Змий: Тот, кто стоит рядом

— Из чего сделаны священные предметы? — Тао редко задавался вопросами, а тут, крутя в руках семейный веер, что позаимствовал у Бэйя несколько минут назад, пустился в пространные рассуждения. — Говорят, в каждом из них заключена часть небожителя, поэтому они могут ранить и даже убить. Но лучше спросить у самого Змия. Думаю, он тебе не откажет в подробностях. — Бэй не возражал, в руках Тао веер спал, словно чего-то ждал до поры до времени. — М-м-м… — Тао попытался раскрыть веер по максимуму и подробно изучить ручку, высказывая мысли вслух: — Может, в ней? Как услышал в голове тихий ворчливый ответ: «Нет, на нем моя кровь… Сами птицы, что оживают в руках Бэйя, именно они расписаны моей кровью». Братья услышали голос дракона одновременно, однако, приоткрыв тайну, Змий не появился. — А в флейте, что от тебя? — не унимался Тао, он вообще питал слабость ко всему неизвестному. «Почему тебе так интересно?» — пробормотали весьма хмуро, оставаясь на связи, хотя и на расстоянии. — Ну-у-у, — протянул смущенно Тао. Конечно, для дракона подобное желание «все знать» наверняка выглядело по-детски. — Мне тоже интересно, — поддержал Бэй младшего брата. — Ты же теперь наш супруг, но больше всего я задаю вопрос: почему? Почему именно части тебя заключены в этих святых предметах? Ведь, по сути, их создали, чтобы сдерживать небеса. Братья замолчали, напряженно вслушиваясь, но дракон молчал. И только куда позже, когда тишина затянулась, неохотно заговорил: «По древнему уговору с семьями первых князей я преподнес им дары как подтверждение: доверия, знак власти и оберег от покровителя земли. Раньше через них можно было связаться со мной. Но… Изначальный смысл оказался утрачен. Все позабыли и почему-то начали считать, что я вмешиваюсь в личную жизнь, и мой же дар ими был извращен против меня. Флейта заключает ветку моего рога, плеть — волос из гривы, пика — чешую, кинжал — коготь, а веер — кровь. Люди правильно посчитали, что ранить небожителя можно только тем, что раньше принадлежало ему». Это звучало настолько грустно, что Тао, сложив веер громким хлопком, чуть было не попытался его переломить пополам. «Не выйдет… Оружие охраняет само себя, даже я не в силах его уничтожить», — предупредил дракон ненужные действия. — Отдай. — Бэй забрал свой веер у Тао, а после заверил, как мог, дракона: — Даю тебе слово князя севера, что, пока держу эти два предмета в своих руках, ни один из них больше никогда не выступит против тебя. — Договорились, не забудь, ты пообещал. — Змий материализовался сзади Бэйя, влипая гибким телом в его широкую спину. Но позаигрывать не дали. Доверенные люди из-за раздвижных дверей тихо предупредили: «Монах вернулся обратно и хочет вас видеть». Лонгвей, пройдя приемную комнату, цепко оглядел собрание. И только когда стражники удалились, оставив их одних, сорвал ненавистную маску, прячущую его лик, и содрал глубокий капюшон, взлохматив криво остриженные волосы. — Вы можете связаться с храмом Святой Хризантемы? Желательно с настоятелем или приближенным к нему. — Ты решил отказаться от трона? — Бэй удивленно округлил глаза. Дракон тут же растворился, как и не был рядом, хотя его присутствие ощущалось, и не только братьями. Лонгвей поморщился: — Это не для меня, а для Вэйдуна. И, может, хватит прятаться, Змий, ты же все равно здесь. Небожитель проявился рядом с Тао как ни в чем не бывало и, криво усмехнувшись своему потомку, грациозно опустился на небольшую, расписанную ледяными узорами софу. — Так лучше, а то мне кажется порой, что я схожу с ума. — Лонгвей потер виски, при такой нагрузке и нервотрепке просыпалось либидо. А в этом месте, не привлекая внимания, сейчас оторваться можно было только с южным князем, и не более того. — Потерял рассудок не ты, а Юйлун, мне жаль его — бедное дитя, — вкрадчиво поправил третьего принца Змий. — Близость власти и вседозволенности часто ломают людей, — внес свою лепту Бэй. — Сейчас весьма интересное время. — Змий картинно откинулся на спинку софы, скрестив руки на груди. — По сути, кто убивает дракона — сам становится драконом. — Бэй отказался от императорского трона! — нервно прервал его ленивые размышления Лонгвей. — Но это не меняет сути, — осадил тут же предок отдаленного потомка. — Если он сам не хочет быть императором, то в конечном итоге им станет тот, кого Бэй выберет. И именно его слово станет решающим. Эти слова, высказанные небожителем вслух, заставили всех замереть. Лонгвей, не по-доброму сузив глаза, сжал кулаки, словно хотел наброситься на Змия. Тао же с Бэйем лишь коротко переглянулись. — У меня есть связи в храме Святой Хризантемы. — Тао не любил угнетающей тишины, да и злить и так издерганного принца точно не стоило. — И нечего на меня так смотреть. Лонгвей, кстати, носит как раз одежды этого человека. Останется только провести его, не сильно привлекая к себе внимания. Конечно, братья могут общаться. Допустим, ты, Лонгвей, решил как странствующий монах принять благословение. Думаю, так подойдет? — Да. — Лонгвей, отмерев, быстро вышел из приемных покоев. Сидеть рядом с этой троицей не было никаких сил. Тем более если тут дракон, значит, до сих пор защита в городе так и не восстановлена. Но у Лонгвейя была еще пара нерешенных дел, которых он не мог пустить на самотек, даже будучи опальным принцем. Хорошо, что он с детства изучил все тайные проходы. Он завернул к казематам по самым незаметным тропам и проходам. Именно там обычно томились те, кого теневой совет или сам император решил посадить в каменный мешок. Стражи пялились на монаха весьма похотливо, однако богатые одежды, что говорили о высоком ранге святоши, остановили от приставаний, хотя похабщины на уши Лонгвейя вылили мощным потоком. Но дело было сделано, третьему принцу разрешили пройтись по тюрьме, чтобы помолиться за души несчастных тварей. Трудно сказать, кого в итоге искал тут Лонгвей, но, заметив за решеткой опрятно одетого собственного советника Нина, он замер как вкопанный. Если бы не грубость камня, толстые решетки… Он бы решил, что советник, как и прежде, читает свитки для своего самосовершенствования. Материалов для чтения, кстати, было, как всегда, много. Видно, Нина не ущемляли в этом праве, хотя тюремная баланда, что осталась в миске рядом с решеткой, ничем не отличалась от других. Нин задумчиво свернул прочитанный свиток и потянулся за другим, как вдруг его из глубинных раздумий вывел на поверхность тихий вздох. — Монах из Святой Хризантемы? Нечасто увидишь такое чудо тут, в казематах. — Голос оказался немного простуженным, но, как и прежде, весьма крепким и учтивым. — Как ты попал сюда?.. — Вопрос вырвался прежде, чем Лонгвей понял, что он говорит вслух не измененным голосом. Лик Нина тут же стал суровым: — Я там, где должен быть. В отличие от некоторых, которых судьба не пощадит, если они совершат даже малейшую оплошность. Лонгвей перестал дышать, еще бы его не узнал тот, кто его растил чуть ли не с пеленок, заменяя и друга, и отца. — Я… Вытащу тебя отсюда… Чего бы мне это ни стоило. — Зачем? Мне и здесь хорошо, в тишине думается замечательно. Конечно, если нет истеричных соседей по камере. Тем более, как только новый император взойдет на трон, думаю, я тут не загощусь надолго. Лонгвей сжал кулаки от бессилия, а когда услышал следующее от Нина, побелел: — Можешь не волноваться больше о… Хи. — Он… — еле заставил говорить себя Лонгвей. — Ну… Он много чего наговорил и даже согласился стать тайным убийцей. Знаешь… Таких слабых духом людей часто доводят до полного исступления, а после учат, как забирать чужую жизнь. — Как он умер? — Повесился на поясе как падшая наложница. Женская жалкая смерть для мужа. Не вини его, он все равно не смог перешагнуть через себя. И даже, возможно, тебя в чем-то любил. — Я… — начал было Лонгвей, осекаясь, но после все же продолжил: — В какой-то момент я действительно желал смерти и Хи, и Фу. И еле удержал себя от подобного шага. — Разумно, конечно, с точки зрения правителя, однако бесчеловечно. — А что для тебя важно, Нин? Я как человек или?.. — На этом Лонгвей осекся, подбирая необходимые слова. — Я вам уже отвечал на этот каверзный вопрос. Просто вспомните себя в юности, — тяжело вздохнул Нин, а после все же осторожно заметил, понижая голос до еле слышимого шепота: — Я рад увидеть вас в здравии, хотя опечален тем, что вы здесь так близко от неминуемой погибели. Возможно, эта наша последняя встреча, простите, но дальше, увы, вам придется обходиться без моих советов и пожеланий. — Нин. — Лонгвей прижался лицевой маской к кованым прутьям, даже через нее чувствовался могильный холод. — Берегите себя. — Нин так и не решился произнести имя принца. Но последние слова Лонгвейя растопили внутри ледяные оковы: — Ты будешь жить, Нин, ты единственный, кто у меня есть! Шаги третьего принца давно стихли. Здесь, в каменных мешках, узников, кроме палачей, никто не беспокоил, а Нин все еще глупо улыбался. Его больше не пугал страх смерти, он желал увидеть своего воспитанника и получил это благо. Где-то по каплям в тишине падала вода, скапливаясь на полу небольшими лужами, его же губы шептали словно молитву, повторяя вновь и вновь: — Вы слышали? Вы это слышали? Ваш мальчик вырос, мой император. Наверное, вы счастливы, взирая на нас, грешников, со святых небес. *** Когда Лонгвей пришел ночью к Хэйю, прокравшись без труда в павильон «Вечной весны», ждали явно не его. Более того, даже подловили, приставив отточенное лезвие опасно к шее. — Соскучился? — Принял за шпиона будущего императора. Прекращай так красться во тьме, в следующий раз могу и прирезать. Хэй отодвинулся от пойманного лжемонаха, умело убрав смертоносный кинжал. Лонгвей даже не отследил куда, но отметил для себя, что его любовник, подаренный судьбой, не так уж прост. — Хм-м-м, я думал, ты более наивен. — Только потому, что отдался тебе? Ха! Если бы лично не захотел, ничего бы и не вышло. — Да понял, я понял… — Лонгвей, криво усмехнувшись, уселся на смятую постель. — Зачем пришел? — А ты как думаешь? — игриво склонили голову к плечу, при этом убрав полу верхнего одеяния, показали картинно выпирающий в штанах член. Хэй сглотнул, видно слишком громко, коль его ночной визави так весело рассмеялся. — Будешь отрицать, что не хочешь этого? — Нет, не буду. Но, может, хоть вина пригубим перед тем как. А то все по-быстрому и как-то наскоками, мы даже никогда не говорили по душам. — Уволь, я не хочу пить и тем более разговаривать за жизнь. Либо ты соглашаешься, либо я ухожу, — поставили перед простым фактом и, видя, как на лике Хэйя промелькнула тень недовольства, развязали пояс. И Хэй, словно пьяный, опустился на колени, а когда перед ним оголили член, припал к нему жадно губами. — Славно. — Лонгвей, чуть откинувшись, пристально наблюдал, как ему сосут. Пусть и не сильно умело, но даже это возбуждало. Он нагло подцепил за подбородок, чтобы Хэй не смог скрыть лицо, заставляя при этом не отрывать от него пьяного взгляда. Развратно, пошло… По покрасневшим губам побежала слюна, если все продолжится, то скоро ее заменит его сперма. — Нет, хочу тебе вставить! — Лонгвей оттолкнул от себя сосущие губы. — Хорошо… Я только принесу масло… — зарделся Хэй, и великий лжемонах не стал возражать. Когда Хэй вернулся с небольшим сосудом, Лонгвей заставил его отдать ему, на запах это было обычное цветочное масло, нежно пахнущее розмарином и персиками. Обычно его использовали шлюхи, чтобы облагородить свою кожу. Лонгвей усмехнулся и удивился тому, что Хэй склонился к нему за поцелуем. Избежать этих пленительных губ, что только недавно озорно играли на его налитой флейте? Возможно, в этот момент Лонгвей немного забылся. Хэй действительно заводил его и возбуждал, а возможно, сказалось то, что эта была не первая их близость. Предложенный поцелуй углубили. Жар распалял тело, удары сердца оглушали, дышать стало трудно, перед глазами поплыло от вожделения и буйного возбуждения, он сейчас не утерпит и кончит, даже не прикасаясь к подрагивающему фаллосу, еще несколько столь пленительных совместных движений губ и языка. Мягкость рта Хэйя, его затягивающий взгляд плавящегося золота… Лонгвей даже не понял, как замер, а затем осел от глубокого морока, что заполнил его сознание до краев. — Не думал, что намазать губы оказалось эффективнее, чем опоить его вином. — Хэй огладил возбужденную плоть лжемонаха, что и не думала опадать. — Скажи спасибо, что мой отец после долгих уговоров прихватил на праздник меня. — Взгляд золотых глаз утонул в столь похожих напротив. — Но получить от тебя весть было весьма необычно. Нечасто ты о чем-то просишь, мой свободолюбивый брат. — Я благодарен дяде, да и всегда рад видеть тебя, Мэйли. Спасибо, что привезла с собой секретные травы и яды нашей земли. И просто замечательно, что все мы имеем к ним устойчивость с детства. Статная, высокая дева, что обликом походила на Хэйя, вышла на свет огня. Она с интересом оглядела развалившегося на ложе ночного гостя и, усмехнувшись на член, выставленный напоказ, зловредно заметила: — Смотря для кого предназначалось мое искусство. Да и потом, я так и не понимаю, зачем тебе опаивать столь мощной смесью этого мужчину, если у него и так на тебя сильная эрекция? — Все зависит от того, сестренка, что мы с тобой увидим под маской. — Хищно оскалившись, Хэй коснулся прекрасного изделия, что не портило лик монаха, проведя осторожно по самому краю вокруг лба. — Пришлось поднять кое-какие сведения, эту маску просто так не снять, не повредив, если не знать секрета. Но деньги нашего семейства и мой статус держателя священного оружия порой совершают настоящие чудеса. Его пальцы еще покружили, пока не послышался тихий щелчок, а за ним еще один. — Итак, посмотрим, что за рыба попалась в наши прочные сети. Они оба склонились над открывшимся перед ними прекрасным ликом. И если Мэйли только прошептала: — Какой красивый… Но Хэй от осознания, кто перед ним, схватился за край ложа. Нет, конечно, они были тогда совсем детьми, а он лишь прыщавым подростком… Но этот игривый изгиб губ, точеная линия носа, разлет бровей. Хэй зачарованно убрал обкромсанные, рассыпчатые черные локоны, что закрывали утонченные раковины ушей и изящную шею. Он точно не мог ошибиться, перед ним лежал собственной персоной третий принц империи Лонгвей. — Ну и кто твой любовник? Не сильно он похож на монаха Святой Хризантемы, тем более среди них много кастратов, а у этого все с добром. — Указали перстом на так и не опавший член. — Кто-то из скрытых княжеских линий? Мэйли в силу затворничества и воспитания редко когда покидала стены родового поместья, а эта поездка в столицу для нее была вообще впервые. — Бери выше, сестренка! Знаешь, у меня к тебе есть одна забавная просьба… — Если она поможет нашему клану возвыситься над другими, я ее исполню с превеликим рвением, — не задумываясь, ответила величавая дева. — Еще как, — усмехнулся хищно Хэй, а после задумчиво еще раз добавил: — Еще как… *** Он проснулся в утренней хмари, голова казалась легкой и воздушной, словно семя сорной травы, что поднимается на кружевном перышке в небеса. Рука тут же проверила маску, та оставалась в наличии, секретные крепления нетронутыми. Хэй спал рядом обнаженный, даже похрапывал, от него исходило приятное тепло. Лонгвей, выбравшись из-под крепкой руки, что по-свойски прижимала его к себе, оглядел свои одежды. Они были в беспорядке, и, как память ему подсказывала, все началось с дивной игры губами на его члене и кончилось… Буквально ничем, а вернее — полной пустотой, словно провалом во времени. Лонгвей проверил себя на ощущения, но он ничего не пил, а значит, ни яд, ни снотворное не могли попасть в его организм. Да и потом, он почему-то считал, что Хэй уже в его руках и не посмеет ему навредить никоим образом. Кроме того, на большинство распространенных ядов устойчивость у сыновей императора вырабатывали с малолетства. «Надо все же хоть иногда спать», — вывод был не лучшим, но Лонгвей именно недосып обвинил в том, что так позорно отключился, как он посчитал, после своего первого раза. Тем более никаких последствий отравления он не заметил, да и тело пело от хорошего сна, и третий принц решил, что он был просто неотразим прошлой ночью, коль Хэй даже не заметил, что он встал, продолжая ровно дышать в глубоком сне. Что ж, Лонгвей осторожно поднялся и, наскоро одевшись, ускользнул до пробуждения южного князя. Он даже не оглянулся, когда покидал комнату Хэйя, иначе бы заметил, как его провожает задумчивый взгляд золотых глаз. *** Прятаться под личиной монаха высокого ранга — это значит иметь свои привилегии. И хотя охрана иногда откалывала по поводу Святой Хризантемы пошлые шутки за его спиной, но пропускала практически без особых затруднений. Единственное, конечно, если не переть на рожон и не сильно мозолить глаза выставленным постам. Лонгвей хорошо знал все скрытые переходы прислуги с детства, так что проскальзывать относительно незамеченным по территории даже в таком броском одеянии у него выходило весьма успешно. Однако чем ближе подходило время к официальной церемонии, тем сильнее нагнеталась сама атмосфера. Стражи добавилось, слуги походили на тени умерших, шарахаясь по углам и подолгу отчитываясь перед солдатами, куда идут, с каким поручением, от кого и зачем. И как раз они оказались весьма полезными добровольными глазами и ушами. Многие в преддверии надвигающегося неизбежного были настолько запуганы, что искали как раз в лице Лонгвейя так нужного для них сейчас благословения и спасения. Чем и воспользовался третий принц, при этом узнавая то, что ему столь необходимо. С одной стороны, Лонгвейю повезло в том, что весь штат слуг оказался обновлен. Среди них не было ни одного, кто знал, как пропал третий принц, и уж тем более собственными глазами видел, как на дворец императора с небес приземлился белоснежный дракон, превратив его в руины. С другой — они знали лишь текущее положение дел, и то со своего уровня доступа. Но общая картина вырисовывалась неприглядной. Все боялись, что на императорский трон взойдет Юйлун, который стал в последнее время кровожадным и беспощадным, с помутненным разумом от возможности вкусить столь желаемую власть. То, что теневой совет выберет при таком раскладе второго принца Вэйдуна или четвертого Цзиньлуна, Лонгвей не сомневался. Все хотели просто жить и элементарно не лишиться головы. Радовало то, что пока отложили все казни, но и амнистии не обещали, это уже зависело от воли нового императора. Однако хотя бы Нин оставался на это время в относительной безопасности. Также служанки проговорились, что люди Юйлуна пасут безвылазно и ночью, и днем Вэйдуна. Вот тут Лонгвей немного недопонимал. Почему первый принц при таком раскладе, как сейчас, вообще оставил в живых второго, причем дотянул до последнего, когда дворец наполнился преданными людьми совета. И при которых сейчас убрать Вэйдуна куда сложнее, нежели в период неразберихи, что творилась в первые месяцы после смерти их отца. Вывод напрашивался неоднозначный. Или помутнение разума старшего брата произошло недавно, или до последнего Вэйдун был очень нужен живым Юйлуну. Да и потом, император скончался скоропостижно, настолько, что не успел официально произнести вслух имя своего преемника. Конечно, то, что он рассчитывал на Юйлуна, его министры знали, да и разговоры императора часто заводились именно о первом принце. Но не произнесенное имя на смертном ложе открывало возможности выбрать сановникам теневого совета любого из претендентов. Был ли он рад увидеть смерть Юйлуна после того, как тот открыл на него и его наложников настоящую охоту — конечно да! Но Лонгвейя куда устраивало, если запуганный Вэйдун откажется от престола и уйдет от всех в монастырь. Оставался еще четвертый принц Цзиньлун, вернее, те люди, что теперь скрывались за его спиной. Во тут Лонгвей рассчитал все просто, он пустил через слуг весьма предполагаемый слух, что Юйлун как только взойдет на императорский трон, то казнит не только оставшихся принцев, но и тех, кто связан непосредственно с ними. Вэйдун хоть и имел советников, но всегда думал и принимал решения собственной головой. Он и так прекрасно чувствовал, что старший брат в таком неуравновешенном состоянии не даст ему жить, как только дорвется до власти. Ну разве, узнав из чужих уст то, что и так предполагал, второй принц сбежит в монастырь куда раньше по времени, чем планировал сейчас. Старшие братья всегда были зациклены друг на друге и практически не беспокоили Лонгвейя, нежели тот, кто родился уже после него, а именно — Цзиньлун. Третий принц при помощи запущенных слухов желал вытащить из тени тех, кто скрывался после смерти последней императрицы за спиной у четвертого. Там всегда расцветал особой ядовитости разношерстный гадюшник, и вот всколыхнуть его как раз и состояла его окончательная цель.