сборник драбблов по ченджи

май подарил ченлэ разбитое сердце, тысячу и одну проблему и бесконечные попытки сбежать. сбежать от друзей, семьи и близких, но главное — сбежать от самого себя. потому что всё это грызло и болезненно жгло под рёбрами; потому что это разрывало на части и растекалось губительным ядом под кожей; потому что ченлэ себя живым не чувствовал — только потерянным и сломленным. закопать, похоронить всё это глубоко внутри — как мантра, ежедневный ритуал и самое сложное заклинание. отпустить и оставить в прошлом — тяжело, начать жизнь с чистого листа — ещё тяжелее, хотя ченлэ честно старается. хотел бы он, чтобы чувства были чуточку проще, чтобы раз — и ты больше ничего не ощущаешь, но мир не так работает, так вообще ничего не работает, и остаётся только бежать, бежать, бежать; бежать по бесконечному кругу до тех пор, пока тебя кто-нибудь не остановит. или до тех пор, пока ты с силой в кого-нибудь не врежешься. тяжёлая металлическая дверь поддаётся со скрипом, и ченлэ облегчённо выдыхает: её пока что не заперли на замок, а значит у него ещё есть убежище, где можно ото всех спрятаться — крыша одного жилого дома почти на окраине города. здесь всегда тихо и невероятно спокойно, мысли не путаются и дышать становится значительно легче; здесь получается забыть обо всём, пускай и на время только. ченлэ осторожно ступает вперёд и сразу же останавливается, хмуря к переносице брови: его он не видел здесь раньше. раньше здесь вообще никого не бывало — лишь он и его разбросанные по углам мысли, и эту идиллию ченлэ нарушать не хотелось: ему просто необходимо продолжать бежать, иначе это догонит, схватит за горло своими цепкими пальцами и ничего от него в итоге не оставит. — вообще-то это моё место, – довольно грубо начинает ченлэ, останавливаясь за спиной у незнакомца и особенно выделяя это его «моё» — попытка обратить на себя внимание и прогнать отсюда незваного гостя. это действительно работает, но, к большому разочарованию ченлэ, работает только наполовину: незнакомец поворачивается к нему, но больше с места не двигается, лишь рассматривает его очень внимательно и изучающе, словно стремится заглянуть прямо в душу. — извини, я не видел, чтобы это было где-то написано, – наконец отзывается он, и ченлэ в чужом голосе слышит явно язвительные, но совсем не злобные нотки. от этого внутри всё моментально мешается: хочется и ответить в той же манере, и промолчать, и просто развернуться, сбегая отсюда подальше, но вместо этого ченлэ просто… замирает. лучи закатного солнца в чужих волосах теряются, во взгляде напротив читается явное предложение присесть рядом, и ченлэ неожиданно для себя поддаётся немым уговорам и покорно сдаётся. не потому что сбежать больше не хочется, а потому что его как будто бы останавливают, причём останавливают невероятно аккуратно и легко, прерывая наконец бесконечный круг всего того жгучего и неприятного, что безжалостно терзало душу. тогда ченлэ ещё не понял, что его не остановили вовсе — он сам врезался. с силой, стремительно и необычайно резко, и в то же время совершенно безболезненно и мягко. они снова встречаются уже через неделю; на том же месте, примерно в то же время — ченлэ мысленно называет всё это простым совпадением и молча присаживается рядом, подтягивая к груди колени и обнимая их руками. он сбоку от него чёркает карандашом что-то у себя в блокноте, но ченлэ не решается посмотреть на исписанные страницы: это чужое и личное. его это не касается. они оба молчат, и это молчание постепенно обволакивает и помогает временно забыться. ченлэ окончательно растворяется в собственных мыслях и раздумьях, как вдруг чужая ладонь осторожно касается его плеча, вырывая из угла самокопания и щемящей пустоты. ченлэ вздрагивает, медленно поворачивается и видит перед собой протянутую ему пачку с маршмеллоу. — спасибо, – тонкие пальцы выуживают из пачки одну зефирку и несильно сжимают её; ченлэ несколько секунд неловко молчит, а потом выдаёт заинтересованное: — почему ты приходишь сюда, эм..? осечка. ченлэ вдруг понимает, что совершенно не знает чужого имени или хотя бы того, как к нему можно было бы обращаться. — джисон, – словно угадывает чужие мысли он и тянется к пачке, доставая оттуда заветную сладость. — джисон, – повторяет следом за ним ченлэ, разбивая чужое имя на слоги и немного растягивая гласные: пробует на вкус. приятно. — так почему же? джисон на мгновение задумывается, после — тянет уголки губ в широкой улыбке. чужая рука плавно ложится на твёрдую обложку блокнота, лежащего рядом с ним, и джисон несколько раз легонько похлопывает по нему ладонью. — я нашёл здесь вдохновение, – он пожимает плечами, — а ты почему здесь? — сбегаю, – честно признаётся ченлэ, внезапно ловя себя на мысли, что ему чертовски стыдно. стыдно не говорить об этом, а от того, что он раз за разом продолжает бежать. бежать от друзей, семьи и близких, а главное — от самого себя. и эта тема для него комом становится в горле. но джисон ни о чём не расспрашивает больше, лишь протягивает ему пачку с маршмеллоу снова и двигает свой блокнот ближе к нему, быстро протараторив что-то про то, что ченлэ может забрать его себе. оставшееся время они проводят в тишине, таская из пачки маленькие зефирки и наблюдая, как совсем скоро солнце скрывается за горизонтом. подаренный ему блокнот ченлэ открывает уже дома — дрожащими от волнения руками и с бешеным биением сердца. на шершавых листах он замечает себя — такого живого и яркого, что невольно хочется улыбнуться. семь дней недели, семь набросков, семь исписанных страниц, а на восьмой, очевидно сегодняшней, несколько ободряющих фраз и номер телефона. ченлэ называет себя дураком полнейшим, но он не пишет — сразу звонит. и до самого рассвета смеётся в трубку, слушая голос джисона на другом конце провода. ;; август подарил ченлэ новое сердце, тысячу и одну причину встретиться с ним и бесконечные попытки признать наконец свои чувства. это было нелегко: ченлэ боялся совершить ошибку; боялся, что его чувства и есть эта самая ошибка; боялся услышать от джисона «нет», хотя, казалось бы, все эти долгие взгляды и как будто случайные касания говорили как раз об обратном. ченлэ осторожничал: его сердце уже разбили однажды, и новое разбивать ему совсем не хотелось. три месяца пролетели для него практически незаметно: джисон наполнил его жизнь яркими красками и подарил надежду. они виделись практически каждый день, а крыша одного жилого дома почти на окраине города стала в их встречах приятным дополнением — их тихой гаванью. теперь не приходилось бежать и сбегать от себя — можно было просто позвонить, и джисон все переживания развеивал напрочь. — какой ещё камень? это черепаха, – силится доказать ему рядом сидящий джисон, пальцем обводя очертания пушистого облака над ними. — вот голова. вот лапки. а то, что в твоём понимании камень — панцирь! — не-а, это камень. ка-мень, – продолжает настаивать на своём ченлэ, с трудом сдерживая звонкий смех. джисон на это лишь тяжело вздыхает и окончательно сдаётся: спорить с ченлэ в таких вещах всегда было бесполезно, даже если спор этот был вполне себе шуточным и дурашливым. совсем скоро облако над ними принимает какую-то незамысловатую форму, и ченлэ переключает своё внимание на новое, не менее пушистое и забавное, но прежде, чем он успевает сказать джисону хоть что-то по этому поводу, чужая рука аккуратно касается его щеки, заставляя от неожиданности вздрогнуть. — извини, – виновато произносит джисон, поспешно отдёргивая руку. — просто у тебя тут ресничка. ченлэ на такое заявление моментально оживляется и начинает усердно тереть глаза, и тогда джисон неодобрительно хмурится и осторожно перехватывает его руку за запястье, ласково останавливая. — нет, погоди. давай лучше я, – он двигается ближе, и у ченлэ от такой близости дыхание перехватывает. джисонова ладонь касается его щеки, подушечка большого пальца поглаживает нежную кожу, и когда ченлэ набирается смелости и поднимает на джисона свой взгляд, то во взгляде напротив не просто теряется — мгновенно тонет. ченлэ не знает, кто именно из них подаётся вперёд первым, но зато точно уверен, что целоваться с джисоном — одно сплошное безумие. джисон целует его ненавязчиво и мягко; чужие пальцы путаются у него в волосах, а дыхание сбивается и становится как будто бы общим. ченлэ на своих губах ощущает вкус мятной жвачки — любимой у джисона. за их первым поцелуем следует крайне неловкое признание на двоих, крепкая хватка его ладони в чужой и долгие разговоры обо всём и ни о чём. больше не было страха — только приятное и тёплое чувство внутри; оно ласково щекотало под рёбрами и заставляло трепетать сердце. — смотри, снова камень, – ченлэ пальцем указывает на очередное проплывающее над ними облако, и джисон озадаченно хмурит к переносице брови, несогласно мотнув головой. — да нет же, это снова черепаха! — не-а, камень, – продолжает настаивать на своём ченлэ, и тогда джисон наклоняется ближе к нему и пристального взгляда с него не сводит. — провоцируешь. ченлэ улыбается хитро, а потом чувствует вкус мятной жвачки у себя на губах. да, он в джисона определённо врезался. и он об этом ни капельки не жалеет.