Кровью умытое солнце

Приходить в себя было мучительно больно. И, признаться, не хотелось. Вэнь Чжулю понял, что лежит на полу какого-то совсем незнакомого ему места. Он попробовал найти в себе силы подняться, на что тело отозвалось дремлющей до того болью, и он понял, что духовных сил его лишили. Запястья были крепко стянуты прочной верёвкой, которую не получалось ослабить. Поняв, что это бессмысленно, Вэнь Чжулю прекратил сопротивляться. Шея, покрытая синяками и ожогами после того, как его вздёрнули к потолку Цзыдянем, болела, но он всё пытался разглядеть, где находится. Темнота не позволяла ему сделать того: он видел только нечёткие очертания стен и совсем ничего кроме них. Комната была пуста, только он один был в ней — больше никого и ничего. Воспоминания возвращались обрывками: фраз, действий, чувств. Вэнь Чжулю помнил, какой ужас испытал, когда понял, что на сей раз ловушка захлопнулась. Какую боль — когда в его тело впивались твари и когда он задыхался, за шею схваченный кнутом Цзян Чэна. Какое отчаяние — когда Вэнь Чао убили у него на глазах. Помнил, как потешались над ним — поверженным — его мучители, надеясь сломать его гордость и преданность долгу. Сжигающий Ядра надеялся тогда, что умрёт, чтобы больше не испытывать страданий — он нарушил свой долг и должен был пройти через них в любом случае. Он понимал, что даже вернись он живым — глава Ордена не пощадит его за то, что он не смог спасти его сына. Но он был сейчас жив. Продолжал дышать, продолжать быть в сознании и думать обо всём, что случилось. Каждый вдох причинял боль, и желание смерти становилось сильнее уже оттого, что эту боль было трудно выносить. Как бы сильно хотелось ему, чтобы Вэнь Жохань вытащил его отсюда! Впервые в жизни Вэнь Чжулю подумал о том, что хочет помощи. Сам он не мог ничего. Понимание того, что его никто не спасёт, было столько горько и невыносимо, что слёзы наворачивались невольно. Но он бы не позволил себе такую слабость. Не здесь. Не при тех, кто жаждет его страданий. Как в бреду Вэнь Чжулю видел образ главы Ордена перед собой, но всё никак не мог дотянуться. Должно быть, он в самом деле был не в себе — на грани сознания между реальностью и видением. Страх настигал его от понимания того, что он больше не увидит Вэнь Жоханя. Если будет долго и мучительно умирать здесь, как выброшенная собака, то больше никогда не увидит его. Вероятнее всего, тот считает его мёртвым, а потому не станет искать. Представлять, насколько больно ему сейчас, Вэнь Чжулю не хотел. Дверь со скрипом открылась, впуская ненадолго свет, который тут же скрылся почти целиком за двумя высокими фигурами, чьих лиц не удавалось разглядеть. Но этого и не требовалось — Вэнь Чжулю и без того узнал их. Молодого главу Цзян — по искрящемуся фиолетовыми всполохами кольцу из-за едва сдерживаемой ненависти, и Вэй Усяня — по ни с чем не сравнимому ощущению присутствия тьмы совсем рядом. — Цзян Чэн, смотри, этот пёс пришёл в себя! — с какой-то жестокой мрачной радостью сказал Старейшина Илина, смотря на Вэнь Чжулю с презрением. Тот не видел смысла скрываться и не надеялся избежать своей участи. Эти двое пришли явно не просто навестить его. Глава Цзян только зло поджал губы на это восклицание и сжал руки в кулаки. Его ненависть к Вэнь Чжулю была столь сильна, что сдерживать себя было трудно. Сжигающий Ядра это видел по его поведению и чувствовал почти наяву. Он, казалось, вот-вот набросится на него. Это было бы заслуженно и справедливо. Подойдя к нему, Вэй Усянь присел рядом и схватил за волосы на затылке, заставляя поднять голову и смотреть на него. Вэнь Чжулю стерпел молча, выдерживая этот взгляд. Он всё равно не смог бы сопротивляться. В обращённом на него взгляде была жестокая насмешка. Сжигающий Ядра всеми силами старался не показывать своего состояния и сохранять спокойствие. — Вэнь Чжулю, — обратился он к нему с едкой улыбкой, которая всё никак не ассоциировалась с тем старшим учеником Ордена Юньмэн Цзян, которого Сжигающий Ядра знал. Знал, впрочем, до того, как ему представилась возможность наблюдать разрушение всего привычного этому человеку мира. — Неужели ты думал, что смерть твоя будет скорой и лёгкой? Ты не заслуживаешь умереть так просто. Ты должен сдохнуть, как собака. На том он толкнул его к стене, отпустив, и поднялся. Вэнь Чжулю молчал, что бы он ни говорил о нём. Его это мало задевало. Он чувствовал внутри странную пустоту, которая поглощала любые чувства, лишая его возможности испытывать хотя бы что-нибудь из-за происходящего. Как никогда живо было лишь чувство любви к главе Вэнь — оно было его вечным спутником, с которым он никогда не разлучался, и чувство это никогда не ослабевало. Это чувство давало ему силы жить и бороться дальше даже тогда, когда жизнь его была совершенно невыносимой. И теперь — он хватался за жизнь ради своей любви к Вэнь Жоханю. Отойдя, Вэй Усянь уступил место Цзян Чэну и прислонился к косяку дверного проёма, скрестив руки на груди и с интересом наблюдая за тем, что он будет делать. Вэнь Чжулю понимал, что этот азарт в его глазах и мрачная тень страшной ненависти на лице Цзян Ваньиня не сулят ему ничего доброго, но страха не испытывал. Даже тогда, когда с тихим потрескиванием кнут обхватил его за запястья, сдавливая даже сильнее стягивающей их верёвки, и поднял над полом за руки, отчего все полученные в последний раз раны снова загорелись невыносимой болью. Он был беззащитен перед своими врагами и не мог противопоставить им ничего. В таком состоянии, лишённый духовных сил — он был никем. Голова кружилась от неприятной слабости, но Вэнь Чжулю не позволял себе потерять сознание, как бы сильно ни хотелось провалиться в беспамятство. — Этот пёс не умрёт так просто, — скалясь в жестокой усмешке, мрачно сказал глава Цзян. Взгляд его обещал пленнику все возможные мучения, на которые только хватит фантазии. Вэнь Чжулю не был уверен, насколько эта фантазия уступает тому, на что способен Вэнь Жохань. И не хотел представлять себе. Но будто в подтверждение своих слов Цзян Чэн зажёг все факелы на стенах, а Вэй Усянь предусмотрительно запер дверь изнутри, отчего он почувствовал, как поднимается страх из самых глубоких пучин. Потому что прежде казавшаяся ему пустой и очень тесной комната вдруг приобрела совсем другие очертания, украшенная впечатляющим многообразием всевозможных орудий причинения страданий. Конечно, это ни в коем случае нельзя было сравнить с арсеналом Огненного Дворца, но тоже внушало страх — скорее пониманием того, что своей участи не удастся избежать и он здесь один с теми, кто желает ему пройти через ад. Видя его весьма растерянный вид, Цзян Ваньинь продолжал злорадствовать. Вэй Усянь, до того молча смотревший на всё это и явно не ожидавший подобного от него, подошёл и легкомысленно положил руку ему на плечо, опираясь на него и не переставая во все глаза разглядывать то, чего прежде не видел. Вэнь Чжулю видел несогласованность в их действиях — глава Цзян явно не поставил Вэй Усяня в известность о том, что будет делать, как и о том, что тоже имеет немалое пристрастие к пыткам. Но это наблюдение было бесполезно — вырваться отсюда не представлялось возможным. Сжигающий Ядра решил, что примет свою участь такой, какая она есть. — Этот пёс знает немало тайн своего хозяина. И он непременно расскажет их, если убедительно попросить, — с вызовом сказал Цзян Чэн, глядя Вэнь Чжулю в глаза. Тот понимал, к чему он клонит. И уверенно ответил, выдерживая его взгляд, хоть говорить и получалось с трудом через боль: — Не расскажу. Глава Цзян зло рассмеялся. Ему не терпелось приступить к тому, ради чего он сюда пришёл. Помимо того, что Вэнь Чжулю мог знать что-нибудь полезное для него, он просто желал причинять ему боль столько, насколько хватит его воображения, чтобы заставить заплатить за свою семью, Орден и себя самого. Вэй Усянь это желание разделял; красные огни ненависти в его глазах горели ярче обычного, выдавая его вместе с жестокой улыбкой. Вэнь Чжулю понимал, что не выйдет отсюда живым, однако боялся он не смерти, а того, что может больше никогда не увидеть Вэнь Жоханя. Это пугало его больше всех предстоящих пыток — Сжигающий Ядра желал быть с ним до последнего своего вдоха, чувствуя рядом его тепло, а не умирать в этой холодной сырой дыре. — Интересно, на сколько хватит твоей гордости и хвалёного терпения, — ядовито говорил Цзян Чэн, не переставая рассматривать его так, как охотник смотрит на добычу. Вэй Усянь понимал его без слов: когда тот отпустил его, вернув Цзыдянь обратно, он сразу же, вспоров сдерживающие его запястья верёвки, прочными жгутами из чистой тьмы прибил его к стене за запястья. Вэнь Чжулю почувствовал резкую боль, но промолчал, даже не изменившись в лице. Он не мог позволить им считать себя побеждённым. С чего можно начать и что сделать с ним они обсуждали при нём же, не стесняясь в выражениях и не думая о том, что стоило бы, возможно, не говорить ему заранее, что его ждёт. То и дело злобно поглядывали на него, спорили, перебирали варианты один хуже другого — как будто пытались его напугать. Но Вэнь Чжулю, хоть и пребывал почти на грани сознания, всё же смотрел спокойно на то, как вспыхивает огонь в жаровнях, как Вэй Усянь гладит по голове покорно сидящую у его ног мёртвую девчонку с злыми глазами — но не помнил, ту ли самую, как глава Цзян задумчиво-мрачно перебирает инструменты. Он всегда был уверен в том, что ради Вэнь Жоханя пойдёт на всё, и теперь эта возможность в самом деле представилась. Сжигающий Ядра знал немало тайн своего господина, но рассказывать даже о сотой доле из них не намеревался, каким бы мучениям не подвергли его враги. Он должен был хранить преданность. Без своих духовных сил терпеть было непросто. Когда острые клыки тёмной твари впивались в его тело, терзая его беспощадно, когда пламя и добела раскалённый металл касались его кожи — он молчал, сцепив зубы, чем немало раздражал главу Цзян, который ожидал, что он сдастся быстрее. Вэй Усянь, понимая его без слов, отпустил Вэнь Чжулю, и тот упал на колени на пол, почти сразу же чувствуя, как тьма сковывает его, не позволяя пошевелиться, и сопротивляться ей он не мог. Цзян Ваньинь снова взялся за Цзыдянь. Всякий раз, когда искрящаяся молния с треском опускалась на спину, вспарывая кожу, всё тело до судороги пронизывала боль, отдающаяся в каждой его клетке. И едва она проходила, как новый удар дарил новую порцию невыносимой боли. Сжигающий Ядра терпел, не позволяя им услышать от него ни единого звука. — Насколько же этот пёс упрям! — Цзян Чэн говорил в перерывах между ударами, в которые вкладывал все силы до предела. — Вэнь Чжулю, ты думаешь, что он поблагодарит тебя за твоё молчание? Ублюдок Вэнь Жохань не знает чувства благодарности. Или может быть думаешь, что он вдруг станет спасать тебя? Как наивно! Вэнь Чжулю, в самом деле, уже ни на что не надеялся. Тем более — на то, что кто-нибудь может вытащить его отсюда. Не отрицал того, что желал бы спасения. Но разум оставался сильнее чувств, убеждая его, что ему никто не поможет. Он был у врага в плену — там, куда никто не сунется ради него одного. Даже Вэнь Жохань, в чьих силах всё, не станет зазря рисковать ради него. — Должно быть, слухи верны, — отозвался Вэй Усянь с прохладным осуждением. О каких слухах он говорил, разумеется, было понятно. Цзян Чэн, однако, не знал, что он имеет в виду. — Какие ещё слухи? — О том, что этот пёс — любовник Вэнь Жоханя, — он насмешливо улыбался, видя, какое впечатление производили его слова на Вэнь Чжулю. Его явно это задевало, и он старательно подавлял раздражение, игнорируя сильную боль во всём теле, но продолжал сохранять молчание. Ему было неприятно то, что и как они говорили о его отношениях с главой Ордена. Конечно, сплетничали о них тайком и в Знойном Дворце — Сжигающий Ядра много раз слышал полные презрения и злой насмешки слова о себе и о Вэнь Жохане, но не думал, что все эти слухи дошли так далеко. Тем более, что врагам это было на руку — именно эти отношения могли стать слабым местом. Подводить главу Ордена не хотелось, как и подвергать его опасности. Нисколько не удивлённый подобным Цзян Чэн язвительно заметил: — Кто бы сомневался, что один подонок имеет другого. Они оба друг друга стоят, — ему как будто приносило удовольствие подбирать самые злые и жестокие слова, попадая явно в цель — по самому важному и самому больному. — Вэнь Чжулю, каково тебе быть его подстилкой? Он не ответил, не поднимая взгляда. Отвечать было бессмысленно, спорить — тем более. Говорить с кем-попало о своих отношениях с Вэнь Жоханем он не хотел. Слышать, как его враги поносят его самым бесстыдным образом было неприятно. — Молчишь? — почти разочарованно спросил глава Цзян снова с злой насмешкой, которая ни на миг не сходила с его лица. А потом, взявшись за Цзыдянь покрепче, замахнулся и ударил изо всех сил, не примеряясь, куда бить. Кнут рассёк кожу поперёк груди, коснулся уже и без того пострадавшей в прошлый раз шеи и задел щеку, оставив отчётливую полосу на ней. Эта боль была сильнее прежней, и Вэнь Чжулю тихо зашипел сквозь зубы, чувствуя, как кровь стекает по щеке и шее, как становятся неприятно мокрыми от неё одежды на груди и как голова кружится от слабости. Его мучители, переглянувшись, засмеялись. — Даже такого как ты можно сломать, — Цзян Ваньинь подошёл к нему ближе и поднял его голову за подбородок, заглядывая ему в глаза. Тот дёрнулся в сторону, желая избежать неприятного ему прикосновения, но чужие настойчивые пальцы крепко удерживали его, сдавливая у нижней челюсти до боли, и он вынужден был выдерживать чужой взгляд на себе. — Ты нужен живым, поэтому даже не надейся, что ты сдохнешь так скоро. Как думаешь, что мерзавец Вэнь Жохань сделает, чтобы вытащить тебя отсюда? На что он согласится пойти? — Глава Ордена ни за что не согласится уступить вам, — в этот раз не выдержав, ответил Вэнь Чжулю. И смотрел на того, кто держал его, не скрывая чувства неприязни. Сохранять равнодушное спокойствие больше не получалось. Он не мог терпеть столь едкие насмешки и злые слова в адрес того, кого он любит. Цзян Чэн отпустил его с досадой, а затем ударил по щеке с видом сильного презрения к нему. Вэнь Чжулю стерпел молча. — Если от тебя не будет никакой пользы — я сделаю так, что ты навсегда останешься здесь и будешь умолять о смерти, скуля, как побитая псина. На том он ушёл. Вэй Усянь не стал задерживаться, освободив его перед этим. Вэнь Чжулю снова очутился на полу — его сил было недостаточно, чтобы устоять даже на коленях. Когда дверь за его врагами закрылась, он ненадолго почувствовал облегчение, пока не потерял вновь сознание.