Подари мне гору с пещерой внутри

Кончики пальцев покалывало. Что-то внутри никак не могло угомониться. И это что-то было неуправляемым. Илья отсел подальше, прижался спиной к громадному бумажному рулону и позавидовал его твёрдости. Он понял, что уже давно не давал себе воли. Не позволял ни с кем близости. Оба они вымокли, и одежда колола кожу, вызывая бесконечное желание почесать то голень, то бок. За себя Илья не волновался: он был закалённым, что ему какой-то ливень, а вот ковбой… Он так успешно изображал из себя денди, что ты всё время забывал: это опытный разведчик. Он не так прост, как кажется. Илья косился на него и думал: «Опытный-то опытный, а вот драться сносно так и не научился». Илья забился в угол и угрюмо молчал, так что Наполеону не оставалось ничего другого, кроме как болтать. Например, о том, как однажды в сорок пятом он оказался почти погребён в затопленной шахте, куда полез за «Святым Павлом». Над их головами ярилось ненастье, они затаились в тылу врага, а Наполеон рассказывал, как не успел вовремя эвакуировать «из-под нацистского носа» другое полотно, и только сам спрятался в кузове, и преодолел вместе с картиной пятьдесят километров, часть из которых — под обстрелом. Он поведал и том, кто такие «хранители памятников» и как в их ряды влился он сам. Как после мадридского Прадо, Пёрл-Харбора и оккупации Парижа музейные работники Нью-Йорка осознали, что именно ждёт их «святилища», если враг вторгнется в американское воздушное пространство. И как немного позже, в 43-м, в другой части земного шара примерно те же опасения посетили голову одного английского военного. — De facto всё началось в Лептис-Магна, в Северной Африке, — говорил он, разглядывая лицо Ильи в полумраке складского помещения. — Когда подполковник британской армии, а в мирное время директор Лондонского музея Мортимер Уилер[1] оказался в древнем городе римского императора Луция Септимия Севера. В африканском Риме. История города насчитывает тысячелетия, можешь представить себе, Илья, сколь грандиозный это памятник архитектуры. И его исполосовали следы от танковой гусеницы. Но тут прежде следует рассказать о «Кирейском фиаско»… И Наполеон говорил, говорил, рассказ его лился плавно: были в нём взлёты и падения, внезапные личные детали и ироничные комментарии. Он поведал две истории о себе: одну нелепую и одну полную злоключений, из которых он вышел героем. Илья видел, как ловко он пользуется ораторскими приёмами, создавая нужное впечатление, отвлекая внимание, выставляя себя в выгодном свете, но сидел в своём укрытии молча и смотрел на него, как студент на уважаемого преподавателя. Спутанные кудри обрамляли лицо, на лоб то и дело падала чёлка. Илья вспоминал их общий Рим. То острое чувство горечи и страха, когда он обернулся в ответ на автоматную очередь и увидел, что Наполеона в катере нет. Наполеон подтащил его, скользившего на камнях, за водолазку, поставил на ноги, хлопнул по спине и уже смотрел вокруг, прислушиваясь к опасности. У Ильи жутко драло в лёгких, в горле и свербело в носу. Голова была тяжеленная, а в лоб и затылок будто залили кислоту. Он помнил, как десять километров на мотороллере утыкался ковбою в мокрое плечо, вдыхал солёный запах его водолазки. Как стучали собственные зубы, и как потряхивало от холода их обоих. Илья старался держать спину ровно, не наваливаться, не мешать ему рулить, но то и дело, опомнившись, находил себя сгорбившимся, повисшим на нём, впавшим в болезненный транс. И только плечо Наполеона оставалось неизменно твёрдым и удивительно надёжным. Воспоминания о той ночи путались. Подвалы его памяти, наверное, водой залило. Но одно в них горело ярко — ковбой его спас, хотя Илья никак не ждал подмоги. — Ты меня вообще слушаешь, Угроза? — спросил Наполеон, и Илье показалось, что глаза его в темноте блестели жуликовато. — Слушаю, ковбой. Я тебя очень внимательно слушаю. Наполеон рассказал ему почти всю правду. Выложил про хранителей всё, что знал. Умолчал об очевидном — о себе. Лицемерил, и сам это понимал, но не хотел получить от него ни толики осуждения. Да, я помогал им, а потом сам стал одним из тех, против кого они боролись. Вором. Я использовал их, Илья. Мир устроен совсем не так однозначно, как хочется верить вам, идеалистам. — Признаюсь честно, я был восхищён. Несколько людей искусства — против вооружённой до зубов армии. Тогда я ещё ничего не знал о Пакте Рериха. Тут Илья подумал классическую русскую мысль, а именно: «Мы были первыми», но Наполеон продолжал:  — Они сражались за своё дело поодиночке. У них не было никаких полномочий, никаких приказов, чтобы заставить солдат слушаться. Они могли полагаться лишь на себя и на силу своего слова. Могли только пытаться убедить военных сознательнее относиться к памятникам искусства, которые и так безжалостно смывала война. Заставить солдат хотя бы задуматься, где вообще они ведут военные действия, — говорил Наполеон, в самом деле приоткрывая душу. — Эти люди как никто достойны восхищения, Илья. Но больше меня поразило другое. В 43-м Рузвельт дал добро на создание Американской комиссии по охране памятников. Были выделены субсидии, приняты меры на государственном уровне. Хоть и мизерные, едва ли способные реально помочь в защите хотя бы одного памятника, но официальные. К кучке идеалистов прислушались. Наполеон хорошо помнил, какое невероятное впечатление произвели на него хранители в ту осень. Сам этот институт — охраны памятников и произведений искусства. — Представь себе: четыре уважаемых в музейном мире человека встречаются после долгих месяцев каторжного труда, который едва ли приносит пользу на самом деле…— говорил он. Сама судьба свела тогда вместе отряд хранителей и юного Наполеона. Каким бы романтическим флёром ни была окутана их стезя, в жизни всё было довольно безрадостно: действовали они в одиночестве, если повезёт, иногда находили помощников. И вот четверо из них сошлись на одной земле, в одной стране и одном городе. И завязалась потасовка. Кое-кто из военных имел совсем другое мнение о том, где им можно стрелять и рыть окопы. И Наполеон мог их понять, он вполуха слушал, как ругаются солдаты, и пытался поспать хотя бы два часа перед рассветом, но внезапно среди брани разобрал слова, которым не было места в обычных армейских разговорах — термины из мира искусства и архитектуры. Они-то и привлекли его внимание. Так он познакомился с отрядом хранителей памятников, и хранители, на свою беду, взяли его, шестнадцатилетнего делягу с очень живым умом, в дело. Главным образом, это произошло благодаря лейтенанту армии США Джорджу Стауту, который стал для Наполеона одним из учителей в жизни. — Ты напоминаешь мне его, Илья, — Наполеон едва уловимо ухмыльнулся и прикрыл глаза. Он только что осознал всю иронию. Стаут был для него примером для подражания. Всегда умудрявшийся выглядеть элегантно, даже в условиях фронта, прирождённый лидер, человек недюжинной смекалки. Тот, на кого он равнялся, кажется, до тех пор, пока сам не слился с этим образом. И ведь правда, было в Илье что-то от него. Тихий, умный, вдумчивый. — Он излучал уверенность, говорил немного, но когда говорил… Когда хранители впервые за долгие месяцы работы собрались вместе в Сен-Ло и стали обсуждать насущные проблемы — ведь их работа действительно была невозможной: ни фотокамер, ни приказов свыше, ни раций — Стаут спокойно сказал: солдат не волнуют таблички «вход воспрещён» на дверях архитектурных памятников? Так обматывайте их сапёрной лентой, ни один солдат не сунется туда, где будет написано: «Осторожно: мины!» Элегантное решение и очень действенное. Илья в темноте издал какой-то звук, вроде смешка, признавая этот ход, и Наполеон тоже — вспомнил своё восхищение. Он действительно во многом стал похож на Стаута. Но упаси Господь им когда-нибудь встретиться вновь. Ни к чему так разочаровывать пожилого человека. — И что случилось потом? — хмыкнул Илья. — Ты увидел возможность и не стал её упускать? Наполеон повёл бровью, плечом и кончиками пальцев. — В общем-то, да. Передо мной впервые в жизни открылись перспективы. Я рос отнюдь не в элитарном квартале Нью-Йорка. К своим шестнадцати годам я прекрасно понимал, как устроена жизнь, и хотя искренне восхищался их энтузиазмом и верой в идеалы, понимал, что это дорога в никуда. Где-то над их головами бушевал ураган, валил деревья и скрежетал по стенам домов. Распахивал окна и бил стёкла. Он ворвался в редакцию и разнёс бумаги по всему офису, смёл со столов канцелярию, опрокинул стулья и повалил стеллажи, едва не пробил окно пальмой. У них не было света кроме того, что проникал в щели подвала. Ну, а Наполеон всё-таки говорил с Ильёй о том, о чём не собирался. Раньше нужно было думать. Но он вообще не слишком умел сдерживать порывы. Илья фыркнул, и это был весь его ответ. Наполеон косился на него из темноты и всё ждал, что он скажет что-нибудь ещё. Разочаруется окончательно или начнёт поучать. Скажет презрительно: коммерсант. Но нет, Илья молчал, и только на лице у него замерло задумчивое выражение. Хотя вокруг стояла такая темень, что ручаться Наполеон бы не стал. Он вытянул ноги, вздохнул с подчёркнутой беспечностью и спросил: — Поделишься со мной яблоком? Илья смотрел на него мгновение, затем тихо фыркнул и нащупал яблоко. Пальцы Наполеона были сухими и тёплыми. В полутьме Илья ткнулся в них своими. Массивные костяшки, ищущая, требовательная рука. — Расскажи о себе в то время, Илья, — попросил его Наполеон. — Мне…. — он хрустнул яблоком. Наполеон был по сути своей натурой романтической, и ему хотелось знать, как жил Илья в то же самое время, что и он. Иногда казалось, что Илья вообще не существовал до знакомства с ним. Так сложно было вообразить, что творилось с ним там, за этим знаменитым Занавесом. — В войну? — уточнил Илья. — Прости мне этот каприз. Я хочу послушать про твоё детство. — Мы ходили в кинематограф, — начал он, усаживаясь удобнее. — Кинотеатры в то время были островками мирной и лучшей жизни — настоящими дворцами. Мы с мамой вернулись из эвакуации. Я больше не мог учиться в своей старой школе, ведь мы переехали в другой район, — после того, как их выселили из номенклатурного дома, — и я поступил в новую. У нас было раздельное обучение… — Раздельное обучение? — Ну да. Считалось, что у каждого пола должна быть своя программа, направленная на развитие лучших качеств. У мальчиков — силы, выносливости, готовности к испытаниям. Куда там девочкам… Об этом Наполеон слышал впервые. Заставляло задуматься, в какой степени таким мужчиной, какой он сейчас, Илью сделала советская система образования? Благодаря или вопреки — вот вопрос. — Значит девчонок ты в детстве только из окна видел? — Ты ещё скажи: только в книжках. Начиналась эпоха трофейных фильмов. К нам привезли «Тарзана» 32-го года. Знаешь его? — Американского? Конечно, — брови Наполеона удивлённо взлетели, Илья это по голосу слышал. Оказывается, в некоторых вещах не так уж и разнилось их с Ильёй детство. «Тарзан» Ван Дайка, кто бы мог подумать! — По всему городу раздавался клич Тарзана. А уж как дети прыгали по деревьям… И не срывались. Сейчас сложно представить, как мы вообще не расшиблись все. — Знакомые вещи рассказываешь, большевик! — Это было время картин про войну. Вокруг кинематографа выстраивались такие очереди, что здания льдом покрывались — на улице минус двадцать, а там стоят вплотную пятьдесят человек и дышат, дышат… В вестибюле, помню, продавалось мороженое. По десять рублей за рожок. Это была мечта, ковбой! Приходилось выбирать между фильмом и рожком. Конечно, каждый раз я выбирал фильм, и, стоило ему начаться, тут же забывал про мороженое. На такие мелочи, как мороженое, у Наполеона всегда деньги находились: он просто умел брать то, что плохо лежало. Кинотеатры были тем хороши, что в них ходила разнообразная публика, и он редко мог удержаться от того, чтобы не залезть в состоятельный карман. А старый еврей, работавший билетёром, ни разу его на этом деле не поймал, так что Наполеон был у него на хорошем счету, хотя, безусловно, и вызывал подозрение своей вечно довольной физиономией. Да и на фильм можно было изловчиться и пролезть даром. Он не сомневался, что и маленький Илья порой делал точно так же. Илью, однако, он прекрасно понимал. Советское детство, да ещё в войну, представлялось ему горьким, но и детство во времена Великой депрессии было далеко не сладким (не так уж неправы были те, кто внушал маленькому Илье и всем советским ребятам, что на загнивающем западе детям живется трудно, а порой и холодно, и голодно). — А уж «Подвиг разведчика»!.. — с чувством произнёс Илья и даже немного засмеялся. — Сказал бы мне кто в детстве… Он только вслух не говорил, что самым прекрасным в этих фильмах было то, что ты всегда чётко понимал, кто хороший, а кто плохой, кто свой, а кто нет. Тебе даже не нужно было выискивать провокатора вместе с героем Кадочникова, ты сразу знал: это Бережной. Но настоящая их жизнь была совсем не похожа на «Подвиг разведчика». Хотя, казалось, Наполеон вполне бы мог встать из-за стола немцев и провозгласить тост: «За нашу победу!» — так, чтобы никто не понял, за что они пьют. — Куплю тебе мороженое, Угроза, как только мы выберемся отсюда, — пообещал ему Наполеон. — Ну вот спасибо, Соло! Мне уже не двенадцать, так что не надо строить из себя американского дядюшку. — Гештальты нужно закрывать, Илья, — важно сообщил Наполеон. Илья фыркнул, а Наполеон прекрасно понимал, сколько правды было в этой истории. Стоило только посчитать возраст Ильи в то время. Но тут Илья заговорил о чём-то совершенно другом, и Наполеон готов был поклясться, что глаза его сияли как-то лукаво. — Мне было около двадцати пяти. Я только окончил «Консерваторию[2]», был ещё совсем зелёный, пороху не нюхал, — он притормозил и повернул голову. — Знаешь, что такое госдачи, ковбой? — Примерно представляю. Слышал такое мнение, что в СССР есть отдельный класс — dachevladel’ci, — он попытался воспроизвести сложное составное слово. Илья чуть улыбнулся: ласково, как всегда, когда Наполеон старался говорить при нём по-русски, и насмешливо, как делал, когда тот говорил про Россию несусветные глупости. — Дачу у нас можно снять за городом на всё лето. Сейчас же и вовсе шесть соток… это шестая часть акра — даёт государство. Но госдачи — это нечто совсем иное. — Госдача — это огромный дом, оставшийся от буржуйских времён, — стал резюмировать свои познания Наполеон, приплетая сюда и большевистские лозунги. — Как это называется… от pomeshika. — Ну не обязательно. Не возбраняется построить и новую. Госдачи выдаются высшим чиновникам вместе с землёй вокруг. А это может быть и пять акров. С тенистым садом или рощей, с полной меблировкой, запасами на всё лето и штатом обслуги. От кухарки до охраны на собственном КПП. «Как миллионеры», — подумал Наполеон. Если бы он сказал об этом вслух, Илья мог бы парировал: миллионерам такое и не снилось. Ведь советский чиновник, в отличие от капиталистического богатея, не потратит на дачу ни рубля. Но он сказал другое: — И это в стране, где… Илья его перебил: — В стране, идущей к своей цели семимильными шагами. В стране контрастов. Но где в жизни бывает по-другому? Илья вдруг устыдился, что вздумал рассказывать ковбою о недостатках. Тоже мне, страна рабочих и крестьян, где лучше всего живут совсем не рабочие и отнюдь не крестьяне. Это всё Наполеон. Из чужого стал своим, Илья за ним не только через бурю сигануть готов, но уже и болтает лишнее. Словно почувствовав его сомнения, Наполеон сказал: — У нас тоже есть нечто подобное. Летом снимают дома в Хэмптоне. Смягчившись, Илья сказал: — Как известно, лучший отдых — это смена деятельности. А вот на госдачах это удаётся не всегда. Для одного замминистра как-то даже пришлось рядом с дачей построить отдельный дом для приёма граждан. Пауза, которую сделал Илья, была совсем короткая, будто только воздуху глотнуть. — У моих родителей была такая госдача в конце 30-х. Наполеон не перебивал. На тропинку они сейчас выбирались опасную — Илья редко рассказывал о своей семье, и, если рассказывал, только безумец мог оборвать и отнестись без внимания. Сказанное в берлинском кафе осталось далеко в прошлом. Наполеон откинулся на неудобный бумажный рулон за спиной и весь обратился в слух. Илья смотрел на него спокойно. — И вот спустя пятнадцать лет, ковбой, меня, сына врага народа, которому и жить-то одно время было запрещено в Москве, теперь уже — молодого оперативника, ставят в охрану на вот такую правительственную дачу. Оркестр[3] сторожить. Я как адрес увидел, глазам своим не поверил. Деревня Яковлевки, дом 6. Наша бывшая дача. Он глянул коротко на Наполеона, склонил голову, сверкнув глазами в полутьме. — Мне было лет семь, когда мы там жили, — продолжил Илья. Не запнулся даже, впрочем, что с памятью, что с математикой у него был порядок. — Но я хорошо запомнил эту дачу. Я там однажды муравейник разорил… — Ты? Не может быть, — Наполеон засмеялся. — Запомнил на всю жизнь! — Илья в ответ улыбнулся широко, словно рассказывал не о том, как на нём муравьи живого места не оставили, а нечто крайне счастливое. — Да, такое не забывается. — Она совсем не изменилась. Сколько владельцев перевидала за эти пятнадцать лет, а саму её словно и не тронули. Только меняли пристройки, сажали какие-то новые кусты, которые дипломаты привозили в подарок советской власти, а так — большой зелёный дом, веранда, роща остались на своём месте. Хотя они-то стояли ещё с царских времён и тоже перевидали на своём веку от «Руссо-Балтов» и «Роллс-ройсов» до «Побед». — В общем, ковбой, — продолжил Илья, — это была та же самая дача, с которой когда-то нас с мамой возил в город шофёр, если мы хотели сходить в кинематограф. И пока Наполеон представлял себе двадцатипятилетнего Илью, обязательно в фуражке со звездой, сам Илья вспоминал тот день молча, больше не вдаваясь в детали. Почему он заговорил об этом? Впервые почти за десять лет. *** Буря царила в западной части острова ещё много часов, а потом двинулась на восток. Проводить ночь в холодном складском помещении они не рискнули, так что едва только наверху перестало грохотать, высунули носы и, надеясь, что с их автомашиной ничего не приключилось, покинули своё укрытие. Непогода застала врасплох не только агентов, но и всю Кубу. Через пару недель Фидель Кастро даже обвинит правительство США в намеренном утаивании информации о надвигающемся бедствии. Наполеон Соло, однако, недаром был лучшим агентом ЦРУ. Выходя из дома на встречу, он взял с собой оборудование, и теперь они с напарником установили в кабинете главреда прослушку. Оставалось только прийти сюда ещё раз в другой день и забрать плёнку. — С тебя только супергероев рисовать, Илья, — сказал ему Наполеон, окидывая взглядом жуткий бардак, устроенный ветром, всё-таки ворвавшимся в редакцию, и вспоминая, как героически сюда ворвался Илья. Он заметил на чьём-то столе болванчика: фигурку Че Гевары с большой покачивающейся головой на пружинке — и взял её себе. Отлично впишется в его коллекцию политических бюстов. — Только не говори, что я напомнил тебе того парня, который трусы поверх трико носит. Илья устал, и обстановка его совсем не радовала. Но заметив, что ковбой делает, он распахнул глаза. — Соло! Клептоман ты несчастный… — Это на память, Илья, — мягко возразил Наполеон. — О том, каким ты был храбрецом. Настоящий Беллерофонт[4], усмиряющий бурю! И нет, не Супермена. Я познакомлю тебя с американской культурой более глубоко. Такие поверхностные знания тебя когда-нибудь выдадут. Им пришлось приложить не только недюжинные силы, но и смекалку, чтобы при помощи рычага открыть железную дверь наружу — её чем-то придавило с той стороны. Мощнейший поток холода продувал улицу, заполненную мусором, разлетевшимся по всем сторонам города, а также ананасами, папайей и бананами из перевёрнутого грузовичка с фруктами. В перспективе словно игрушечных, ненадолго скинувших морок домов, прямо из белёсого ничто вздымался на дыбы мощный бронзовый жеребец. За ним едва проглядывал широкоплечий отель «Habana Riviera», и всё скрывалось во мгле. Невозможно было определить даже, в какой стороне раскинулся океан. Мнимое затишье заставило людей думать, что они легко отделались. Агенты торопливо пробирались через валяющиеся там и тут потерянные предметы. Луна влажно блестела в каждой лакированной поверхности. *** Радость очень шла Наполеону. Как и любому человеку, конечно, но ведь Наполеон был не «любым», а особенным — почти сверхчеловеком. Хотелось спросить, не знаком ли он случаем с Яном Флемингом[5], а то порой начинало казаться, что своего знаменитого тайного агента тот писал с него. Агентам же Уэйверли удалось в очередной раз расстроить планы Т.Р.А.Ш.: организация готовила манифестацию на улицах Гаваны. С провокаторами и спрятанным до поры до времени оружием, с рупорами и пивом в стеклянных бутылках, которые потом обернулись бы коктейлями Молотова. Дело грязное, кровавое, жертв было бы без счёта. Массовый психоз — отличное подспорье для того, чтобы опробовать новое биологическое оружие. Ураган вмешался и в планы Т.Р.А.Ш., но стоило бы ему отступить — в оке бури произошла бы новая трагедия. Они вовремя поставили редакцию «Ньюс» на кнопку[6] и сорвали операцию противника. Жизнь шла своим чередом. На улицах всё ещё шелестел ветер и лил холодный дождь. Мокрые листья стали тяжёлыми и покрылись глянцем. Волосы Габи и Наполеона не поддавались никакому контролю, сплетаясь в буйные кудри, и хотелось разделить их пальцами. А вот выбираться из укрытия не хотелось. Но они трое позволили себе немного отпраздновать. За пределами тента, растянутого над верандой бара «Эль Тропика», крупные дождевые капли уже не впитывались в размокшую землю, но уставшие от непогоды гаванцы не обращали на это внимания. Весёлые, яркие, «тёплые». Одетые по вполне узнаваемой, уже ушедшей из Америки и Европы моде женщины выплясывали так, что только и успевай рот разевать. А Наполеон, приобнимая одну из красавиц за плечи, курил сигару в обществе солидных кубинских предпринимателей и заливисто смеялся. — Не танцуешь? — спросила Илью Габи. Она в оранжевом кардигане встала рядом, облокотившись на высокий столик — точно повторила его позу — и расслабленно следила за шоу. Ответа она и не ждала. — Нет. Я лучше тут постою. — Ты любишь оставаться в стороне. На ней было такое лёгонькое платье, что хотелось спрятать её в свою куртку. Сквозь кардиган почти просвечивала смуглая кожа, а тонкая ключица казалась звонкой. Он глянул, как Габи упирается коленкой в металлическую ножку стола, и сдержал дрожь. Продекламировал, растягивая слова песней: Дождь в лицо, и ключицы, и над мачтами гром. Ты со мной приключился, словно шторм с кораблем[7]. — Да ты артист, Илья! — воскликнула Габи. Он кивнул: — Творческое начало для нашей работы необходимо. И оно у него было, но больше — талант к этой работе и усердие. — Чего скучаем? — раздался вдруг голос словно из-под земли возникшего ковбоя. Он встал с другой стороны стола и загородил плечами танцевальную площадку. Казалось, весь был погружён в общение, хохотал, ничего не замечая вокруг. Стоило же отвлечься от него на минутку, как он уже тут как тут. Габи посмотрела на Наполеона из-под длинных ресниц пристально. Она слегка прищурила глаза, и её лицо словно заострилось. Столько было в этом взгляде!.. Илья даже не рисковал разбираться. Зато Наполеон прекрасно её понял. Он тоже посмотрел Габи в глаза с какой-то сложно трактуемой эмоцией и обратился к нему: — Смотри, что там есть, Илья, — он кивнул в сторону бара, где в тусклом свете настольной лампы лежали на полке шахматы и колоды изношенных карт. — Нарды. Поиграешь со мной? Илья оглянулся, и его губ коснулась тихая усмешка. Наполеон был игроком и никогда не упускал свой наркотик. — Можно. — Только сперва, если ты позволишь, — как-то совсем уж кокетливо сказал Наполеон и протянул руку. — Сеньорита… Он вытащил Габи на танцплощадку, только её пышная юбка щекотно крутанулась вокруг их ног. Илья проследил за ними внимательным взглядом и фыркнул. Габи вертелась в руках Наполеона, как куколка в музыкальной шкатулке. Они оба ловко подстроились под ритм местных танцев и со стороны смотрелись великолепно: тонкая Габи и высокий, широкоплечий Наполеон. Илья наблюдал за ними с удовольствием, быстро скользя взглядом за юркой парой. Габи покоряла своим изяществом, гибкостью — солистка берлинского балета. При взгляде на неё в его душе пробуждались воспоминания. Он пил хвалёный местный ром, мерцающий свет падал на них неровно, виднелась гирлянда из цветов и бумаги на кромке тента. Наполеон был в рубашке — сегодня белой, из лёгкого хлопка. Рукава он закатал, являя миру сильные руки в путях вен и сухожилий. Он пришёл в свитере, и теперь тот покоился на спинке какого-то стула, забытый, пока Наполеон окучивал местных красоток. Илья скользил взглядом по его фигуре, по широкой спине и длинным ногам. Когда он прогибался назад, рубашка облепляла тело и талия закладывала угол, хотелось приложить к нему руку, как транспортир. Танцевал Наполеон блестяще. Он всё делал блестяще. Илья ощутил что-то сродни зуду и поднял глаза. Да, Наполеон смотрел прямо на него. Кружил по площадке Габи, игнорируя быстрый темп музыки, а взгляд был неподвижен и остро направлен на него. Илья взгляд удержал. Кажется, ухмылка коснулась их губ одновременно, но пируэт увёл взгляд Наполеона в сторону. Илья почесал висок и снова вгляделся в ярко взлетающую юбку Габи. Какой-то кубинец подхватил гавайскую гитару, встраиваясь в мелодию. Музыку вскоре приглушили. Дождь ненадолго стих, воздух был наполнен духотой и разнообразием крепких запахов. Илья чувствовал себя на своём месте. После танца Наполеон подошёл к нему, потеснил плечом с беззлобным нахальством и заказал себе ещё рома. Габи осталась на танцплощадке осваивать соблазнительные движения бёдрами, учась у кубинских женщин, и вскоре кому-то явно следовало её оттуда забрать, пока этого не сделали кубинские мужчины. — Опьянеешь, большевик, — сказал ему Наполеон, и в этом так явно читалась острая жажда внимания, что наблюдательный Илья посмотрел в ответ задорно: — Теперь готов к нардам? — Теперь готов. У Наполеона была очень красивая улыбка. И глаза светились.