Подари мне гору с пещерой внутри

Где-то над Индийским океаном, октябрь, 63 год Военным самолётам океанская буря была нипочём, но потрясло их знатно. Не успела ещё выйти первая полоса «Нью-Йорк Таймс» с заявлением президента Кеннеди о начале вывода американских войск из Вьетнама, как агентов А.Н.К.Л. туда уже перебросили. Т.Р.А.Ш. тоже любила кормиться рыбкой в мутной воде. Наполеон смотрел на приближающиеся зелёные холмы задумчиво. — И снова туда, где не любят американцев, — сказал он вслух. — Вас нигде не любят, — одновременно заметили Илья и Габи, и он состроил одну из своих неповторимых гримас. На улице стоял страшный зной, от которого дрожал воздух над аэродромом, и казалось, что по нему разлита вода. Вокруг что-то почти неуловимо гудело — на грани слышимости, но оттого звук только сильнее нервировал. От влажности у Наполеона вмиг завились волосы, рубашки у обоих промокли и липли к спине. Это будет долгая неделька, подумали они. Их окружило тяжёлым душным воздухом, который почти ощутимо касался кожи, — протяни руку и сожмёшь его в кулаке. Габи подняла вверх локоны, тонкими змейками налипшие на загорелую шею, спрятала их под шляпу и сняла клипсы. Илья, щурясь даже под солнцезащитными очками, нёс её чемодан до ожидавшей их автомашины и чихал. В воздухе нестерпимо пахло ментолом. Наполеон старался идти в паре шагов позади, чтобы тень Ильи прятала его от безжалостного солнца субтропиков. Дорога под ногами совсем почернела, асфальт плавился, и каблучки Габи оставляли в нём отметины. Всего во Вьетнаме было чересчур: жары, запахов, шума, людей. Пока они пробирались через растопленную, как шоколад, авиабазу, некоторые особенно нахальные военные улюлюкали Габи вслед. У Ильи кулаки чесались набить кому-нибудь морду. Вот зря, зря они нервировали человека, только что преодолевшего в трясучем самолёте океан и теперь «вплавленного» в туманный зной. Но Габи подхватила Илью под одну руку, ковбой — под другую, и потащили его мимо. Начинать операцию с ссоры с вояками не стоило. Когда же они наконец спрятались в машине, их ждало разочарование: в пропаренном салоне хотелось повеситься. Воздух оказался раскалённым, а чёрные сидения жгли Габи бёдра, и она пыталась натащить вниз мини-юбку. Илья оттянул ворот рубашки, пройдясь по нему изнутри большим пальцем. Наполеон поморщился и стал обмахиваться фальшивым паспортом. Их ждала трёхзвёздочная гостиница «Сайгон» в соседнем с военной базой городке, и, добравшись до своего номера, Наполеон с Габи чуть не перегрызли друг другу глотки за право первому пойти в душ. Он ей, конечно, в итоге уступил. Илья распаковывал вещи: одни брюки, две демократичные рубашки с коротким рукавом и даже одну футболку в полоску. Закончив со своей поклажей, он приступил к вещам Габи: разноцветным платьям, замечательным удлинённым шортам с завышенной талией и купальным костюмам. Вот в выборе последних он дал себе волю. Габи он наряжал, как вдохновенный Диор свою музу Марлен Дитрих, полностью вытеснив из этого процесса Наполеона с его «обскурантским вкусом». Вентилятор сопел на пределе возможностей, разгоняя по комнате тёплый воздух. Наполеон прислонился к оконной раме, созерцая пейзаж, крутым лесистым обрывом уходящий вниз, к Южно-Китайскому морю. Почти в такой же ситуации история запечатлела в 1951 году на балконе гостиницы в Сайгоне конгрессмена Джона Кеннеди и будущего посла США в Конго Эдмунда Галлиона, когда последний сказал свою пророческую фразу: «Через 20 лет больше не будет колоний. Все попытки удержать их бессмысленны[1]». Наполеон смотрел на своего русского партнёра и думал о неотвратимости наступающего. *** На этот раз им предстояла боевая операция. В дыму очередного конфликта в мастерских Т.Р.А.Ш. создали новую разработку ПЗРК[2], способного сбивать не только самолёты на большой высоте, но и ударные вертолёты противника. Приказ не оставлял вопросов: один образец захватить неповреждённым для А.Н.К.Л., все остальные — уничтожить. Обычно болтливый, иногда и вовсе надоедливый Наполеон был немногословен. Говорил только, если обращались прямо к нему (в основном, отшучивался в ответ на вопрос: «Ты в порядке?»), но стойко делал своё дело и не тормозил группу. — Что с тобой опять такое? Илья сидел в кабине «Супер Кобры» и пристально смотрел на напарника в неудобном камуфляжном костюме. В лице того не было ни кровинки, на лбу выступила испарина, а влажные глаза бегали нервно. — От этой духоты меня укачивает! — крикнул в ответ Наполеон. Его было едва слышно за шумом вертолётных лопастей. Он болезненно поморщился, и сполз по дрожащей стенке, явно взывая к собственному вестибулярному аппарату в надежде убедить тот, что всё не так плохо, как кажется. Вертолёт с грохотом нёс их над самыми настоящими джунглями к месту высадки, и Илья то с удивлением разглядывал покрытые лесами, как мягким мхом, горы, то с сочувствием косился на ковбоя. На бледном лице того отображались страдания и досада, но Илья знал, что он забудет и про них, и про тошноту, как только его тяжёлый армейский ботинок коснётся покрытой папоротниками и колючками земли вьетнамского леса. Их высадили в самом сердце джунглей, в половине километра от вражеской базы, в семь часов вечера — на заходе солнца. Последние, ярко-оранжевые лучи бликовали в стёклах автомашин и отбрасывали на взрыхлённую землю полосатые тени сквозь ящики с оружием. На стороне А.Н.К.Л. были хорошая организация операции и удача: отряд беззвучно проник на базу, отрубил голову змее и захватил оружие. Т.Р.А.Ш. отреагировала слишком поздно. А.Н.К.Л. понесло потери, но всё же подорвало складские помещения. Чтобы обыскать командный пункт, агенты Курякин и Соло отделились от основной группы дуэтом. И были весьма удивлены, несмотря на свой опыт, когда пробрались в ангар. — А это ещё что такое? Илья! Наполеон замер перед железной «стрекозой», равной которой до этого не видел. Илья подбежал к нему с автоматом наперевес и выругался себе под нос по-русски: — У них здесь не только «Стингеры[3]». Он схватил рацию и отрапортовал товарищам по группе, пока Наполеон, откинув автомат за спину, полез в большую кабину вертолёта. Модель была новая и совершенно смертоносная — ясно стало сразу. — Ракетная установка 70 миллиметров! — сообщил он из кабины. — Мины ХМ-3! И новые дымовые шашки! Снаружи ангара ещё трещали автоматные очереди и громыхали взрывы. Солнечный отсвет маленького окошка прополз по земле и вскоре скрылся. Кожу пекли ссадины. — Готов опробовать пулемёт? — почти азартно спросил Илья, тоже взобравшись внутрь и потеснив Наполеона в кресло второго пилота. Они вырвались в небо из чадящих чёрным дымом джунглей, прихватив с собой не только образец ПЗРК, но и новейшую навороченную военную вертушку. Остальная группа (а именно она уносила добычу) отходила своими силами, и с высоты птичьего полёта было видно, что проблем у них не возникало: иногда отстреливались, но так никто и не говорил, что будет легко. Илья убрал нескольких трашевцев, почти добравшихся до его товарищей, когда Наполеон позвал его: — Илья. На семь часов. Он почти вальяжно расположился в кресле и только немного подался вперёд через ремень безопасности, чтобы вглядеться в узко петлявшую вдали дорогу в джунглях. — Вижу, ковбой, вижу! — Илья заложил крутой вираж и направил их «птичку» к дороге, по которой на трёх мотоциклах отступал противник, прихвативший с собой как минимум один не найденный ими «Стингер». Наполеон доложил об этом по рации, пока Илья готовился разнести врага по лесу, но рация отозвалась в ответ плохими новостями: захваченное ими оружие противник уничтожил при отступлении. Потерь личного состава тоже избежать не удалось. — Придётся брать, — переглянувшись с ним, сказал Наполеон. — Держись крепче, ковбой! Враг спешился и теперь наводил на них «Стингер», как пушку в цирке. Диги-диги-ду, я из пушки в небо уйду. Илья сумел увернуться от двух сокрушительных выстрелов и приземлиться на едва различимую в укрытии чащобы просеку. А напоследок ещё и разнёс мотоциклы, чтобы замедлить противника. Они с Наполеоном только повернули головы, проследив взглядом за тем, как рядом пророкотала ракета и стремительно унеслась прочь, разворотив деревья. — Под крылом самолёта о чём-то поёт зелё-оное мо-оре тайги-и-и-и! — пропел Илья, пылко улыбаясь. Камуфляжем лицо пересекали полосы грязи, и зубы казались белее фосфора. Наполеона его улыбка заразила. Но, как только они высадились, у него померкло перед глазами, и он опустился на колени. Илья наклонился к нему, заподозрив, что напарника всё-таки задело. Внутри всё разом похолодело, и даже гул джунглей затих в ушах. — Дай мне минутку, — выговорил Наполеон, выставив руку, чтобы пресечь порыв Ильи дотронуться до него. Но перед глазами сразу завертелось, расплылось, и в висках заклокотал пульс. Его сильно мутило, форма прилипла к телу, духота мучила. — Ладно, — оценив ситуацию, сказал Илья. Он выпрямился, повесил оружие через плечо, подхватил мачете и продолжил, безжалостный к самолюбию Наполеона: — Оставайся здесь. Ты будешь только мешать. — Илья! — Стереги вертушку! — бросил Илья и побежал прочь в джунгли. Он умело преследовал шустрого агента Т.Р.А.Ш., преодолевая природную полосу препятствий. Из лагеря тот наверняка сбежал сразу, как только там началась заварушка, и был уже далеко — если бы не взгляд сверху, его бы и не поймали. Агент был хорошо подготовлен, но всё же тяжеленный контейнер с ракетным комплексом сильно его замедлял. Выйдя на прямую видимость, Илья посчитал нерациональным догонять его на своих двоих и сделал это точным выстрелом в затылок. Он ещё не успел встать с колен, как на него высыпались двое других трашевцев, но и их атаку он отбил, и бросился за ПЗРК. Жаль только, ковбой был не в состоянии составить ему конкуренцию, терялось всё удовольствие от работы. Илья взвалил тяжёлую тубу на плечо и двинулся обратно по собственным следам. В бою он лишился рации: она раздавленной игрушкой валялась под кустом, откуда на него ещё и кто-то зашипел. Илья попятился, хмуро вглядываясь в неприветливую растительность, но не стал терять времени. Назад он шёл твёрдо, но не очень быстро — весила ПЗРК килограммов восемнадцать. Он продирался сквозь скользкие и опасные джунгли, когда на подступах к лагерю ковбоя, увидел, что в могучих корнях баобаба лежала человеческая рука в синем рукаве рубахи! У него всё внутри сжалось в пружину, и будто предохранитель сорвало. Ковбой! Илья бросился к нему, не обращая внимания на себя и безрассудно — на окружающую обстановку. Остальное тело врага покоилось в двух метрах от вертолёта с пулевым отверстием в мёртвом лбу. Наполеон нашёлся лежащим в кабине, вытянув длинные ноги и накрыв лицо ладонью. Ему было очень плохо, но постоять за себя он умел. В голове стремительно промелькнула мысль: «Не нужны ему мои тренировки». — Ты в порядке? — Илья навис над ним. — Что произошло?! Наполеон махнул рукой: не спрашивай — и тяжело поднялся. Выглядел он кошмарно: бледный, взъерошенный, лицо пересекали полосы грязи, к кубинскому синяку на подбородке прибавились свежие ссадины на скулах и лбу. Дышал он глубоко, пытаясь унять приступы тошноты, но влажный удушливый воздух едва ли был для этого пригоден. — Ладно. Потом расскажешь. Давай убираться отсюда, — закрепив ПЗРК, сказал Илья. — Бак пробили, — собравшись с силами, хрипло выдохнул Наполеон. *** Выбора у них не осталось: вертушку надо было бросать. Они успели удалиться от вражеской базы на солидное расстояние, когда начали преследовать трашевцев, но всё равно опасность того, что Т.Р.А.Ш. найдёт вертолёт, была слишком велика. Они же двое являли собой куда меньшую мишень. И, честно говоря, Илью беспокоил Наполеон. Он сидел на полу, свесив ноги вниз, и тяжело вглядывался в ночной лес. — Покидаем вертолёт, — решил Илья. — Рация отсюда не берёт. Нам нужно найти, откуда мы сможем подать сигнал. Ты идти в состоянии? Наполеон с трудом повернулся, поднял голову и поморщился, как от мигрени. Такой ответ был красноречивее любых слов. — А у меня есть выбор? — всё-таки отозвался он. — Попасть в лапы Т.Р.А.Ш., — ответил стоявший над ним Илья. — Так что я бы не сказал. Они оба были покрыты царапинами и ссадинами после стычки с врагом, и Илье казалось, что каждая из них горела на коже ковбоя неоновым светом — стрелкой, сардонически указывающей на потенциальное место заражения тропической болезнью. Да, ему было плохо ещё до операции, но это казалось слабым утешением. — Жаль, мотоциклы разбомбили, — постарался улыбнуться Наполеон. Илья проверил походную аптечку и спросил: — Тебе помочь? Ковбой за это время уже сполз в траву и обессиленно привалился к стойке шасси. Он не отозвался, и Илья решил, что это что-то среднее между «нет» и «просто оставь меня в покое». Илья спрыгнул вниз, стащил «Стингер» и кивнул Наполеону. Надо было двигаться. Солнце уже село, и бродить по ночным джунглям с тяжеленным оружием на горбе и больным напарником под мышкой представлялось затеей самоубийственной. Но с каждым часом Наполеон выглядел всё хуже и шёл медленнее. Даже будь у них возможность дождаться своих в укрытии вертолёта, Илья начинал думать, что это ещё более катастрофическая идея. Сам он не мог ничего сделать, и им требовалась подмога. — Мы свяжемся с нашими, и они нас заберут, — напомнил он, когда через изнурительные полчаса дороги Наполеона вырвало. Он весь был бледный, лунный свет покрывал его лицо пятнами, глаза лихорадочно блестели, а взгляд сделался ужасно несчастным. Как у ребёнка. И сердце сжималось от жалости — Илья не испытывал ни капли раздражения от такой несвоевременной болезни напарника. Воздух вокруг звенел от комаров, корни под ногами пытались поймать в ловушку. Илья мягко сжал его плечо в непроизвольном желании как-то подбодрить, дать понять, что он рядом, что он Наполеона не бросит. Плечо било дрожью, и Илья встал перед Наполеоном и положил ладонь ему на лоб. — Тебе холодно? — спросил он сосредоточенно. Синие в темноте глаза Наполеона смотрели на него так преданно от хвори, что Илью злостью брало. Надо вытаскивать его отсюда! Вторая рация всё никак не оживала. Как Илья помнил, на территории Вьетнама сейчас царствовал юго-западный муссон. Значит, если они хотели избавиться от жары, следовало пройти с северо-восточной стороны склона на юго-западную. Уже стемнело, а духота по-прежнему стояла страшная. Наполеон взмок, еле тащил ноги, то и дело останавливаясь, его рвало. Илья старался контролировать обстановку, прислушивался, нет ли поблизости диких животных или агентов противника. Тащил на себе ПЗРК и периодически подставлял Наполеону плечо. Кажется, в какой-то момент тому стало получше. Он некоторое время шутил о том, как профессионально Илья рубит растительность мачете, но потом — потом всё стало плохо. Он лишь угукал, а иногда и вовсе не отзывался. В конце концов, он всё-таки споткнулся о корни, рухнул на землю и попросил немного передохнуть. Илья согласился. Он помог Наполеону выпить воды — у того тряслись руки, — но почти сразу его вырвало, и он тяжело привалился к дереву. Илья старался настроить рацию, то и дело на него поглядывая. Их тут же облепили комары, так что первым закончился репеллент. Сигнал не ловился. То ли радиус был слишком велик для рации, то ли здесь его просто не было и всё тут. А может, Т.Р.А.Ш. глушилок понаставила. Сами джунгли выглядели совсем не так, как представлял себе Илья. Это были вовсе не непроходимые кислотно-зелёные заросли диких растений, нет. Вполне себе знакомый лес. Словно бы и не находился он, Илья, на другом конце земного шара. Передвигаться по нему в другой ситуации можно было бы вполне продуктивно — только кое-где встречались сложные препятствия вроде лабиринтов из сухого бамбука, похожие на «резиночки», которые во дворе протягивают для игр девочки. Под ними бы стоило пролезать, но он не заставлял Наполеона идти на такие ухищрения, поэтому решительно прорубал им путь вперёд. Но джунгли эти были удивительно живыми: на каждом дереве, под каждой травинкой и даже на брошенном человеком мусоре неистово праздновали жизнь разнообразные существа. А вода встречалась нечасто. Судя по самой геометрии склонов, она огибала эти места. Казалось, что они идут уже полночи, но Илья следил за временем. Просто от невыносимой духоты они теряли жидкость и силы. И вот когда Наполеон сказал, что он не может подняться, а Илья снял с него улитку, стало окончательно понятно, что ситуация хуже не придумаешь. И Илья сделал нечто, что казалось просто чудом — отыскал деревню. *** Несколько приземистых домиков утопало в листве и зловещих на вид плодах какого-то экзотического дерева. Синяя луна отражалась в стёклах, а их никуда не впускали. Вьетнамцы не говорили ни по-английски, ни по-русски, только кричали: «Америка! Америка! Хонг!» — и захлопывали перед ними двери. — Нам нужна помощь! Илья зло вставил ногу в щель, не дав двери в очередной раз закрыться, и уже готов был угрожать. На самом деле он никого бы не тронул, но, если бы под дулом пистолета эти черти пустили их в дом, его совесть была бы чиста. Наполеон окончательно сполз с его плеча, сделал несколько неверных шагов и медленно осел на землю. Илья повернулся к нему, и этого хватило хозяйке дома, чтобы закрыться от них. — Proklyataya!.. — в сердцах выругался он и подошёл к ковбою, трогая его за плечо. — Эй-эй. Ты как? Илья попытался приподнять его, но голова Наполеона мотнулась безвольно. Он оставался в сознании, но не отвечал. Возможно, даже не слышал. Что же ты будешь делать! Илья хорошо понимал, как они выглядят: двое европейцев в военной форме, не принадлежащей ни одной из сторон вьетнамского конфликта, чумазые, злые от отчаяния, раненые. И всё равно был в бешенстве оттого, что местные боялись им помочь. Он заметил проблеск тёплого света за ночной, колыхавшейся от долгожданного ветра листвой. Там, вдалеке, был ещё один дом. — Всё-всё, — баюкающе пообещал он Наполеону. — Давай, ковбой, ещё немного. Ты должен мне помочь, — он поднял Наполеона на ноги и взвалил его вес на своё плечо. ПЗРК пока пришлось спрятать в кустах, но он не сомневался, что отыщет его снова, если местные вдруг решат позариться на их добычу. — Сейчас я уложу тебя в кровать. Наполеона колотила дрожь, и ноги его едва слушались. Хижина на отшибе деревни. Наверное, это был их последний шанс. Илья твёрдо дотащил до неё напарника и принялся колотить в дверь так, что если бы им не открыли, он бы мог её просто высадить. Хозяйка, видимо, решила так же. Потому что медлила целую минуту, но всё же выглянула наружу и, затараторив то же самое на своём рваном языке, постаралась их прогнать. — Помогите. Он очень болен. Илья подался вперёд сразу, как только на пороге показалась маленькая старушка, практически всунул Наполеона внутрь дома и не давал ей запереться от них. Но старушка сердито кричала и пыталась их прогнать. — У меня есть лекарства, — Илья выхватил походную аптечку и махнул ею перед носом хозяйки. — Davay zhe, staraya. Мне нужна помощь. Пожалуйста! Pozhaluysta! Они уже почти были в доме, и в этот момент Илья прекрасно осознал, что мольба о помощи на любом языке звучит доступно. Старушка выглядела нервной и сердитой, но сдалась. Наконец Илья смог опустить Наполеона на постель. И на фоне настоящей человеческой подушки, а не треклятых джунглей он выглядел ещё хуже. Наполеон был очень плох. *** Ночь выдалась кошмарная. Наполеона рвало ещё несколько часов, давление подскочило. Несмотря на удушающую жару его бил озноб, и Илья укрыл его всем, что смог найти. Их спасительницу звали Фуонг, и, уже впустив их под свою крышу, она приняла больного американца, как родного. Между ними с Ильёй стоял непреодолимый языковой барьер, но каким-то образом они друг друга понимали. Она осмотрела и рассортировала их лекарства, и Илье стало ясно, что аптечку они больше не увидят. Отдавать её не хотелось, но, если такова была плата за помощь, он был готов на это. Фуонг растёрла какие-то горькие травы, от которых Наполеона тут же вывернуло, но ему следовало прочистить желудок. Илья пытался выведать, что с ним. Боялся и хотел знать точно: этот дуралей просто отравился дим-самом или всё же подцепил что-то серьёзное. Невезучий Соло! Фуонг была спокойна, и это обнадёживало. Она поколдовала над ним и, когда Наполеон наконец сумел уснуть больше, чем на десять минут, дала Илье понять, что больному нужен отдых. Хижина была небольшая и захудалая. Илья успел починить Фуонг замок на дверце в подпол, и нервничал, не зная, чем ещё себя занять. Он коснулся подрагивающей рукой маленького Будды и вспомнил болванчика Че Гевару. Волнение накатывало волнами. Он расхаживал по комнатке кругом. Взгляд то и дело цеплялся за колоритные мелочи, он брал их в руки, но даже не осознавал этого. Фуонг глядела на него странно. Он не мог точно расшифровать этот взгляд, но не опасался её. Наконец, ему она тоже принесла какой-то напиток, чай, и он взял его с благодарностью. Вся деревушка выглядела на европейский взгляд дико: это были очень-очень бедные люди, и Илья понимал, что она помогает им по мере своих сил. Скованная сетью мелких морщин кожа Фуонг казалась выдубленной и сухой. Руки с коротко остриженными ногтями знали тяжёлый труд, а спина не разгибалась. Они с Наполеоном затерялись в таком пропащем месте, что слабо верилось в шанс выбраться отсюда. Поэтому Илья взял свою рацию и скрылся в джунглях, чтобы найти сигнал и вытащить их. Не хотелось лишний раз нервировать Фуонг: ещё бы подумала, что он вызывает сюда военное подкрепление, и выгнала их. *** Наполеон проснулся голодным, но смотреть на еду не мог. Илья дал ему воды и водрузил на лоб холодную ткань. Смотрел Илья раненым зверем. По его шее размазалась грязь, в волосах коркой засохла кровь. Лицо он умыл, но привести себя в порядок это помогло не очень. Наполеон сел, тоже обтёрся тканью и сипло спросил: — Мы должны уходить? — Да. Наполеон всё прекрасно помнил. И про джунгли, и про вьетнамскую старушку. Помнил и то, как Илья сообщил ему, что смог связаться с Центром и обменяться координатами. Как тащил его на себе с чёртовым отравлением шесть миль. Оставаться здесь было опасно. Они всё ещё находились на территории, контролируемой Т.Р.А.Ш. и южно-вьетнамскими силами. А, как и северо-вьетнамским, им могло взбрести в голову что угодно. Наполеон на пробу сел. Давление оставалось таким, каким и должно было быть. Кровь в голове не бесновалась, и больше не возникало впечатления, что та сейчас взорвётся. Правда, всё ещё очень гудела… он прислушался, разложил ощущения. Гудела не его голова, а джунгли. Илья смотрел с неприкрытым беспокойством. Весь измятый, утомлённый. Под глазами залегли тени, уголки губ были опущены. Между бровей нарисовалась морщина, и Наполеону захотелось разгладить её пальцем. Но он решил не приставать к Илье сейчас. Очень уж ранимым тот выглядел, хотя явно и не осознавал этого. Голубые глаза ярко горели на прихваченном солнцем лице. — Я неплохо себя чувствую, — сообщил ему Наполеон. Илья кивнул. Им надо было уходить, и Илья явно собирался поднимать его с постели. Но в комнату вошла Фуонг и принесла дымящуюся миску. Запах бульона двигался впереди неё и от голода даже показался Наполеону пряным. Сквозь агонию головокружения он плохо видел свою Бавкиду[4], а теперь рассмотрел. Лет ей было под все девяносто. Обитатели аутентичных затерянных деревушек часто становились долгожителями. Фуонг была крошечная, ниже Габи. Не совсем худенькая, скорее усохшая. И сморщенная, как залежавшийся фрукт. Тёмная кожа и чёрно-серые, седые, но не серебристые волосы, глаза поблёкшего зелёного цвета. На него она смотрела быстро и цепко: пациент. А вот на Илью — подолгу, внимательно. Следила за его движениями, мимикой, за тем, как сам он смотрел на него, Наполеона. Илья, конечно, не замечал расположения Фуонг, без сомнений, списывая его на подозрительность. А это было совсем другое. Скорее всего, он напоминал Фуонг сына, любимого мужа или кого-то ещё из её далёкого-далёкого прошлого. Да, его русский был таким: только позавидовать. — Cám ơn[5], — хрипло выговорил Наполеон. Слабость в теле всё ещё была катастрофическая. Он сел увереннее, привалился спиной к стене и взял бульон в дрожащие руки. В лицо от него шёл ароматный пар. Наполеон видел, как взгляд Ильи цепко следил за его руками и как сжались его губы, когда Илья запретил себе лезть к нему с помощью. Да, Наполеон мог поесть самостоятельно. — Тебе медаль полагается, большевик, — с улыбкой сказал он, когда с бульоном было покончено. — За бесконечное спасение напарника. Илья фыркнул и ухмыльнулся. С тихим выдохом, так искренне, будто бы отпустило невероятное напряжение. — Ты, ковбой, просто нечто! — заявил он. — Сначала ураган, теперь что, cheburekom otravilsya? Я тебя к цыганке свожу! Тебя явно сглазили. Он почти смеялся, а Наполеон смотрел внимательно: словно ощупывал, охватывал взглядом его всего. Илья почувствовал странное, неправильное: Наполеон смотрел покровительственно. — Ладно-ладно. Если тебе от этого будет легче, мой комми. Илья шутил, конечно. В сглазы и цыганскую магию он не верил, а Наполеон отвечал в тон. Но зато он улыбался! — Всё ещё не понимаю, как ты дожил до своих лет, — покачивая головой, сказал Илья. Наполеон дожил до них прекрасно. Пока вот не вписался в авантюру с А.Н.К.Л., и от него не отвернулась фортуна. Может быть, потому что раньше он был одиночкой. Раньше он играл лишь по своим собственным правилам и лично от него никто напрямую не зависел. А теперь у него есть Илья и Габи. Теперь вся их жизнь и все их стратегии включают в себя целых три неизвестных. — Богатым человеком дожил, — весомо ответил он, на что Илья почти закатил глаза. А в голове Наполеона мелькнула совершенно фатальная мысль: «Но я не хочу, чтобы вместо меня опасности подвергался он». Илья был тридцатилетней двухметровой машиной для убийства, а Наполеон, глядя на него, по большей части видел Илюшу. И в голову пришла любопытная идея. Они ведь были знатоками человеческой психологии. Илья переживал за него, пожалуй, даже больше, чем требовалось. Было в его нервных, оборванных движениях нечто большее, чем простая тревога. — Поможешь мне подняться, Илья? — попросил Наполеон, наблюдая за ним с интересом. Илья подорвался ему навстречу: — Конечно. Илья нуждался в простой человеческой близости. У него словно заглушка снялась. И, перенервничав за него на двух миссиях подряд, Илья хотел вернуть чувство незыблемости, надёжности, связанности самым простым и древним образом — физическим. Илья обхватил его руками, и Наполеон поднялся, опираясь на его плечо. — У нас есть ванная? — спросил он, ужасно желая помыться или хотя бы немного освежиться. Илья льнул к нему преданно и сосредоточенно. На миссиях они оба забывали о брезгливости. Одна его рука лежала на спине Наполеона, другая — держала под локтем, и Наполеон вспомнил, как Илья касался Габи после гонки на острове Винчигуэрра. Она зябко куталась в плед, а Илья гладил её по плечу и нежно смотрел на путанную макушку, хотя Габи и не обращала на него никакого внимания. — Ну и что же мне с тобой делать, Угроза, — выдохнул Наполеон. — В каком это смысле? — Илья воззрился на него удивленно, почти возмущенно. Это с ним-то что делать? «С тобой, Илья, с тобой», — думал Наполеон, осознавая свою явную и полную власть над Ильёй. «Как ты мог мне так довериться? И после этого ты — лучшее, что есть у Советов?» Эта страница жизни Наполеона была совершенно новой, в какой-то степени подзабытой, а в какой-то и вовсе неопробованной. И в его руках сейчас была судьба Ильи Курякина. Он мог, как убить его этим неоправданным доверием, так и освободить. *** Наполеон шутил. Шли они не очень быстро: Илья тащил на плече ПЗРК, Наполеон — собственный вес. Но всё то время, что они пробирались через джунгли, они хохотали. Наполеон был в ударе. Они оба чувствовали себя паршиво. Наполеон был слаб, Илья тоже устал. Духота стояла невыносимая, камуфляжный костюм промок от пота. Но что-то такое витало в воздухе — что-то живое. День разгорался будущим, километры препятствий сокращались. У Ильи был тихий смех. Он фыркал, ухмылялся, а когда Наполеон совсем уж разошёлся (глушил стресс отлично подвешенным языком), Илья и похохотал немного. Наполеон косился на него с удовольствием. Один раз услышав, как смурной Илья так смеётся, подсаживаешься. Хочешь большего, хочешь ещё. Миссия вышла кошмарная, а Наполеон чувствовал себя ослепительно живым. Нести ракетный комплекс было трудно, но Илья ни за что не отдал бы ему свою ношу. Деревья росли высоченные, солнце почти не пробивалось в чащу, Илья отмахивался: да Вьетнам на Геленджик похож. Они травили байки. Наполеон цеплялся к словам, рифмовал их и выдавал забавные, не лишённые философии юморески. Они почти уже добрались до места встречи со своими, когда их нашли люди из Т.Р.А.Ш. Вот такая у них была работа. Целых три раза Наполеон ходил по лезвию ножа. Дважды смерть обошла его стороной и на третий он получил огнестрельное ранение в грудь. Илья убил агентов, сам уйдя из-под пули чудом, и бросился к нему. У него было такое лихорадочное выражение на лице. Глаза распахнуты, зрачки сжаты в зёрнышки. Наполеон осел на землю и не мог сказать ни слова. Только смотрел на Илью, и в голове билась мысль: «Он не ранен. Его не задело». Ошеломлённый мозг ещё не понимал, что это конец. — Наполеон, — Илья навис над ним, и выражение на его лице стало предельно серьёзным, касался он бережно. Так, чтобы ни в коем случае не потревожить рану. — Она вышла? Ковбой, — голос был твёрдым, взгляд — кристальным. — Пуля прошла насквозь? Лёгкое не пробито? Утреннего света не хватало, чтобы рассмотреть рану, а руки Ильи покрывала грязь. Он потянулся к нему, чтобы ощупать, понять, задета ли артерия, но замер. Аптечка! Он отдал Фуонг их аптечку. Его охватил ужас, тело похолодело. Но это длилось лишь мгновение. Нельзя было терять ни секунды. Он достал антисептик, обтёр руки и постарался понять, есть ли выходное отверстие. — Нет, — болезненно поморщившись, ответил Наполеон. Боль его съедала адская, кажется, было сломано ребро. Но дышать он мог, значит, лёгкое не пробито. Наполеон сжимал зубы, чтобы не стонать, но отвечал тяжёлым грудным голосом. — Нет, Илья. — Нет, — подтвердил тот и нащупал выходное. В теле пуля не застряла. Но значит кровь он теряет вдвое быстрее. Илье уже давно не было страшно. Со временем это чувство вовсе стирается. Разведчик не ведает страха. Он живёт с ним слишком долго, и страх медленно трансформируется в нечто другое. Они просто чувствуют опасность, знают об угрозе, отдают себе отчёт в своих шансах. Заменяют страх злостью. Но сейчас Илья боялся: он почти забыл, каково это, и, оказывается, очень хорошо помнил. Его руки были в крови, лицо Наполеона искажали мучительные гримасы. — Не паникуй, ковбой, — Илья делал хорошую мину при плохой игре, разрывал самые чистые участки своей формы на лоскуты. — Пуля не осталась в теле. Сепсиса не будет. Внутреннего кровотечения нет… У них не было аптечки. Не было марли, приходилось тампонировать прямо одеждой. В джунглях. Без антибиотиков. Если он потеряет Наполеона из-за собственной невозможной, самонадеянной глупости… — Только не отключайся, — убеждал он и себя, и его, накладывая повязку. — Я почти остановил кровь. — Я здесь, — сквозь зубы произнёс Наполеон. Ему было холодно, слабость, которая и так мучила его со вчерашнего дня, уничтожила остатки сил, голова снова поплыла. Он знал, что всё это безнадёжные признаки. Он поднял измазанную кровью руку и коснулся побледневшей щеки Ильи. Его светлые глаза с мучительно-сжавшимися зрачками остановились на его лице, взгляд сфокусировался на полоске собственной крови на его щеке. — Наполеон, надо сесть, — Илья мягко, но настойчиво его передвигал. — Ноги, согни ноги. Я… приведу помощь. Илья должен встать, оставить его здесь с перевязью и стремглав броситься через джунгли к месту встречи. Должен. — Боюсь, Илья, — выговорил Наполеон, — что тогда это будет наша последняя встреча. — Замолчи, ковбой. Всё не так плохо, — он врал, но врал очень убедительно. — Понимаю, тебе приглянулось играть жертву, но на этот раз не выйдет. Ситуация быстро стала критической. Наполеон потерял слишком много крови. Стихийный бинт пропитался ею, несмотря на то, что Илья наложил сверху давящую повязку. Для этого пришлась впору круглая заглушка от зенитного комплекса: нужно было нечто плоское, и она подошла идеально. Илья нарвал ещё лоскутов от одежды и повторно перемотал его грудь, утяжеляя. Он чувствовал, будто внутри него что-то дрожало. Ходило ходуном. Аптечка. Стерильные бинты, щипцы, обезболивающее. Он сам отдал их аптечку. В благодарность. — Угроза, — хрипло выговорил Наполеон. — Не хорони меня раньше времени. — Я вовсе не хороню! — взвился Илья и понял, что у него дрожали пальцы. «Габи, — подумал он. — Габи. Услышь меня, Габи, прошу тебя. Нам очень нужна твоя помощь». — Не уходи, Илья, — Наполеон подавил стон и зажмурился. — Ты всё равно не дойдёшь, — его глаза подёрнулись болью, и он сказал. — Мы не можем всё время побеждать. — Но сегодня я это сделаю. — Илюша… Всю свою жизнь он был Ильёй. Курякиным. Илюхой. Даже Николаичем, на худой конец. И тут появился американец тридцати лет от роду, и он вдруг сделался Илюшей. — Da hot’ Nadyushey, kovboy. Хоть большевичкой, хоть, не знаю, Жозефиной тебе буду, только прекращай дурака валять! Но Наполеона уже проглотили головокружение и боль, и возникло такое чувство, будто кто-то тянет его за ноги куда-то глубоко-глубоко вниз. И он не хотел туда. Это место было неприятным. Кажется, прошло какое-то время между двумя яркими кусками реальности, которую он осознавал. — Ковбой! Ковбой, мать твою! Илья тащил его вперёд. Наверное. Может, ему просто мерещилось. Как и всё время до этого. Может быть, вовсе они и не провели ночь в джунглях? Может, ему привиделось вообще всё это, начиная с Рима? — Илья, — выговорил он. И его захватило таким резким чувством дежа вю, что он почти захотел сказать Илье, что будет дальше. Но, конечно, не смог. Однако цеплялся за это ощущение, чтобы не ускользнуть в тяжесть и мешанину красок перед глазами. Господи, ну зачем Илья его куда-то тащит? Он чувствовал, как земля бежит под ногами (если это, конечно, были его ноги), как она вертится. Маленький шарик в космосе. Одинокий. Холодный. Илья его звал и очень больно держал под плечи. И голос у него был такой надломленный, что Наполеону стало его жаль. Он не помнил, почему, но знал, что это из-за него. — Прости меня, Илья. — В жопу мне твои извинения! Я кровь остановил, так что кончай придуриваться! — В ж-жопу, — Наполеон почти усмехнулся обескровленными губами. — Ну прости. Я опять в-вляпался в неп-приятности. Илья на него кричал, и его голос ужасно раздражал. Хотелось отдохнуть, зачем им было нужно снова куда-то двигаться? Голос звал, звал, и в конце концов, Наполеон снова пришёл в сознание. — Наполеон, послушай, — Илья устроил его максимально бережно и внимательно вгляделся в лицо, пытаясь поймать соскальзывающий в беспамятство взгляд. — Я вытащу тебя, обещаю. — Не обещай, Угроза, — прохрипел Наполеон, глядя из-под слипшихся ресниц. — Не надо. Потом будешь жалеть. — Я не обещаю, я даю тебе слово офицера. Я вытащу тебя. Только не теряй сознание. Говори со мной. Это всё, что от тебя требуется. В остальном положись на меня. Мне нужно, чтобы ты мне доверился. Наполеону казалось, что они застряли в огромной паутине, опутанные, отяжелевшие, отравленные паучьим ядом. И от движений паутина колышется, посылая сигнал монстру, словно звоночек к обеду. А потом казалось, что можно и просто полежать, не пытаясь вырваться. Мир ведь послал к чёрту физику с её законами и любимыми Ильёй учёными. Расстояние больше не имело значения, время вышло из-под контроля. Всё вокруг было, как вата. А Илья, сосредоточенный, злой и грустный, глядел на него, сопротивляясь новому порядку вещей. Наполеон всегда считал его смешным в своей наивности, но сегодня решил постараться сделать так, как Илья хочет. Наполеон вовсе не собирался сдаваться и умирать в богом забытых джунглях — просто он уже не соображал нормально. — Портрет молодого человека, — захрипел он. — Астроном Вермеера, Рождение Венеры… Илья испуганно уставился на него, подумав, что тот начал бредить, но потом сказал: — Хорошо, ковбой. Да. Да! Продолжай! И Наполеон продолжил бессвязно бормотать заученный когда-то назубок список картин из «альбома фюрера». Список предметов искусства, которые тот хотел собрать в своём музее в Линце. То, с чего практически начался путь Наполеона. И то, что Наполеон как истинный предприниматель успел выгодно продать в Штатах после войны — одну из, поговаривают, шестидесяти таких тайных описей. Когда-то он был молодым, глупым и воровал картины. В какой-то несвоей жизни: до Кларис, ЦРУ и Ильи.