cherry wine & softcore

#np nothing but thieves — forever & ever more — тебе, на самом деле, стоит прекращать курить. они закатывают глаза почти одновременно — ханбин из-за того, что этот вечный совет ебет ему мозги уже в течение долгих шести лет, а чжинхван от звонкого и упрямого щелчка зажигалки в ответ. у обладателя зажигалки взгляд тоже такой — напористый и наглый, что аж зубы неприятно сводит и кулаки сжимаются. ханбину нельзя вставлять слово «прекращать» в том, что он установил по собственному решению, но чжинхван, вообще-то, плевал на чужие правила, и останавливаться не планирует. — и как ты пришел к такому выводу? ханбин спрашивает медленно и пафосно, с ярко выраженным «мне-плевать-но-спасибо-за-совет» на лице, пока чжинхван не пинает чужие ноги с дивана, раздражительно вздыхая. — просто заткнись. ханбин молча смеется, насмешливо поджимая губы, а чжинхван отсчитывает в своей голове причины, что же он забыл в своей собственной квартире (выгнать ким ханбина, скорее всего), и включает громкость телевизора на полную. синоптики вновь сообщают, что неделя будет холодная, как и прошлая неделя, и прошлый месяц, и все прошедшие года — снег продолжает падать в конце марта, и, если для ханбина это что-то вроде особого «знака», что от весны стоит ждать только пиздеца, то для чжинхвана это не просто знак — это крестик над могилой. чжинхван любит весну, как и весна любит его, а затем в их отношениях развязываются снежные бури и влезают различные проблемы, разрушая не только их цветочную идиллию и особую связь, но и вносит свои идиотские штрихи в эту систему. например, ким ханбин. только в случае, если сам ким ханбин — дурацкий такой маленький штрих, то последствия от его появления в жизни чжинхвана принимают более широкий размах, как особый эффект бабочки. один взмах крыльями и в техасе начинается ураган, а в жизни чжинхвана ураган начинается прямо внутри него, застревая где-то позади ребер. и самый главный и худший поступок, который когда-либо совершал ким ханбин — забрал у чжинхвана его солнечный март, как свой маленький сувенир. у чжинхвана миллионы выдуманных правил в голове, а еще привычки, которые въедаются в разум быстрее, чем любая легкая песня в летний сезон. и это своевременно входит в его повседневную жизнь: заходить в прачечную ровно в полседьмого каждый четверг, праздновать хорошие дни белым вином и убиваться красным в плохие, покупать на дни рождения племянника только ванильные торты с черникой, а каждый март мысленно отмечать в календаре краткое «годовщина». и вот правила, которые он сумел запомнить со своих мартовских уроков, наверное, на всю жизнь: 1) помнить первый день отношений со своим недо-бывшим-лучшим другом; 2) мысленно разъебать своего недо-бывшего-лучшего друга; 3) выпить белое вино; 4) разъебать его уже вживую. и к этому, наверное, привыкли они оба. календарь показывает двадцать девятое марта, которое неаккуратно замазано красным маркером, потому что чжинхван не любит красный цвет, а ханбин, бывает, все еще не понимает хода его мыслей. но ему это и не нужно. это ведь их бывшая годовщина. у чжинхвана были губы обмазаны блеском для губ с арбузным привкусом и он запивал стопкой виски каждый тост чживона, который он даже не то читал, а скорее бубнил в свою банку пива. день рождения было, правда, не у чживона, а у самого юнхёна, который проблевал в туалете половину всего празднования. у чжинхвана было что-то вроде очередного дебильно-юношеского правила — на вечеринках прилично целоваться, если только ты не знаешь партнера, и он успешно пользовался им, ни разу не пожалев о своих действиях. он всегда пил виски без льда и колы — «потому что пить с ними это уже как-то по-гейски», подведенными глазами и бедрами, упирающимися в чужие, — пока горло не будет обжигать адским пеплом и голос не охрипнет до самого шепота. ханбин разбил нижнюю губу на прошлой неделе из-за драки с каким-то самодовольным парнем, а из алкоголя в его организме только пару глотков с банки пива чживона, которое он иногда забывал на столе. у него не было в планах оставаться дольше, чем на полчаса, а затем чжинхван врывается резким вихрем и валится прямо на чужие колени. — вечеринка удалась? — хмыкает ханбин, чувствуя, как парень хрипло смеется и его запутавшиеся темно-синие волосы щекотят бедра ханбина. ханбин затягивается чуть глубже, чем обычно — чжинхван холодными пальцами хватается за бедра через джинсы и поднимает голову, двигаясь ближе, — а гостиная уже кажется опустевшей. — однозначно лучше, чем твоя в прошлом году, бинни. у чжинхвана дурацкое правило — не целоваться на вечеринках со знакомыми людьми и, особенно, с лучшими друзьями, а у ханбина неряшливо тушится сигарета об дорогой стеклянный столик юнхёна и нижняя губа кровоточит только сильнее от острых укусов. он чувствует, как смесь арбузного привкуса и горького виски попадают ему прямо в организм, опьяняя быстрее, чем любое чживоновское пиво, и он тянется ближе, пока чжинхван ломает собственные правила и позволяет своей коже невыносимо сгорать, как его охрипшее горло. он сжимает в своих холодных ладонях его красную толстовку и от этого становится только горячее. а затем наступает очередное утро, и чжинхван исчезает быстрее, чем нужно. спустя месяц чжинхван находит в себе новое правило — если целуешься со знакомым, то можно притвориться, что вы даже и не знакомы. правило такое же мудацкое, как и сам чжинхван ханбин, но он успешно избегает его в течение четырех недель, а затем наступает пятая неделя и чжинхван теряет бдительность. ханбин за это время его не ищет, не интересуется и даже не спрашивает — просто смотрит чуть дольше, чем обычно, а по коже чжинхвана проходят краткие удары током. у чжунэ наступает скоро день рождения, и чжинхван отодвигает все проблемы на задний план, пока не решит свою главную, а потом что-то совсем идет (не) так. у чжинхвана уже блеск для губ не с арбузным вкусом, а каким-то цитрусовым привкусом, похожим на сладкий апельсин, и вместо синих волос появляется сверкающий блонд. это новая страница жизни — он создает новые правила и новые личности, но что-то в этих кругах возврата остается неизменным. ханбин все еще курит дешевые сигареты, дерется с самодовольными парнями, носит красные толстовки и ворует чживоново пиво, а его поцелуи пропитаны какой-то горькостью, которую нельзя почувствовать ни в одном виски, ни в одном алкоголе в мире, иначе чжинхван бы выкупил все его тиражи. он спрашивает: «и сколько это будет длиться?», и чжинхван качает плечами. — не дольше, чем нам нужно. они расстаются на третий год их близкого общения. чжинхван слишком привык формировать собственные правила в голове, под которые почему-то должны подстраиваться другие, а ханбин не изменяется в течение долгого периода, как песочные часы — у них есть только две стороны и одна функция, которую они выполняют во время своего существования. и чжинхван считает это правильным выбором, потому что он, наверное, ненавидит ханбина. или ханбин ненавидит его. или он просто поверит в любое драматичное оправдание, которое заставит его ощутить, что все же никто не может изменить его маленькие правила. а еще лучше — его самого. — ведь это, в конце концов, тупо, — хмыкает чжинхван, пока календарь криво склоняется на стене в квартире парня. красный цвет раздражающе отражается от солнечного света, а чжинхван поджимает губы, пока мысленно он вспоминает, куда же положил бутылку белого вина. но сегодня не хотелось ни белого вина, ни драки, ни видеть красный цвет на надоедливом календаре, ни чего-либо другого. чжинхван помнит все свои мартовские уроки, а еще помнит чужое тяжелое дыхание на своей шее и внутренний огонь, который обжигал его сильнее, чем любой алкоголь. — и это, все-таки, блять, так тупо. он набирает чужой номер, не спеша закрывая свою квартиру на ключ, и поправляет темно-коричневые волосы в отражении, пока хриплый голос не заменяет гудки. — с годовщиной, придурок. и в этот раз чжинхван оставляет свой очередной блеск для губ, подмечая, что март все-таки солнечный.