Подари мне гору с пещерой внутри

Нью-Йорк, 63 год, октябрь Илья ждал его возле площадки, усыпанной крошками. Голуби неповоротливо клевали подношение, и Наполеон остановился в нескольких метрах от него. Лучистое утреннее солнце врезалось в очертания Рокфеллеровского центра, высвечивая его величественной египетской гробницей. Вслед за полумифическим архитектором Имхотепом американские строители предлагали поднимать глаза вверх. Наполеон поправил очки и скользнул взглядом по небоскрёбу, превращенному световыми кляксами в собственный негатив. Он запрокинул голову и увидел далёкие метровые буквы Ар-Си-Эй перед окнами двухсотого этажа — и Илью, терпеливо ожидавшего его здесь, на земле, окружённого жадными и ленивыми нью-йоркскими голубями. Воплощённая открытка с видом на Ар-Си-Эй-Билдинг. Илья почувствовал взгляд и повернулся, Наполеон смотрел в ответ спокойно и весело. В голове его возникла мысль, такая чёткая, словно слайд в диапроектор вставили и заправили до щелчка. «Илья теперь тоже живёт в Нью-Йорке». Наполеон подошёл, иронично сложив брови.  — Кого ждёшь, большевик? За его спиной высился колоссальный Рокфеллеровский центр. Мимо прошмыгнули две красавицы в одинаковых, ярких, разного только цвета полушубках, перестреляв их обоих глазками. За ними прокатил длинную вешалку на колёсиках, полную трапециевидных платьев, грузчик, следом побежали стилист и фотограф. Наполеон проследил за манекенщицами взглядом, а Илья фыркнул: — Одного нелепого ковбоя. Наполеон лучезарно улыбнулся. — Похоже, он упустил свой шанс. Вместо него пришёл я. Привычно растворившись дома сам, он даже представить себе не мог, что Курякин делал в Нью-Йорке в свои выходные. Но теперь — теперь им предстояло войти в штаб-квартиру А.Н.К.Л. плечом к плечу. Он позволил себе ещё немного полюбоваться видом русского комми в родном урбанистическом пейзаже, и спрятал руки в карманы. *** В Нью-Йорке расцветала осень. В воздухе кружили редкие листья, в моду вернулись береты. Илью и Габи расквартировали по соседству. Между их домами притулилось небольшое кафе с шахматной клеткой бело-зеленого пола, в котором они условились никогда не проводить рабочих встреч, но оба понимали, что в их мире чрезвычайных ситуаций это едва ли возможно. Где обитал Наполеон, они не знали. Для них обоих было дико вдруг оказаться жителем такого гиганта, как Нью-Йорк. Они любили свои страны, но всё же, если кто-то говорил, что Нью-Йорк — это центр мира, втайне они соглашались. Город казался запредельно большим и чудовищно шумным. Будто бы один огромный праздничный парад, который всё не заканчивался и не заканчивался. Он давил со всех сторон, мимо с рёвом носились пожарные машины. Спустя полгода Илья всё ещё не переставал ошеломлённо оборачиваться, уверенный, что происходит нечто масштабное — не может так грохотать без причины. Но здесь всё было таким. Шумным и огромным. Колоссальным. Нью-Йорк был Египтом древнего мира. Перевод в А.Н.К.Л. стал для Ильи повышением, но он всё равно чувствовал недоброе. Нормальная для их профессии паранойя: стоит только чуть-чуть ослабить контроль, и удар придёт в спину. Илья делал то, что должен. И как сказал поэт: будь прославлен, Человек! Кубинское ненастье сменилось ураганом рекламы на Таймс-Сквер, а он снова вспомнил Брюсова: Камни, ветер, воду, пламя Ты смирил своей уздой, Взвил ликующее знамя Прямо в купол голубой. Будь прославлен, Человек! Так уж сложилась жизнь. И, оглядываясь назад, Илья не мог сказать, что желал именно такой судьбы. Он хотел стереть пятно позора с отцовской фамилии, но едва ли осознавал, во что ввязывается. Жизни у него не будет (между «есть!» и «выполнено!» стоит бездна одиночества). Будет лишь служение благу. Интерес Родины — вот его единственное благо. Илья шёл по Нью-Йорку, как в «Увертюре» Северянина: весь в чём-то норвежском, весь в чём-то испанском: на плечах куртка, которую он привёз из Швеции, на ногах — английские красные «Челси». Запястье в кольце отцовских часов — спасибо Соло. Где-то в Москве люди, которых он знал и которые даже были ему близки, занимались своими делами. Илья Курякин был далеко-далеко от дома. Выполнив личную пятилетку за три года, он и не думал, куда она его закинет. На обед он пришёл напряжённый, как боевая пружина пистолета Макарова. Наполеон же сиял и светился. Солнечный росчерк шёл по его плечу, просветом выглядывал под рукой, залегал в складках ткани на талии. Наполеон жизнерадостно пожал Илье руку и поглядел внимательными глазами. На мгновение его мир, полный непознанного ещё Ильёй веселья, сжался до него, Ильи. Наполеон глянул пристально, цепко, что-то приметил с профессиональной хваткой и бодро предложил ему сесть. Габи кивнула лениво: опаздываешь. Ноги её, преступно оголённые в этот осенний день, вытянутые под маленьким столиком и даже дальше, за него, приобретали несколько лишних дюймов. «Cafe Noon» тенью было выжжено в пятне света, падающего на круглую столешницу. Там, где существует свет, всегда найдётся место тьме. Иначе бы у них троих не было и работы. Это солнце ярко било в окно, откидывая абрис надписи. Габи прикрывалась от него ладонью. За окном на тонком поводке сидел огромный белый пудель. «И чего он такой радостный? — думал Илья, хмуро наблюдая за Наполеоном. Он весь был какой-то… какой-то недопижонский. — Снова уезжал куда-то?» Вроде всё тот же костюм-тройка, словно он не на обед с коллегами собирался, а сразу на раут какой. Но что-то не так, что-то проще. Илья долго сверлил его исподтишка взглядом, пока не понял: волосы. Наполеон волосы причесал только, пока они ещё были мокрыми, а укладывать бриолином не стал. В завитках путалось солнце, высвечивая пряди жареным каштаном. Чудно. Ковбой да кудрявый. «Понятно, чего он светится, как начищенный рубль, — догадался Илья. — И даже кудрей не стесняется. У него был секс». Наполеон медленно тянул кофе с таким видом, будто смаковал выдержанный коньяк. В кафе было немноголюдно и лениво, и его ноги в голубых штанинах показались по другую сторону стола вытянутыми рядом с ногами Габи. Он пытался растормошить Илью, но ему не удавалось. Зато сам Наполеон нисколько не заражался его дурным настроением, оставаясь к нему если не безучастным, то иммунированным. А в какой-то момент выдал: — Пойдём в бассейн, Угроза? — Бассейн? Наполеон улыбнулся его удивлению. Вообще тому, что Илью удалось удивить. — Да. Хотя я не уверен, что ты умеешь плавать. Ты ведь умеешь, правда? — Меня тогда ударной волной вырубило, — заворчал Илья, прекрасно осознавая, что ковбой его дразнит. — Я завоевал серебро в гонках на моторных лодках. — Значит пойдём? Улыбка Наполеона сделалась чарующей. — А куда? — заинтересовалась Габи. Он перевёл на неё оживленный взгляд. — В городской бассейн, разумеется. Впрочем, если мне не изменяет память, Уэйверли говорил, что в штабе есть спортзал? — Не думаю, что там есть бассейн. — Это США, милая Габи! В каждой крупной организации здесь есть спортзал с бассейном. Желаешь присоединиться к нам? — Сейчас? — брови Габи взлетели под чёлку так, будто бы и у неё были планы идти вместе с ковбоем на тот вымышленный Ильёй светский приём. — Почему бы и не сейчас. — Ты что-то задумал? — заподозрил Илья. — Ну почему сразу — задумал! Просто я люблю плавать, — ложь, Наполеон вообще не особо любил касаться мокрого, к тому же волосы потом бывали в страшном беспорядке… Но Илья этого не знал. — У меня купальника нет. — В самом деле? — Наполеон удивлённо посмотрел на Габи. — Дорогая, мы должны это исправить. У каждой уважающей себя американки всегда должен быть наготове купальный костюм и заграничный паспорт. — Я не американка, Соло. — У меня тоже нет плавок, — заметил Илья. — Друзья мои, вы меня поражаете. Нам придётся пойти в магазин. Купальники они купили, но «мокнуть» Габи не пошла. Иногда хорошее настроение Соло означало, что всем остальным будет плохо. Но сегодня, как ни крути, был не такой день. Или, может, Илья начинал относиться к нему проще? Ещё несколько недель назад он думал, что единственный, о чьём благополучии печётся Наполеон, это он сам. Однако сегодня, когда они, уставшие, вымотанные до состояния полного удовлетворения, скрипящие резиновыми шлёпанцами по мокрому полу, стояли в раздевалке городского бассейна, он уже знал, что это не так. Он не сомневался в этом и позже, за ланчем в какой-то забегаловке. Солнце нырнуло за один из небоскрёбов, Наполеон расслабленно поглощал сэндвич, лениво флиртуя с официанткой, а Илья снова наблюдал за ним, словно этот франт был сегодня его объектом. Ну в самом деле, сказал себе Илья. Волосы у него после бассейна окончательно закудрявились. — Ты неплохо плаваешь, ковбой. — Неплохо? — Наполеон сложил из бровей что-то неповторимо оскорблённое. — Я отлично плаваю с двухсотфунтовым грузом под мышкой. — Тебе закон Архимеда помог… — Вот значит, как ты думаешь? Илья неловко нахмурился. Вовсе он не это хотел сказать и думал тоже не так. — Где ты учился плавать? — попытался он заново. — Отец в детстве в реку скинул. — Ясно. Наполеон лукаво сверкнул глазами, слишком уж внимательно глядя на него. Врал что ли? Илья прочистил горло. — Я давно об этом думаю, — начал он, и Наполеон состроил такую мину — неужели? — что Илье расхотелось говорить с ним по-хорошему. Но он превозмог внезапный инфантилизм. Их профессия была похожа на ювелирное искусство. Ведь разведка — это вовсе не силовые операции. Как раз-таки стреляют они тогда, когда всё катится к чёрту. Разведка — дело юркой мышки, которая умеет бесшумно проникать в недоступные места и пакостить там. И в этом Наполеон был очень хорош. Ну… насчёт бесшумности это, конечно, не про него. Незаметным его не назвать. Каким угодно, но только не незаметным. Таков его метод. Однако дело он делать умеет, хотя в процессе напарники и рискуют поседеть от его выкрутасов. И всё же порой им приходится драться. А в этом Наполеон слабоват. — Сделаем наши тренировки постоянными, — заявил Илья. — Тренировки? — Наполеон ухмыльнулся и выражение его лица стало таким насмешливым, что у Ильи кулаки зачесались. — Ты меня тренировать собрался? — Ты больше полагаешься на везение, чем на свои кулаки. — Надо же, и как я только работал без тебя десять лет? — А вот это — вопрос века, — усмехнулся Илья так искренне, что Наполеон посмотрел без веселья. Это была правда. Все последние полгода ему не везло. И дело совершенно очевидно было в Курякине и во всей этой затее с А.Н.К.Л. За месяцы работы на организацию его чуть не убили или покалечили слишком уж много раз. Словно из их тройки судьба выбрала именно его на должность мальчика для битья. Хотя почётное место того, кто примет на себя удар, Курякин бы вызвался занять сам. Наполеон в этом не сомневался. Так что судил Илья по увиденному, а увиденное было печально. Наполеон же только вскинул подбородок и поинтересовался: — И как же ты собираешься меня тренировать, большевик? Как в прошлый раз? Насмешливость его Илье не понравилась — будто бы вообще стоило сомневаться в его, Ильи, боевых навыках. Но он не принял её близко к сердцу. Он учился работать с Наполеоном бок о бок, с первого дня принимая приказ Олега — приказ свыше — за единственную и непреложную истину. И хотя временами Илья срывался, всё же он знал, что реагировать на плутовскую манеру ковбоя не стоит. И в душе тот вовсе не циник и даже не склонен когда-либо им стать. — По ускоренной программе, — ответил Илья. — Ты же у нас умный, справишься с экстернатом? Вон плечи-то какие раскачал. Плутовские глаза Наполеона улыбались. Он уже доел сэндвич, набросав на стол крошек, и глядел с затаённым весельем. Илья паузу не дожимал. Не дождавшись ответа, он ввернул следующий аргумент: — Думал, ты всегда открыт к новым знаниям — Открыт. А Габи ревновать не будет? А вот это была чистой воды спекуляция! Чувства Ильи к Габи были… сложными. Большей частью из-за личного опыта Ильи, о чём Наполеон, конечно, не мог знать, но, вот стервец, наверняка догадывался. — А ты боишься мести ревнующей женщины? — отрезал Илья. — А ты дурак, если не боишься. В общем, спор они продолжили исключительно ради спортивного интереса. Если Курякин предлагает, он согласится. Подтянуть боевые навыки никогда не помешает. За ланчем Илья уже окончательно забыл о тревоге, невесомо и оттого особенно остро коснувшейся его сегодня на улице. Тревогу эту развеял Наполеон, поглядев внимательным взглядом, повертев так-эдак и просто сводив его в бассейн, чтобы он выпустил пар и избавился от стресса. И даже сам с ним пошёл — зачем? Ну кто его точно знает. «Удивительно, как он не стал циником», — думал Илья, впуская в комнату немного осеннего воздуха. Нью-Йорк спать не ложился, а Илья Курякин — да. *** — Одно дело я, ковбой! Мне плевать. Но обижать Габи!.. Илья рубил сплеча. Наполеон непринуждённо вытянулся перед ним в дверном проёме, поднял вверх руку, опираясь на косяк расслабленно и грациозно. Сильное тело изогнулось пластично, являя собой поистине древнегреческий рельеф. Но Илья — не одна из его подружек, на такое не вёлся. Он был сердит. От красноватых сапог на ковролине лестничной клетки до краснющего пролетарского сердца. — А ты на меня обижался, большевик? — поинтересовался Наполеон, глядя поверх его плеча. Мимо. На дверь четы Паркер. С двух метров виднелись блестящие на медном замке царапины. Миссис Паркер перепутала ключ верхний с нижним и вытаскивала его разогнутой шпилькой для волос. Наполеон посочувствовал ей, принёс кофе по-бельгийски, рассказал, что и сам частенько так путается, но до сих пор не преуспел в таком «дамском взломе», и посоветовал не мучиться, а обратиться к домоуправляющему. От Ильи пахло озоном и дождём. Не сам ли Громовержец пожаловал сегодня к нему? Наполеон посмотрел в его лицо и отодвинулся наконец. — Проходи, раз уж ты здесь. Вино поставь в ведёрко. В следующий раз купи красное сухое. «Chateau Latour-Martillac» вполне подойдёт. Он зашёл в квартиру, в свою собственную квартиру, скользя взглядом по тёмному паркету, нефтеподобно отражавшему окна, и думая о том, что она была почти самым личным из того, что у него осталось. Дальше — только он сам. — Какое ещё вино, Соло? — прогремел ему в спину Илья. По фамилии. Значит, злится всерьёз. Наполеон глянул из-за плеча. Большевик в его квартире смотрелся, как будто так и надо. Он вообще, на удивление, гармонично смотрелся в Нью-Йорке. В любой его точке. Как и полагается настоящему разведчику, Илья обладал натурой хамелеона. — Как ты узнал мой адрес? Не сумел дождаться, пока я сам наконец предложу тебе подняться на чашечку кофе? Пшеничные брови опустились и заложили складку, зубы были стиснуты, губы напряжены. Илья смотрел исподлобья. Тень прихожей скрыла и голубизну глаз. Так он смотрит на людей, когда хочет выбить из них дурь. Наполеон знал, что Илья его не ударит, по отношению к нему у Ильи уже установилась «заглушка». Иногда это даже расстраивало. Инстинкт, конечно, не рассудок. Рассудком он понимал, что против Ильи у него ни шанса. Инстинктом — иногда хотелось нарваться. Порой Наполеону казалось, что рядом с этим русским он теряет себя: раньше у него не возникало столь неразумных и патологически разрушительных идей… хотя кого он обманывает. В патологически разрушительных идеях он был дока. Но вот лицо подставлять не привык. У Ильи лопалось терпение: накрученный, как заводная игрушка, изначально, он ещё и не понимал, какую чушь он, Соло, мелет — какой кофе? какое вино? Зато Илью удалось отвлечь. В голове рисовалась комичная картина: едва расколов Габи, отчего она злилась, Илья тут же подхватился и только что коня не оседлал с перчаткой и вальтером наперевес. Дуэль. Ты оскорбил даму. У Наполеона было подходящее имя, чтобы выстрелить в Илью. — Это моя работа, — ответил Илья, сверля его взглядом. Нет, глаза были голубые — как небо весной, не грозовое ещё, но пасмурное. Наполеон ведь даже девушек домой водил лишь в исключительных случаях. Дом был для него территорией, не ратифицировавшей ни одну из международных конвенций. А теперь тут стоял Курякин, пышущий негодованием и, похоже, собирающийся учить его уму-разуму. Словами. Это же его праведный комми, верящий в свои идеалы и силу слова. Так можно поступать, Соло, а так нельзя. А слова Габи жгли. Наполеон представил, как они выжигают цветастые обои прихожей. А Илья стоит по центру этой визуализации. «Он именно такой, каким кажется, Соло. Нет, даже не кажется — он такой и есть». Но таких не бывает. Он хмыкнул, оглядел Илью, всего такого правильного — как газета «Правда». И как тебя только в разведку занесло, Курякин? Забавным показалось, что именно Илья являлся причиной их с Габи ссоры, и, очевидно, собирался стать и голубем мира. — Выпить хочешь? — вздохнув, предложил Наполеон. — Я к тебе не пить пришёл. — Разумеется, нет. Ты, как и Уэйверли, предпочитаешь чай. На часах было полседьмого вечера, и в другой день Илья бы мог и не застать его дома вовсе — но сегодня застал. Набриолиненные волосы чёрными завитками лежали на крепкой шее, но одет Наполеон был в домашний пуловер и джинсы, синие американские джинсы. Илья не сразу и заметил. Так бывало — иногда гнев затмевал ему глаза. — Уэйверли был у тебя дома? — спросил он, сбавив обороты. Что их пронырливый шеф мог хотеть от Наполеона? — Конечно, нет. Это моя квартира, а не Пудинговый клуб[1]. Наполеон недовольно провёл рукой по встрёпанным локонам и направился в кухню. Уэйверли. Курякин понятия не имел, о чём говорил. Он не понимал, что значила для него, Наполеона, эта квартира. А Наполеон не собирался ему объяснять. Курякин идти за ним не спешил. Он замер посреди комнаты и разглядывал её. Если бы только Наполеон увидел его лицо, он бы обязательно отпустил какой-нибудь ироничный комментарий. Потому что выглядел Илья так, словно шёл в спортзал, а оказался в Юсуповском дворце. Такие интерьеры он обычно видел только на заданиях, в домах объектов. «А чего я, собственно, ожидал?» — сказал он самому себе, призывая эмоции к порядку. Ковбой ведь тот ещё форсун. Вся эта громоздкая, хоть и добротная, мебель недаром осуждалась в Союзе. После постановления[2] 57-го года о «хрущёвках» советские города разрастались квартирами нового типа, в которые она бы попросту не поместилась. Да и за границей заметно прослеживалась тенденция к более современным материалам и «космическому» дизайну. Но в жилище Наполеона всё было не так. Это тебе не символ равноправия в виде типовой мебели, как в гостинице «Юность», так и в любой советской квартире. Вещи одновременно создавали впечатление «случайности» — и продуманности. Будто бы он нашёл этот ковёр на барахолке, эту кушетку притащил с помойки, а вон тот торшер выкрал из какого-нибудь не менее странного места. Но при этом все они складывались в безумный и стильный ансамбль. Во вкусе Наполеона Соло сомневаться не приходилось. Илья коснулся рукой лакированного комода с резьбой, сплошь заставленного мелкими предметами: двойной монолитный подсвечник, толстенные книги по узким темам в искусстве, альбомы с каталогами выставок, рамки с фотографиями знаменитых писателей, некоторые — с дарственными надписями чужим людям, какие-то странные фигурки… Илья видел такие в дальних землях. То ли тотем, то ли скульптура в стиле стран Океании. Деревянные и обтекаемо-каменные, круглых, плодородных форм. Голые человечки и полные женщины-богини. Была даже одна статуэтка, обладающая признаками обоих полов. Именно её Наполеон и нарядил в шейный платок, явно забытый когда-то стюардессой «Braniff International Airways». Вокруг не было никакого кубофутуризма или ярких, минутно-модных красок. Всё, в общем-то, довольно спокойное. Классическое сочетание тёмных акцентов в светлой комнате, но так причудливо подобранное, что глаза разбегались. И то и дело, натыкаясь на ту или иную вещь, Илья задавался вопросом: откуда? Где он взял эту странную штуковину? Он трогал фигурки, листал альбомы, погладил портрет Чарли Чаплина по усам. Всё это, конечно, был страшный вещизм, но впечатление производил. Пожалуй, создавать такое произведение дизайнерского искусства, как эта квартира, было даже недальновидно: слишком опасна и непредсказуема их жизнь, чтобы так вкладываться в вещи. Капиталист как он есть! Илья прошёл вглубь гостиной, к высокому, широко раздавшемуся шкафу… нет, белые полки словно росли прямо из стены. Он с интересом изучил, как ловко они крепились. Это его заинтриговало едва ли не больше, чем домашняя библиотека Наполеона. А книг была уйма: они не помещались на полках и сползали прямо на паркет, будто слой воска от множества год за годом сменявших друг друга свечей, укрывший поверхность под ними. Наполеон знал пять языков и был удивительной личностью, даже с учётом всех его многочисленных недостатков. Но разносторонность его интересов всё равно поражала. Настоящий homo universalis. И Илья жадно разглядывал и трогал корешки разноцветных книг, пересечённые итальянскими, азиатскими или русскими буквами. Искусство, математика, строительство, бизнес, фэнтези, кулинария, юриспруденция… вот же человек-оркестр! И все книги, равно как и предметы искусства (назвать их безделушками язык не поворачивался), хоть и стояли хаотично, и были кое-где антикварно-потрепанными, содержались в идеальной чистоте. Как? Как вообще здесь можно убираться? Да ещё и при их образе жизни! Илья стал рассматривать картины. Стены полнились исторической живописью. Эпохи и стили он знал только шапочно, но всё это были сплошь религиозные или античные сюжеты да какие-то портреты. Он подошёл ближе. Впритык. Пригляделся. Ну, как он и думал: некоторые произведения или хотя бы имена в авторских подписях были ему хорошо знакомы. Вот же Соло… Но многие картины стояли и прямо на полу. Бесчисленное количество полотен самых разных направлений притулилось без рам, просто прижатые друг другом. Прямо как в магазине-галерее, когда на стенах уже нет места, и продавец сваливает менее коммерчески выгодный товар по углам. Их и тронуть-то было страшно. Зато все они относились уже явно к произведениям их века: модернизм и всякое непонятное. Опытный разум отметил: на стены Наполеон вешает классику. Должна быть причина для такого выбора при явной любви и к современному искусству. Он проследил за вереницей политических бюстов на каминной полке, и вдруг наткнулся на свой собственный взгляд в большом деревянном зеркале. Глаза в тени надбровных дуг смотрели строго, меж бровей залегла складка. Когда Илья не пришёл к нему на кухню, Наполеон сам вернулся взглянуть, что его там задержало. И остро и неожиданно почувствовал укол смущения, застав его за подробнейшим разглядываем своего жилища. А Илья в окружении всех этих краденых и нет произведений искусства сосредоточил на нём взгляд, который вопрошал: ну ты совсем охренел? Мгновение они смотрели друг на друга молча, обмениваясь красноречивыми взглядами. Наполеон быстро сориентировался и со словами, что у него бардак, и извиняющейся улыбкой вежливого хозяина вечера подхватил груду каких-то полотен и понёс их в другую комнату. Не мог не понимать, что этим только привлечёт к ним внимание. Как профессионал, знал, что, если их необходимо было спрятать от него, Ильи, то не стоило и трогать. А значит, путал специально. Илья проследил взглядом, выхватив незнакомые американские сюжеты, и беззастенчиво пошёл разглядывать другую комнату. — Тебе не откажешь в непосредственности, большевик, — сказал Наполеон, найдя его в кабинете. Здесь на отдельном рабочем столе громоздились замки, на которых ковбой оттачивал своё «слесарное» мастерство. И — что почему-то грело душу — пособия по современной истории стран, в которых они недавно провернули парочку очень крупных операций. Этот несносный шалопай, хотя и всячески создавал себе реноме повесы, всё-таки умел подходить к вопросу всерьёз. Это Илья уже, конечно, знал, но убедиться было приятно. Ещё на столе лежали какие-то рукописи и гордо стояла печатная машинка. А рядом возвышалась аккуратнейшая стопка литературы, придавленная тяжеленным римским бюстом. Уж в рукописи Илья не полез, но поинтересовался: — Что ты пишешь? Он ожидал, что Наполеон скажет: роман. И даже представил себе вычурную обложку в цвет его голубого в завитках костюма. Сюжет был бы полон ошеломительных поворотов, красивых историй, тонкой игры невероятной правды с ложью и имел бы внушительный раздел сносок и примечаний. Наполеон бы создал глубокое произведение, авантюрное на первый взгляд, но весьма интеллектуальное. Но он ответил: — Статью про современное искусство. Мы с тобой — современники ещё одной настоящей революции в искусстве, Илья! Какой не было с самого Сезанна. Ругаться им было уже как-то поздно. Воинственное настроение Ильи ушло, полностью раздавленное универсумом Наполеона Соло, и он даже чувствовал себя словно придавленным всей массой открывшейся ему информации. Последнюю ещё предстояло как следует обдумать. Хотя о поведении в отношении Габи они всё-таки поговорили. Наполеон был не слишком доволен интервенцией terra Kuryakin на terra Solo, но давать заднюю не стал. Он смиренно рассказал ему об очень многих вещах в своей квартире (разумеется, не ответив ни на один из тех вопросов, которые реально интересовали Илью), а после даже разрешил — или всё-таки пригласил? — остаться на ужин. Солнце уже давно залезло за высотки, а за ними и опустилось ниже линии океана, когда они прикончили дижестив и партию в покер. Если Нью-Йорк и имел некую магическую власть над их отношениями, не пропуская сюда всю ту близость, которая не могла не родиться между людьми на опасных заданиях, то сегодня он позволил зародиться между ними какой-то другой связи. Илья уходил молчаливым и усталым, умиротворённым. Наполеон пожертвовал ему один из своих зонтов, потому что накрапывал осенний дождь, а Илья никак не соглашался на такси. Ему хотелось подумать. Перед Габи Наполеон потом извинился. Он был взрослым человеком, мужчиной и умел признавать ошибки. Особенно, когда действительно обижал барышень. Но когда он лежал ночью в своей постели и думал о том, как пала его цитадель, в которую никогда прежде не допускали чужих, он всё вертел слова Габи в голове и искал в них правду. *** Неудивительно, что спал он плохо. И эта мелкая неприятная ссора с Габи преобразовалась в его сознании в одну из сюрреальностей Дали. На пустынном нью-йоркском пляже, пересечённом голубыми всполохами апатитовой крошки и укрытом песочным небом с розовыми разводами закатных облаков, было тепло. День катился дальше на восток, куда колесница Пан Американ уносила Солнце. На Наполеоне был голубой костюм, и он опустил голову, глядя, как розово-апельсиновая зарница отражается в его начищенных туфлях. Тени от предметов и от него самого вытянулись. Горизонт в этой фантазии обозначался горной грядой вдали. Наполеон обвёл взглядом её рельеф и посмотрел вперёд: туда, где гора обрывалась косым краем. Была ли это линия океана или же там припылённо сверкали драгоценности? Как это часто бывает во сне, Наполеон понимал, во-первых, что это сон. Во-вторых, ему казалось, что он в этом месте уже бывал. — Ты знаешь этот пляж, — сказала ему черепушка, наполовину присыпанная песком. — Посмотри. Она повернулась вокруг, разрывая в песке розовые и голубые слои. Взгляд Наполеона пролетел над простором фантазии, и он увидел вдали длинное карминово-красное тело сфинкса. Густая, отливающая чёрными тенями шерсть лежала так гладко, а сами тени были столь равномерными, что даже издалека стало понятно: это рисунок. — Благодарю, — вежливо кивнул он черепушке, и та изобразила что-то такое игрой тьмы в глазницах и ванильно-белых надбровных дугах, что он решил, будто бы она пыталась закатить глаза. Наполеон двинулся через рассыпающийся под ногами настоящий, хоть и с цветными вкраплениями песок к живописной вставке сфинкса. Он медленно покачивал хвостом и был увенчан кудрявой женской головкой, так что это определенно была она. Наполеон действительно знал это место. Видел дважды: в начале и конце сороковых. Ребёнком и уже после своего возвращения с войны совсем другим Наполеоном Соло, когда изучал историю искусства. Но, конечно, его бессознательное преобразовало Кадакес в знакомый Кони-Айленд. Окружённый холодно-выбеленными человеческими костями (также прорисованными в детской технике и от этого совсем не страшными) сфинкс повернулся через плечо, и Наполеон увидел ладную головку Габи. — La femme fatale и femme-enfant[3] как они есть! — улыбнулся он. Голова Габи закатила глаза и посмотрела с лукавым скепсисом. Наполеон окинул выразительным взглядом все эти кости и черепа вокруг неё. — Зачем ты съела всех этих мужчин, о могущественная красавица? — Разве не ты был моим Пигмалионом? — поинтересовалась Габи с величественным видом. Она возвышалась над Наполеоном на две головы. Он выразительно двинул бровями. Никогда бы Наполеон Соло не подумал, что у него может появиться протеже женского пола, которую он будет обучать не воровскому ремеслу, а медовому. — Думаю, это всё Илья, — отмахнулся он. Голова Габи смотрела на него с внимательным прищуром. Она была достаточно кустарно прикреплена к пастельно-акварельному красному телу сфинкса, но тот очень ладно двигал лапами и хвостом или изгибался в хребте. Голова хорошо управлялась с ним. — Что бы ты ни думала, я всё-таки никогда не собирался создавать секс-убийцу мужчин. А вот что кроется в нашем тихом русском омуте, этого я не знаю, но и представить страшно. Порой хочется, — он фыркнул, глядя на драгоценную океанскую даль, — напоить его и взглянуть, что будет. Голова Габи посмотрела так, что он вспомнил директрису своей средней школы. На всякий случай, Наполеон добавил: — Гипотетически, конечно. Ему не хотелось, чтобы ученица слопала и своего учителя. — Какой же ты смешной, — наконец, ответила голова Габи. Она была громадная, и голос зычно грохотал над всем пляжем. В остальном же с ним разговаривала совершенно нормальная, чуточку только гипертрофированная, но всё ещё хорошенькая напарница. — Ты так думаешь? — он важно вскинул брови. — Гадаешь о чертях Ильи. Знаешь, чего ты не понимаешь о нём? — сфинкс наклонился к нему, и запахло влажной акварелью. — Нет у него в этом омуте никого. Он такой, каким и кажется, Соло. Он ничего из себя не строит. Нет, даже не кажется — он есть. Наполеон вскинул голову, вглядываясь в карие глаза Габи. Они оба были, конечно, неправы. Или правы. Но оба. Наполеон мог бы возразить ей, что ну просто не могли — он не верил — в КГБ не привить ему какие-то девиации, тягу к подчинению, тьму. Только раньше него Габи продолжила: — Ты не подпускаешь его к себе из-за этого? — она смотрела холодно и отрешённо. — Илья не любит неопределённости. И скоро ты сможешь взглянуть, что будет, когда у него пружина выстрелит. Слова её задели что-то живое внутри. Просверлили точное отверстие и вгрызлись в него. И он инстинктивно захотел защитить всё то, что до этого успешно защищал. Всё то немногое, что было личным. А потому ляпнул с привычной колкостью: — Ну ты-то у нас первая, кто разобьёт ему сердце. Губы Габи сжались. И потом она его, конечно же, съела. Наполеон поглядел в приближающуюся гротескную пасть напарницы и без изысков подумал просто: блядь. Он открыл глаза, по потолку гуляли голубые тени. Никак не удавалось вспомнить название произведения, хотя он знал, что это Дали. Он так и поднялся в пятом часу утра, накинул на себя свитер, и как был, с голым задом, пошёл в свой кабинет, ещё, казалось, хранивший тень присутствия Курякина. И зарылся там в каталоги Дали. Потом в свои старые записи. А не найдя ответа и в них, позвонил знатоку из галереи на 19-й Западной. Тот сказал: «Сейчас четыре утра, чтоб тебя, Поль! Но это «Ширли Темпл[4]»! 39-й год. К одному из первых цветных кинофильмов». Наполеон опустился на ковёр, потому что телефонный аппарат сейчас стоял у него в гостиной, и просмаковал: — «Ширли Темпл». Сможешь достать для меня открытку с ней? — С актрисой? — С коллажем Дали. — Ты совсем поехавший всё-таки. — Мне очень нужно, Майкл. — Не обещаю. Но завтра попробую сделать заказ на литографию. Иди спать. Или хотя бы мне не мешай. Он повесил трубку, а Наполеон улыбнулся, сидя голой попой в решетке тени и света, отбрасываемой оконным проёмом.