нет. Человека вы не вернете, время назад не отмотаете, и тащить за собой эту вину, даже не пытаясь с ней хоть как-то совладать — последнее дело: эгоистичное и непростительное по отношению к близким, которые будут страдать больше, чем вы, от непонимания, как вам помочь. Когда, говоришь, это произошло?  — Пять лет назад.  Минако мгновенно помрачнела — глубокая, первозданная, неподдельная печаль проскользнула в ее взгляде.  — Мина?.. — осторожно позвал её Кунсайт спустя пол минуты.  Она вздрогнула в ответ и продолжала свою прерванную мысль, даже не дав ему шанса поинтересоваться, чем было вызвано её грузное молчание.  — Вы делали то, что считали на тот момент правильным. Если вы так поступили тогда, значит, это был единственный путь, которому вы могли следовать. Он мог быть неправильным, но он был единственным.  — Ты так в этом уверена?  — Я вспоминаю то, что в свое время рассказывал мне Кэйто, — руки, до этого покоившиеся на коленях, внезапно сомкнулись в замок, — Бегун, который приходит к финишу вторым в гонке всей его жизни, спустя время начинает корить себя за то, что не ускорился. «А ведь я мог бы…». Правда в том, что он забывает, что в тот момент бежал на пределе своих возможностей — и нет, — она выдержала секундную паузу, — не мог бы. Мы склонны преувеличивать либо наоборот приуменьшать действительность прошлого, смотря на нее из будущего. Я это веду к тому, что нет, вы не могли по-иному. Будь причина в том, что вы были уставшими или в том, что все казалось неважным. Вряд ли в вас горела жажда наживы, скорее стесняли внешние обстоятельства. Я не оправдываю вас, Кунсайт, но я была бы последним человеком, кто кинул бы в вас камень за безответственность или халатность. «Обвиняй, когда сам невинен».  Минако подняла на него едва смущенный, даже несколько извиняющийся взгляд, а он слегка снисходительно, по-доброму смешливо улыбнулся уголками губ — однако со стороны это могло показаться вымученной ухмылкой: Минако настолько верила в него и мир, что говорила на первый взгляд неочевидные вещи, которые на самом деле были невероятно постижимы в своей простоте.  — Я понимаю, но легче мне от этого не становится.  — И не должно. И в ближайшее время не станет, — с понимающей безжалостностью согласилась она, не собираясь проявлять излишнего сострадания. — Но ты сделаешь все, чтобы исправить неисправимую ошибку.  Она аккуратно встала с банкетки и подошла к нему практически вплотную — даже стоя на каблуках, она все равно была значительно ниже. — Каждый день мы делаем выбор, Кунсайт. Ты свой выбор сделал. И принял его последствия. И тебе с этим жить. Но это не значит, что теперь нужно жить горькую жизнь. Она продолжается, что бы ни происходило.  — И ты не считаешь меня чудовищем? — слегка сощурился он и аккуратно обхватил ее предплечья руками, наслаждаясь мягкостью кожи.  — Ни тебя, ни Диаманта. Иллюзий по поводу своего брата я никогда не питала, честно говоря, и знаю, что по отношению к людям он ведет себя отвратительно. Но он не дьявол,— она отрицательно качнула головой, — ни ты, ни он.  — Ты бы не считала его таковым, даже если бы он сделал что-то и того хуже, — он заправил ей локон за ухо.   — Не считала бы, — она кивнула, — даже если бы он позвонил мне посреди ночи и сказал, что собственноручно убил человека, первым моим вопросом было бы: «где пойдем закапывать труп?». Это не значит, что я не считаю это ужасным, это значит… — …что ты будешь с ним до конца.  — Да, Кунсайт, — она невесело улыбнулась, — я буду с семьей до конца. Точно так же, как ты был бы со своей. Он мой брат. И каким бы чудовищем ни был, я буду на его стороне. Что бы я сказала ему лично — это уже наше дело, но если мне когда-либо понадобится встать и выгородить его перед всем белым светом — я сделаю это, не задумываясь.    «Такие, как она, Кунсайт, не прощают чужих. Они могут разругаться с родственниками в пух и прах, чуть ли не перерезать друг другу глотки, но, когда идёт опасность из вне, они костьми лягут, но не допустят, чтобы семье был нанесён вред. Это преемственность, Кунсайт. Династия. Это прайд».   — Ты так в этом уверена? — полюбопытствовал он, при этом не отрицая сказанного ею.  — Да. И точно так же я буду на твоей стороне.  Кунсайт, полностью понимавший значение и смысл ее слов, провел тыльной стороной ладони по её щеке. — Если бы в этом человечестве была хотя бы толика твоего благородства, Мина, — хрипло произнес он, — то мы жили бы в абсолютно другом мире. Не думаю, что я заслуживаю даже мизера.  — Что мне делать с этим «благородством» и как мне им распоряжаться — решать не тебе, — медленно выговорила Минако и приблизилась еще на сантиметр, в то время как их голоса сошли на шепот: тихий и невероятно интимный. — Я сама определяю.  — Именно поэтому я и дал тебе выбор. Не дать его было бы неверно.  — И я благодарна за это. Хотя бы по той простой причине, что я понимаю, что так мучило Диаманта. И… — она вскинула голову, — что вы решили делать? Кунсайт выдержал паузу: он не знал, с чего начать рассказ о принятом им с Диамантом решении, прежде чем начать: — Мы решили помочь ей и её сыну. Это самое малое и самое очевидное, что мы могли бы сделать. Перевезем их в хороший район, устроим в не менее хорошую школу, купим ему квартиру на будущее, откроем накопительный счет, и будем делать всё, чтобы облегчить им жизнь, в том числе и его матери, — перечислял он. — Если когда-нибудь он узнает правду и возненавидит нас, нам не останется ничего, кроме как смиренно принять это.  Мина прикрыла глаза на мгновение.  — Мы все совершаем ошибки, — прошептала она, — но то, что мы делаем после, показывает, кто мы на самом деле и определяет нас как человека.  Кунсайт прекрасно понимал, о чем говорит Мина. Он видел в её глазах не только понимание, но и внутреннюю силу, с которой она несла это знание. Он неожиданно для себя ощутил благодарность — благодарность за то, что она здесь, рядом — слушает, не осуждая, и при этом не заверяя его в его непогрешимости. — Мы будем делать всё, что в наших силах, — тихо сказал Кунсайт, его голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась тень прежних сомнений. — И именно поэтому я хотел, чтобы ты знала.  Минако ответила ему кивком, её лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась глубочайшая решимость. Кунсайт посмотрел на неё и осознание, что он никогда не сможет отблагодарить её за это понимание, за этот дар безусловной верности, неожиданно пронзило его сознание острой иглой.  — Мина… — начал он, но неожиданно замолчал, поймав себя на мысли, что не хочет заканчивать фразу.  — Всё будет хорошо, — сказала она, и в её словах не было ни малейшего сомнения. На мгновение показалось, что тишина снова окутала их, но в этот раз она не была гнетущей. Она несла в себе спокойствие, как тихий рассвет после долгой бури. — И с мальчиком, и с его матерью, и... с нами всеми, — она, казалось, верила в то, что говорила. — Ты спросил меня о выборе, Кунсайт? — проговорила Минако, явно наслаждаясь прикосновением его руки к своей щеке: — так вот: я сделала свой выбор.  Когда он поцеловал её — поначалу невероятно мягко, словно спрашивал разрешения, нервы вспыхнули — его обреченное отчаяние накрыло её с головой, но вопреки она не захлебнулась в этом отчаянии, а скорее забирала себе часть — облегчала ему ношу, даже не осознавая этого.  Кунсайт мягко, но настойчиво прижал её к себе, зарываясь носом в густые шелковистые волосы — они пахли медом и лавандой.  Казалось, что можно было услышать стук её возбужденного сердца, бившегося под ребрами, словно свободная птица, насильно посаженная в клетку.  Их поцелуй — невероятно желанный и приятный, тем не менее, был полон горечи: Минако невольно старалась забрать не только отчаяние, но и боль, которую ему причиняла ему его собственная совесть.  — Ты невероятная, Мина, — хрипло прошептал Кунсайт ей прямо в губы, прежде чем поцеловать вновь — уже в шею, обжигая её своим горячим дыханием. Правая рука Кунсайта потянулась к её прическе и излишне аккуратно вытащила заколку, сдерживавшую до этого всю копну шелковистых локонов — они резкой волной сразу же распластались по её спине. Мина глухо застонала, когда его рука медленно прошлась по верхней части её правого бедра, сминая тонкую ткань платья. Мина грациозно повернулась к нему спиной и приподняла локоны, давая доступ к застежкам — Кунсайт покрывал поцелуем каждый позвонок вслед за своими руками, которые проворно расстегивали её платье: через пару мгновений оно безропотно соскользнуло с плеч, прошлось вдоль тела стелящейся волной и улеглось у ног мягким облаком.  Кунсайт опустил свои шершавые ладони на её плечи, после чего провел ими вниз по рукам, мягко обхватил её тонкое, хрупкое запястье и аккуратно снял браслет, после чего поднес ее руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья — едва касаясь губами, словно держал в своей ладони фарфоровую статуэтку.  Дыхание Минако было тяжелым и прерывистым, в то время как сердце отбивало гулкий марш. Ей пришлось резким движением вцепиться в его широкие плечи, потому что в тот момент, когда его пальцы оказались внутри неё, пока еще невероятно аккуратно лаская, на секунду показалось, что она словно тонет. Они не помнили, как оказались в его спальне — комната буквально утопала в лунном свете, который разливал полумесяц, зависший в безоблачном небе. Ночь была ясной и невероятно звёздной — хотя уже наутро обещали порывистый ветер и ливень.    Мина дарила Кунсайту умиротворение и покой, и сама казалась ему жар-птицей, которая по какой-то неведомой ошибке попалась к нему в силки.   Ночь, опаленная отчаянием, теплилась за окном, словно последний отблеск затухающего огня.   Выбор сделан. И лишь в момент, когда её лопатки коснулись шелка простыней, на единственную секунду Минако показалось, что она словно бы стоит над пропастью — над бездной, в которую так хочется заглянуть, но не имеет права. Его рука сжала её правую набухшую грудь, а язык коснулся соска.   Минако словно знала — все полетит к чертям.   Однако это знание не ощущалось бременем. Минако прикрыла глаза, едва заметно улыбнулась, и громкий вздох разрезал гудящую тишину.   Бездна взывает к бездне. И лишь единицы способны ответить на этот вызов, не потеряв себя.   Их взгляды пересеклись, словно клинки.   И Минако на короткое мгновение почувствовала, как она словно падает — летит — утопает в этом.   И была к этому готова.   Кунсайт поймал её стон своим поцелуем и, обжигая её ухо, прошептал с улыбкой: — Я победил.   Минако выгнулась и, прежде чем пройти точку невозврата, схватила Кунсайта за его мощное предплечье правой рукой и ответила ему прямо в губы: — Я сдаюсь.  

***

Рей куталась в теплый плед от Hermes в какой-то неявной попытке закрыться от чего-то — укрыться от невидимой угрозы. Её пробирал мандраж — она и сама не понимала, до какой степени ей было страшно: за отца, за мать, за саму себя и даже за Энди, несмотря на то, что у неё были личные причины его ненавидеть. Его абсолютно безумное решение обратиться к гению «из тени» ей отчаянно не нравилось — она словно бы знала, что это слишком сильно скажется на них всех. Судорожно сжав край пледа, Рей могла ощущать, как её пальцы онемели от напряжения.   Она знала, что Энди предпринял абсолютно все меры предосторожности, и она так же понимала его доводы: обратиться к обычному финансисту было равносильно самоубийству. Нужен был кто-то, кто не просто сведущ в юридической стороне вопроса (лучше Энди не было никого), но кто был прекрасным аудитором и бухгалтером, разбирался в искуснейших финансовых махинациях и... кто знал, как работает их мир. А таких было исключительно мало.   Рей в целом подобных не знала.  Обращаться к кому-то, кого знали в правительстве — всучить компромат собственным противникам самолично и помахать ручкой на удачу.    Обращаться к кому-то на слуху — где гарантии, что не раздадут информацию направо и налево?   Поэтому остался единственный вариант — обратиться к тому, кто будет так же повязан, как и ты.  Как в круговой поруке... ...несмотря на нелицеприятность словосочетания, оно лучше всех описывало, что на самом деле происходило. И, казалось, прокручивая все эти доводы раз за разом в голове, она успокаивала в первую очередь себя.   Рей медленно и глубоко вдохнула и так же невероятно медленно выдохнула.  Она понимала, что вскоре ей придется столкнуться со всем этим, и она понимала, что «с волками жить — по-волчьи выть», при этом…    Бокал вина оказался прямо перед её носом — красное, «Шираз».    Она подняла взгляд на руки Энди: рукава его рубашки были закатаны, и Рей могла видеть вены, отчетливо проступавшие на его руках. В приглушенном свете гостиной они выглядили почти гротескно. — Выпей и выдохни, — сказал он спокойно, хотя в его голосе чувствовалась напряженность. Несомненно Энди знал, какое вино она предпочитает.  — Очень легко сказать, — с тихой укоризной отвесила она и приняла бокал из его рук, чувствуя прохладу хрусталя кончиками пальцев, — не твой отец в шаге от тюрьмы и не твой отец ждет гения из тени в последней попытке спастись от коротания следующие десять-двадцать лет на нарах. Вино было таким же терпким, как её мысли. — Мне казалось, мы уже все уяснили, — Энди отчаянно старался не поддаваться её настрою. — Да, но это не значит, что я могу взять и не переживать. Рациональность — твоя сильная сторона, — её охватило ощущение дежавю. — Папа в кабинете?  — Да, читает.  — Иногда я удивляюсь тому, как он способен сохранять безмятежность даже в самые мрачные времена. Правда, скорее это напускное… сколько времени до его прихода?  — Должен быть через двадцать минут.  — Чем ближе этот момент, тем больше я сомневаюсь в принятом решении.  — Чем ближе этот момент, тем ближе мы к разрешению проблемы, — возразил Энди.  Рей хотелось иметь эту уверенность, но вместо этого её личная уверенность словно пропорционально уменьшалась уверенности Энди.    — Я могу присутствовать?.. — поинтересовалась она, впрочем, не задавая как такового вопроса на самом деле. Она знала, что будет присутствовать вне зависимости от решения Энди. С отцом этот вопрос она утрясала на протяжении часа: её аргументы против его аргументов.  Мать предусмотрительно решила не вмешиваться в этот спор — она понимала всю тяжесть и сложность положения и, как истинная женщина, решила дать мужу право решать вопрос вовлеченности дочери.  Госпожа Хино знала, что получит ответ на любой заданный вопрос, однако решила не бередить лишний раз больное. Она знала, что происходит, но при этом не вдавалась в подробности намеренно. Если, упаси Бог, её когда-нибудь вызовут на допрос, она будет той, кто не будет иметь ни малейшего понятия, о чем её спрашивают.  Конечно, это будет напускным.  Конечно, она знала.    Знала и делала вид, что не знает.  Рей и господин Хино знали, что она знает.    Энди повернул голову к мелкому огню, танцевавшему в камине — для такой тёплой погоды разжигать его на полную мощность было бессмысленным, и задумчиво сунул руки в карманы брюк. Его нахмуренный взгляд был задумчив и печален.  Рей молчала — она не знала, что сказать еще, чтобы успокоить в первую очередь саму себя.    — Ты уверена, что хочешь присутствовать? — он не говорил «нет», но заданный вопрос подразумевал его нежелание. Рей резко повернула голову, её глаза сверкнули. — Да.  — Ты понимаешь, что становишься соучастницей?  — Да.  — Я не имею права тебе сказать «нет», но… — он устало и едва заметно покачал головой, — но подумай еще раз.  — Не о чем тут думать, — степенно и ровно проговорила она и её голос стал твёрже. — Я приняла это решение, и мне же за него нести ответственность. Тем более… — повела головой Рей, — мне нужно знать, чего ожидать, когда я займу эту должность.  Пламя камина отразилось в её невероятно больших глазах, обрамленными густыми смоляными ресницами.  И если до этого казалось, что их диалог тянулся бесконечно, то внезапно Рей подумалось, что оставалось совсем мало времени. Однако она не хотела думать, до чего именно…  

***

  Едва дворецкий постучался в её спальню, Рей вышла из ванной. Туфли на низком каблуке, предварительно скинутые с ног, были аккуратно поставлены прямо перед кроватью. Несмотря на то, что она находилась дома уже несколько часов, она решила не переодеваться, так как ждала гостей. Прытью взбежав на второй этаж буквально пару минут назад, чтобы мало-мальски привести себя в порядок, Рей поняла, что стук мог означать только одно: он на месте.    — Госпожа Хино, — послышался голос дворецкого.  Рей отозвалась, и, чувствуя, как сердце забилось быстрее, вышла из спальни со скоростью звука.    — Наш гость приехал?  Дворецкий утвердительно кивнул. — Будет через минуту. Я поднялся за Вами, так как господин Чиба отошел в кабинет за господином Хино.   Что ж… Видимо, честь увидеть этого человека первой выпала Рей. Хино-младшая на мгновение замерла, прежде чем сделать шаг вниз по широкой лестнице. Её взгляд скользнул вниз, на просторный лестничный пролет, освещённый мягким светом люстр. Каждый шаг вниз казался ей тяжелее предыдущего, как будто невидимая сила удерживала её на месте, не давая двигаться дальше. Напряжение усиливалось с каждым ударом сердца, словно предчувствие чего-то неизбежного.   Когда она повернула на последний лестничный пролет, держась одной рукой за перила, её взгляд мгновенно зацепился за фигуру, стоящую у входа. Высокий мужчина, одетый в очень дорогой костюм... мужчина, чей силуэт был слишком знакомым, привлекал внимание своей небрежной позой, выражавшей некий авторитаризм. Он был хозяином положения.  И он об этом знал.    Рей почувствовала, как её сердце ухнуло вниз, и замерла, осознав, кто это был.  Этот мужчина был тем, кого она не хотела бы видеть здесь, в этом доме, никогда.    Их взгляды встретились, и её пробрал холод. Она старалась не выдать охвативший её ужас, но это казалось невозможным.   Он слегка приподнял бровь, на его губах появилась едва заметная усмешка, как будто ему доставляло удовольствие видеть её реакцию.   Сказать, что он на самом деле думал, было сложно — невозможно.   Рей понимала, что не может позволить себе показать, что они знакомы. И она уж точно не хотела давать ему повод усмехаться.  Когда Рей, словно находясь в кататоническом ступоре, оказалась перед ним, ей хватило сил, чтобы хотя бы взглянуть ему прямо в лицо. Джедайт Окада протянул руку и посмотрел Рей прямо в глаза:  — Добрый вечер, — раздался его голос с едва заметной властной ноткой. — Давно не виделись, не так ли?.. И в этот момент леденящий ужас сковал её, прежде чем сердце пронзило такое же холодное лезвие всепоглощающего отчаяния. Рей поняла: он знал все их секреты. Вся семья зависела от его единственной прихоти. И единственное, что оставалось самой Рей, — это хотя бы попытаться притвориться, что у неё есть хоть какая-то власть над происходящим. Теперь он был не просто Джедайтом Окада — финансовым директором одной из крупнейших и богатейших компаний страны… Он был их судом и их приговором.    

Конец Первой части.