Случайности не случайны

— И-извини… — я была полна раскаяния, даже жалости. И не понимала, к кому, откуда это чувство вообще взялось. Странно, что вообще такая как я, могу чувствовать что-то подобное. Я же, черт возьми, убиваю людей, нещадно. Но с другой стороны, я умею любить. Правда, люблю я человека, не заслуживающего этого, но ведь все достойны любви… — Черт! — мысли в моей голове путались, были непоследовательны, не логичны, а главное — непредсказуемы. Они крутились, вертелись бешеным вихрем, а я даже спокойно вдохнуть не могла. За спиной раздался тяжелый вздох. Я вздрогнула, так как уже забыла, что за моей спиной стоит тот самый маньяк. Тот самый, про жизнь которого я читала буквально 40 секунд назад. Тот самый, которому принадлежит мое гнилое сердце. — А у меня спросить страшно что ли? — я не поняла, о чем речь. Спросить что? Почему страшно? Потом до меня дошло: — Мне казалось, это для тебя… больная тема, и… не хотела давить на это… — нелепые оправдания и неуверенный взгляд. Да, мне было страшно его спросить о его же прошлом. Несмотря на то, что возможно я сильнее его. — Чувство такта так и прет, я погляжу… — тихая усмешка и он по-турецки сел на кровать, прямо на против меня, осторожно заглядывая в мое полное вины лицо. Я же, в свою очередь, старалась не смотреть на него. — Он был пьяницей, а мать — гуляющей шлюхой. Мне часто доставалось от них обоих, вот я и дал им понять, чтобы они так больше не делали… Никогда… — Я так и думала, что это ты был… — еле слышно пролепетала я. Кажется, мне пора расплатиться за свои слова. В мертвенно-тихой комнате раздается звонкий звук хлесткой пощечины. Я схватилась за красную щеку, пытаясь сдержать нахлынувшие от боли слезы. Мир начал дрожать, поплыл рябью, словно гладь озера, по которой прошлись камни. Найрас схватил меня за волосы, заставляя смотреть на него, прямо в лицо, и вызывая новую волну боли. (Хотя, мне кажется, что плакала я скорее от обиды, нежели от боли. К боли я привыкла.) Я смотрела в его озлобленное лицо, всеми силами пытаясь не плюнуть. Его ноздри раздувались от гнева, а брови сошлись на переносице. В общем, жуткая гримаса. — Я. Не. Монстр. — нагинаясь ко мне, сквозь клыки зубы процедил он, словно выплевывая желчь. Противно. И несправедливо. — Я такого не говорила… — будто в отместку, я произнесла. — И не имела в виду ничего такого. — он выпустил из рук мои волосы, не прерывая зрительного контакта. Казалось, что между нами пронеслась молния, состоящая из зарядов и злости. — Любишь актерствовать? Или реально задевает? — без доли страха, без тени сомнения поинтересовалась я. На самом деле, чувство страха никуда не исчезло, напротив — оно усиливалось, но к нему еще примешалось и чувство, будто я блефовала. Я не успела среагировать, как каннибал подскочил ко мне во мгновение ока и подставил к нежной коже шеи острый, как бритва, скальпель (лол, идиотское сравнение, я знаю — прим. автор). Я сглотнула, но блефа во мне не убавилось, как и азарта. Наоборот, эти чувства даже возросли, увеличились. Я хитро ухмыльнулась и продолжила смотреть прямо в так называемые глаза Джеку. Азарт пробудил те самые «недо-силы», и огонек потихоньку начал сверкать в ладонях. Заметив странное свечение, маньяк отскочил, убрав скальпель. По его телу прошла мелкая дрожь, это было видно. Я улыбнулась еще шире и рассмеялась. — Блять, Бетти, что ты такое? — похоже, это был самый задаваемый вопрос в его туго соображающей башке, в топе идиотских вопросов. — Я не знаю. А если бы и знала, то не сказала. — О да, токсичность Даниеля похоже мне по наследству передалась. Я перекинула взгляд с Джека на кулон Майи. Он грустно покачивался на моей шее с кровоточащим порезом. — Откуда он у тебя? — Боже мой, сколько вопросов за один день… Неужели мы разговаривать с вещами стали? От этой мысли я горестно усмехнулась, играя пальцами с кулончиком. — Мне друг подарил. На день рождения. — как-то неясно, неопределенно промямлила я, сглатывая подкатившие слезы. Воспоминания о Дене. Сейчас. И как не вовремя. Я нервно кусала губы, надеясь что каннибал не учует ложь. Ведь получается, что друга у меня, как такового, и не было. Что не могло не печалить. Я ведь все эти годы была одна. Сама с собой. — У тебя друзья есть? То есть были? — ядовитые вопросы, ядовитая усмешка. Как будто Джек на 87% состоит из токсичности. Зачем он так сильно давит? Мстит? — У меня тоже их не было… — он сказал это и заметно погрустнел. Затем, выдохнув в бессилии, опустился на кровать, закрыв руками лицо. Я же, сидя на другом конце кровати, аккуратно подползла к маньяку. Затем — вполне нелогичное, но привычное действие — я обвила голову Найраса руками, падая на спину. Теперь он был сверху, опираясь двумя руками, которые находились по обе стороны моей головы. Я смотрела с беспокойством, заглядывая ему в лицо, когда он был в полнейшем шоке. Прошло буквально несколько секунд, когда он сел обратно, посадив меня на колени и положив свою голову мне на плечо. Я обвила его бедра своими ногами и положила подбородок на его плечо. Вполне удобная и устойчивая конструкция. А в душе — не пойми что. Мне было его жалко. Ведь ни родительской любви, ни любви в принципе он не смог познать. А я лишь пытаюсь возместить малую часть этого гигантского недостатка. Через пару минут я отстранилась, вопросительно поднимая брови, но сердце и руки дрожали, как у запуганного зайчонка. Найрас смотрел куда-то в пол, понурив голову. Обеими ладонями я приподняла его лицо: — Эй, ты как? — осипший голос, сумерки. Еще только секса не хватает для полноты картины. Джек поднимает голову и, ничего не отвечая, тянется за поцелуем. Ну уж нет, второй раз я обламывать момент. Набрав немного воздуха, я легонько касаюсь его обветренных, горячих губ, словно спрашивая разрешения, хотя и так знаю, что можно. Его язык проникает ко мне, сплетаясь с моим воедино, совершая какой-то странный, бешеный танец. Он целует мои губы, кусает до крови, прокусывает, а затем слизывает появляющуюся кровь, словно играется. Я всего лишь играюсь с его нижней губой, так нежно, будто никогда не целовалась. Холодные руки маньяка скользят по всему моему телу, от бедер и до щек. Когда же они доходят до высшей точки, он нежно поглаживает меня большими пальцами рук, отчего я просто таю. Не знала, что такой человек умеет столько чувствовать. Да, эти движения не были чем-то продуманным, это было порождением инстинктов, гормонов, чувств. Он возможно даже не хотел этого в душе, но тело напрочь отбрасывало все принципы и устои, наработанные годами, и делало все, что копилось столько лет в дальней коробке прогнившего, пропитанного плесенью и сыростью сознания. И вот, когда наконец все черти выпрыгнули из потревоженного тихого омута, можно было увидеть в суровом, сумасшедшем, злом и даже немного черством парне маленького мальчика, которого загнали в угол хулиганы, а затем жестоко избили, отобрав деньги. Я гладила его бедра и пах, чувствуя сильное возбуждение. Мое и его. Он нежно сжимал мои ягодицы и проводил по груди, словно дразня и маня. Издав тихий рык, я скинула свою безразмерную, уже разношенную, толстовку. Он же лишь неслышно ухмыльнулся: — Демон. Маленький демон. — Ого, он мне уже прозвище дать успел. То есть я уже не блядина, а демон. Ну круто.

***

Запыхавшиеся, мы завалились в кровать, потные и уставшие. — По-хорошему, надо бы в душ сходить, а еще лучше в душ и поменять постельное… — еле проговорила я, утыкаясь лбом в разгоряченную грудь Найраса. — Ты иди в душ, а мне лень. Сил вообще не осталось. — точно такой же уставший каннибал развернулся к стене, на что я обиженно хмыкнула: — А спинку мне кто потрет? — недовольное цоканье и вуаля — маньяк идет со мной в душ.

***

— Еще раз я с тобой в душ не пойду, никогда, даже не уговаривай… — Я думала, тебе понравилось. Видел бы ты свое лицо, когда я тебе спину терла! — в доме раздался мой громкий гогот и звуки смущения маньяка. — Ты был похож на этого… как его… на довольного кота! Мне казалось, ты даже замурчал! — и снова взрывная волна смеха. Я уже чуть на полу не валялась, до того нем было смешно вспоминать его выражения лица. Не выдержав столь заразительного смеха, на пол от смеха пал Джек. И я клянусь всем своим состоянием, что такого красивого смеха я еще никогда не слышала. Несмотря на его такой хриплый, будто прокуренный голос, смех был бархатистым, низким и задорным. Будто смеялся подросток лет 15, но на тональность ниже. Как только его смех коснулся моих ушей, я застыла, вслушиваясь в его голос. — Ты чего, Барроу? — смахивая «слезы», которые начали приходить вместе со смехом, спросил каннибал. — А? — до меня дошло, что буквально только что эмоциональные качели качнули меня верх и резко вниз. Пиздец. Это все. Приехали. Моя крыша уже дальше, чем у Джека едет. Мокрые волосы каннибала, старательно и тщательно вытертые лично мною, были растрепанны и почти высохли. На вид они казались мягкими, а вот на самом деле… Очнулась я лишь тогда, когда каннибал перехватил мою руку, которая была на полпути к его волосам. — Не забывайся, Барроу. — резко выдал он, брезгливо отбрасывая мою руку куда-то в сторону и головой указывая на уже зажившую метку на правой ляжке. Точно. Я то успела забыть, как мне хуево поначалу было. В миг я оказалась прижатой к полу, а рука — заломаной за спину. — Что, думаешь, что раз мы с тобой спим, то ты такая особенная? Будешь как Сабрина, та мерзкая шлюха? Которую ты зарезала, помнишь? — воспоминания больше не причиняла такого сильного дискомфорта, но все равно было неприятно. Вязкое чувство тенью легло на мое сердце. — Ты же помнишь, в какое состояние ты ее превратила? Ты срезала ей лицо, пока она еще была жива. Я видел, как она дергалась, как дергалось ее тело, ее руки, пока ты ей вырывала почки. Ты представляешь, какую боль она испытала перед смертью? — он поставил колено мне между лопаток и с каждым словом все сильнее давил туда, постепенно вдавливая в пол. Дышать было тяжело, как, впрочем, и разговаривать, но все же я смогла выдавить: — Я уверена, что тебе понравилось то представление. Для тебя… кхе… старалась… — он резко развернул меня, убрав ногу со спины. Наши носы были приведены в соприкосновение, но от него исходила настолько злая аура, что мне аж не по себе стало. — Мне понравилось. — с такой злобной интонацией это звучало не то, чтобы нелепо, но довольно жутко. Он будто кинул меня, развернулся и пошел к лестнице, однако, подходя к лестнице, развернулся: — Спасибо за свежею мясо. Покорно благодарен. — привычные для меня и моего уха кошачие, практически неслышимые шаги и звонок во входную дверь. Я неслышно ухмыльнулась: — Всегда пожалуйста, Джек Найрас…

***

Дверь за спиной юноши захлопнулась, издавая еле слышимый вой, чтобы не сказать скрип, а также звонок колокольчика. В голове мешались тысячи мыслей, голосов, кричащих многие абсурдные мысли. Одни о своей смерти, причем разными способами, другие о убийстве девушки, третьи — просто о чьем-нибудь убийстве, так, для умерщвления этого ноющего чувства. Да, для Найраса убийства — не просто способ добыть необходимое пропитание, но и страсть, хобби, некий… наркотик? Да, пожалуй вернее было бы сказать — наркотик. Такой же опасный для организма, такой же труднодоступный, и от него можно поймать нехилый кайф. Хотя, если рассуждать таким путем, то Бетти тоже была для него наркотиком — такая непонятная, труднодоступная, да и кайфа, как и толку от нее больше, нежели от Сабрины. Та взвыла, когда Найрас только начал говорить о убийстве человека. Точнее о том, чтоб человека убила именно она. А эта вроде ничего, держится. Да и полиция ее не поймала. А, как говорится, не пойманный преступник — автоматически хороший преступник. Хотя Сабрина была не прочь придушить Бетти. (вот до чего ревность доводит — прим. автор) Так, вернемся ближе к рассуждению… А, про убийства! Да, убийства — для него своеобразный наркотик. И как положено всякому хорошему наркотику — от него в скором времени, а точнее от его недостатка, начинается ломка. Вот и когда Найрас подолгу никого не убивает, то у него начинается ломка — некое озверение. В это время, чтобы вернуться к относительно ясному мышлению, необходимо увидеть, почувствовать запах крови, услышать вопль ужаса, как ломаются кости, как кишки с противным хлюпаньем вываливаются наружу из распоротого тела. Как только Найрас все это представлял, от удовольствия по телу прокатывались мурашки, а то и возбуждался иной раз (некрофил ебаный — прим. автор). Вот и сейчас он уже почти как неделю не слышал тех блаженных звуков. И да, ломка уже порядочная. — Агрх, что она так ко мне цепляется? — он натянул капюшон дабы хоть как-то отвлечься от своих ублюдских мыслей и подумать над тем, где достать свежее мясо.

***

Звуки тормоза, дальний свет слепит глаза, звук удара и сильная боль волнами перекатывается по телу, заставляя челюсти сжиматься сильнее и сильнее. — А! — я проснулась в холодном поту. — Снова тот сон… — последнее время он снится мне довольно часто, но боль настолько реальная, что я не могу досмотреть этот сон до конца. — Да и не уверена, что там нормальный конец, а то какой смысл досматривать… — я поежилась в теплой кроватке, чтобы согнать последние остатки болезненного сна и перегнулась на другой бок, решив продолжить спать. Ну, а что? Все равно мне делать нечего…