Подари мне гору с пещерой внутри

[1] Нью-Йорк, США, ноябрь, 63-й год Просыпаться во второй раз оказалось сложнее. Первым, что он воспринял, был запах. Пахло чистотой, пенициллином, электричеством и новой марлей. Больница. После он разобрал голос. Глубокий, низкий, с хрипотцой. Как будто бы желающий быть тише, чем он мог. Этот голос Наполеон бы не спутал ни с каким другим. Безнадёжный акцент и неизбывная нежная вежливость. Голос слышался отдалённо: Илья стоял в нескольких метрах, а, может быть, и в другой комнате. Захотелось его позвать, но это было не так-то просто. В горле драло сухостью, и Наполеон открыл глаза, примаргиваясь, привыкая к белому ослепительному свету. Стоял день: лился в приоткрытое окно вместе с неизменным шумом Нью-Йорка. Так грохотать мог только один город на всей Земле. Это Наполеон знал так же безоговорочно, как и то, что голос принадлежал Илье Курякину. Значит, это больница в Нью-Йорке. Перелёт он не помнил, хотя вот воспоминания об операции в военном госпитале Ханоя имелись. Наполеон с трудом пошевелился, здороваясь со знакомой болью ранения и туманом седативных, и поискал взглядом Илью. Тот нашёлся наполовину (заднюю) торчащим из коридора. Одной рукой он держался за дверь, и эта рука в чёрном рукаве водолазки показалась Наполеону очень красивой в своей контрастной яркости. Илья пытался в чём-то убедить человека, стоявшего по ту сторону двери, в коридоре, спорил с ним. Иногда в дверном проёме мелькала его светлая макушка. Столько раз они бывали в аду, столько раз смерть дышала им в лицо, отнимала надежду, улыбалась, вгоняя в отчаяние своей сокрушительной властью. А потом открываешь глаза: больница, Нью-Йорк, Илья Курякин. Человек был намного более сильным животным, чем казался себе самому. В этом Наполеон не уставал убеждаться. Наконец Илья всё-таки доспорился и завёл в палату медсестру. Но, заметив, что Наполеон проснулся, они оба замерли и уставились на него. Первой «ожила» сестра и, уверенно направившись к его койке, перекрыла маленьким плечиком Илью. А Наполеон всё ещё видел его до смешного потерянное выражение на лице. Сестричка была хорошенькая — веснушки на лице, очаровательные уши торчком, — но он быстро отвечал на её вопросы и смотрел только на Илью. Глаза у того ярко сияли почти собачьим выражением преданности. Илья сделал к нему несколько шагов и стоял, глядя молча, не мешая медсестре делать свою работу. Румянец резал его щёку и вообще вид у Ильи был свежий. Он побрился и уложил волосы на правый пробор, как делал, когда шёл на дело или в общественное место. На лбу, левой скуле, челюсти краснели ссадины и цвели синяки. Илья тоже показался Наполеону очень красивым — знакомое действие обезболивающих. И он всё стоял, смотрел тяжело и пристально, бегал глазами по палате, ждал с какой-то неловкостью, а когда медсестра вышла, подошёл, положил руки на изножье кровати и спросил, вскинув подбородок: — Ну как ты, ковбой? Наигрался в невезучего? Мне кажется, это тебе карма аукнулась за твоё криминальное прошлое. Криминальное прошлое. Наполеон обожал его акцент. Даже не думал об этом раньше, но обожал. Он улыбнулся сухими губами. Свежий, гладковыбритый Илья стоял над ним в белой комнате, как греческая скульптура в пинакотеке. Совершенный, молодой, мужественный. Произведение называлось бы «Верность». — Илья, налей мне, пожалуйста, воды. И Илья обогнул его постель, торопливый и услужливый, наполнил стакан из графина и помог ему напиться. Наполеон уже осторожно сидел, привалившись к подушке. Илья поставил стакан рядом, на тумбочку, поправил салфетку до оценки «отлично» на экзамене по геометрии, и, поглядев за этим, Наполеон сказал: — Дай руку. — Зачем? — его голос прозвучал настороженно. Лежащий на постели ковбой выглядел измождённым: бледный, волосы спутались, под глазами залегли тени, впали щёки. Но смотрел он совершенно твёрдо. До сокрушительности. И одновременно с какой-то глубинной, всепонимающей, внимательной мягкостью. — Руку, — Наполеон поднял свою. — Не отказывай больному человеку. Илья глядел в ответ настороженно. Ещё до соприкосновения кожу стало покалывать, но спустя мгновение он недоверчиво коснулся руки. Она уверенно и спокойно ждала с ним встречи. И Наполеон обвёл его ладонь своей, как водой. Прошёлся по загрубевшей коже, по вечно разбитым костяшкам, щекотным волоскам на пальцах, тронул коротко обрезанные ногти и выпустил. — Умираю хочу тыквенный пирог. Тебя не затруднит мне его принести? Он видел в глазах Ильи замешательство. Может быть, на Наполеона просто так действовали лекарства, но всё в мире сейчас казалось ему совершенно простым. Мир нам был дан понятный и бесхитростный, как по Библии. А люди сами его усложняли из-за собственных комплексов. Они придумали правила и деньги, недосказанность и корпорации, академическую живопись, визы, смертную казнь и мораторий на неё. И в какой-то степени это было очаровательно, но ужасно нелепо. Илья за него испугался. Его инстинкт, его животное тепло сжались в точку. Он три раза подряд Наполеона чуть не потерял. Илье нужно было почувствовать взаимосвязь с ним, хотелось близости. Душевной, платонической, физической — какой бы то ни было. И Илья понял, что Наполеон об этом догадался, и собирался сделать вид, что это вовсе не так. Русский разведчик не нуждается во внимании. — И не мог бы ты открыть окно пошире? — попросил Наполеон, устало опуская ресницы и сползая по подушке. Илья, всё ещё смотревший на него обескураженно, повернулся к окну, отошёл, сделал, как просили, и проворчал: — Не залёживайся тут. Наполеон посмотрел в ответ плутовато из-под ресниц, с затаённой улыбкой. — Как я могу, Илья? Если тебя отправят на задание без меня, кто же будет за тобой приглядывать? — Ой, распаясничался! — Илья цокнул языком и поморщился. Наполеон глядел на него с белых больничных простыней сонливо и расслабленно. Он точно знал, что напарник не бросит его в беде. *** Габи тихо вошла в его палату, так осторожно приглядываясь к обстановке, так боясь потревожить его, что какой-то чёрт дёрнул Наполеона прикинуться, будто бы он спит, а потом резко с улыбкой сказать: «Бу». Габи вздрогнула и посмотрела на него так, что его вмиг скрутило волной стыда. Она не заплакала, но хныкнула и спрятала лицо в ладони. — Габи. Габи, прости, — превозмогая боль, Наполеон сел и подался к ней навстречу. — Ты такой идиот. Соло понятия не имел, что она пережила, когда они двое перестали выходить на связь. Габи предчувствовала. С самой Гаваны она знала, что-то случится, только не понимала, когда именно. Он извиняясь коснулся её локтя и смотрел виновато и мягко — редкий кадр. — Слава богу, ты жив. *** В городе становилось всё прохладнее. Поднялись ветра, в воздухе закружили осенние листья. Наполеона продержали в стационаре неделю — немыслимое время для такого подвижного человека. Илья носил ему книги и играл с ним в нарды. Наполеон жил не сутками, а часами — у него был свой, совершенно особенный биоритм, и спал он обычно всего часа четыре, плюс-минус в самолётах, автомобилях, ожиданиях. Так что за первые семьдесят два он прочитал пять книг, потом полез на стенку. Пока он отдыхал, Илья освоил сражение в нарды против себя самого. Наполеон как-то проснулся в середине дня и увидел большевика сосредоточенно сверлящим взглядом доску. Он наблюдал за Ильёй молча, не мешая, и сам пребывал в каком-то неведомом умиротворении. Пока Илья вот так терял время, сидя в его палате и бессмысленно играя против себя самого, казалось, что всё стоит на своих местах. Как будто бы им и некуда спешить. Потом Наполеона наконец из больницы выписали, но назначили курс реабилитации, и Илья стоял за его плечом, кивая на пояснения врача так, словно лично обещал следить за тем, как Наполеон будет выполнять предписания по ЛФК. — Я слышал, в Новой галерее проходит очень интересная выставка, — поделился Наполеон, с удовольствием подставляясь знобкому ноябрьскому ветру. Илья нёс на плече рюкзак с вещами, которыми ковбой оброс за неделю в больнице, и задавался вопросом, откуда он мог узнать про какую-то выставку, будучи почти прикованным к постели. Но перед ним был Наполеон Соло, таких глупых вопросов вслух Илья уже давно не задавал. — Какая? Наполеон глянул на него с озорством, пробуждая в Илье любопытство. — Роден[2] и его женщины. — То есть? — Илья закинул на плечо сползающую лямку и нахмурился. — Огюст Роден, скульптор… — Да знаю я, ковбой, знаю. «Мыслитель». — «Мыслитель», верно, — Наполеон немного склонил голову набок: с невыносимым поощряющим менторством. — А ещё «Врата Ада», «Поцелуй», «Вечная весна», и, конечно же, «Граждане Кале». Кстати, именно это произведение, я думаю, должно понравиться тебе больше всего. — Ты вообще понимаешь, насколько раздражает, когда ты делаешь такой вид? — Какой? — «Я говорю тебе что-то просто потому, что ты этого не знаешь». — Но ведь этот так, — он без лишней скромности пожал плечом и отвернулся посмотреть на редкое ноябрьское солнце, игравшее в пластике автобусной остановки. — Вовсе не обязательно это подчёркивать. — Не понимаю, о чём ты говоришь, Илья, — бросил он с улыбкой. —Так вот, на выставке представлены работы Родена, а также фрагменты из его личной переписки. — Думал, нас теперь интересует новое, революционное искусство, — заметил Илья, и Наполеон опустил ресницы и слабо улыбнулся, как бы говоря: виновен. — Не могу отказать себе в желании почтить старого друга, — к тому же, подумал он, за революционное искусство пока не платят. Они двигались в сторону автостоянки, и Наполеон рассказывал очередную увлекательную байку и с невероятной живостью рассматривал скудную городскую жизнь вокруг. Все люди куда-то запропастились, словно давая ему возможность воочию насладиться знаменитым хопперовским одиночеством. Он радовался свободе, как школьник, услышавший звонок с последнего урока. — У Родена была жена Роза и налаженная буржуазная жизнь, в которой, на самом деле, он крайне нуждался и которая ему одновременно претила. — Буржуазная жизнь? — хмыкнул Илья. — Именно она. Но и жена немного тоже. — Да я и из названия понял. — Не будь скор на осуждение, Угроза, это трагическая история… И он поведал ему о любви Родена и его молодой, талантливой ученицы Камиллы Клодель, которую великий гений мастера вкупе с её природной меланхолией свели с ума. — Адюльтер, который закончился смертью. Я уже видел такие истории. — Ты судишь поверхностно, Илья. — Разве? Роден наверняка считал, что он «человек от искусства» и ему можно, но это всё пустые слова, Наполеон. Измена есть измена. Как охотник до всего красивого Наполеон решил с ним поспорить. — А что ты считаешь изменой, Илья? — Очевидно. — Секс? Илья посмотрел на него строго. — Да, ковбой, секс, — он сложил руки на груди. — А поцелуи? Что… — Наполеон замер и широко распахнул глаза, заговорил шёпотом. Ну артист, — даже за ручки подержаться? — Ну, за ручки, допустим, нет. Но за поцелуи бы уже убил. Наполеон закусил губу, сдерживая улыбку, и пошёл дальше к автомобилю, сверкавшему на солнце отражением высоток. — Ревнивый ты всё-таки, Угроза. Меня удивляет твой консерватизм. При нашей профессии секс без чувств — тоже измена? Илья недовольно прищурился и выдохнул. Тут Наполеон был прав. — Даже в нашей профессии можно найти другой способ. — Не лукавь. Ты знаешь, что иногда секса не избежать. — Видимо, поэтому мы и одиноки, ковбой, — фыркнул Илья. — Но я не понимаю. Если встретил другого человека, наберись мужества и порви прежние отношения. Наполеон заводил его намеренно. Свою ревнивость Илья отлично продемонстрировал в Риме на примере Габи и плейбоя Александра Винчигуэрра. — Не всем дано такое мужество, Илья. — Мужество никому не даётся, ковбой. А сам ты что думаешь? — Что ж… — Наполеон облокотился спиной на их фисташковую «Шеви» и посмотрел в небеса. — Да, я считаю, что главное быть верным душой. Иногда секс — это просто секс. Но если уж влюбляешься, то на других и не тянет. Он посмотрел на Илью. Высоченный русский напарник глядел в ответ спокойно и держал на спине его рюкзак. Наполеон вдруг подумал, что Илья — классический пример леонардовского сфумато. Его эмоции были едва уловимы, и, как и полагается настоящей загадке, он собою пленял. — Но влюбляешься ты слишком часто, так, ковбой? — усмехнулся Илья, покачивая головой. — Пожалуй. Правда, в последнее время только в картины. Причем всё больше не в венер, а в аполлонов, но об этом Наполеон предпочёл умолчать. — Тем не менее, произведения Камиллы заслуживают внимания, — продолжил он прерванный разговор, так и не давая Илье открыть машину. — И они, насколько я понимаю, тоже представлены на этой выставке. Хочешь составить мне компанию, Илья, и сложить своё собственное мнение? Там также будут снимки одного русского фотографа, запечатлевшего мастера в осень его жизни. Илья тихо прикрыл глаза. — Ну давай, ковбой. Когда? Наполеон повернул голову и посмотрел на него, как на дурака. Ну начинается. — Сегодня, разумеется. — Как это сегодня? Ты разве не хочешь отдохнуть? — Илья, — сказал Наполеон преисполненным достоинства голосом. — Я уже устал отдыхать. Но буду тебе признателен, если мы заедем ко мне, чтобы я мог привести себя в порядок. *** Солнце уже прошло зенит, так что Илье пришлось настаивать на том, чтобы они зашли не в продуктовый магазин, а в кулинарку. Если ковбой сейчас ещё обед начнёт готовить… — Ресторан, Илья, — отказал этой затее Наполеон с такой неприкрытой брезгливостью, что Илья почти готов был согласиться. Слишком уж смешно Наполеон выглядел в своей предвзятости перед готовой едой из кулинарии. — Я знаю прекрасный ресторан, где нам сделают очень вкусный картофельный гратен навынос. — Мы так никогда до музея не доберёмся. — Илья, мы должны поесть. Илья вздохнул. — Ладно, давай на рынок, и я сам приготовлю тебе обед, пока ты будешь собираться. Я его за это время уже и съесть успею. — Собираться мне недолго, — ответил Наполеон, и Илья ему, разумеется, не поверил. Погода стояла отличная. Словно природа решила подарить им немного ласки после всего пережитого за последние две недели. Всего две, а хватило бы на целый кинофильм. Они остановились на углу Седьмой и Восьмой авеню и вместе с другими ньюйоркцами наблюдали, как строители начинали разбирать декадентский шедевр (слова Наполеона) — Пенсильванский вокзал. Первый из каменных орлов, просидевших на портике более пятидесяти лет, взмывал в небеса при помощи подъёмного крана. — Если после этого не будет создана комиссия по охране культурных ценностей, город уже ничто не спасёт, — вздохнул Наполеон. — Перемены неизбежны, Наполеон, — сказал Илья, стоя со сложенными на груди руками и созерцая полёт орла. — Нью-Йорк — это мир наступившего будущего. Наполеон поглядел на него с интересом, но и не без удивления. Курякин часто смотрел на вещи под неожиданным углом. — Ты обещал мне мороженое, — сказал Илья. Наполеон не ожидал, что Илья сможет поддержать его мимоходом брошенную в складском помещении «Ньюс» шутку. И тем более, что тот позволит себе что-то купить. Но Илья смотрел спокойно, и только где-то в глубине его глаз притаилось лукавство. Наполеон глубоко втянул ароматный осенний воздух, оглядел заставленную строительной техникой и заполненную зеваками улицу и сказал: — Это отличная идея. Я тоже хочу мороженое. От Пенн-стейшн они пошли пешком. Невероятные небоскрёбы тянулись ввысь, и Илья задрал голову. Так, наверное, чувствуют себя насекомые, глядя снизу на длиннющие стебли травы, кажущиеся им атлантами, которые поддерживают небесный свод. Илья был молекулой, Наполеон — частицей. Крохи, из которых состоит нечто большее. Но Илья точно знал своё место в этом мире, и, хоть по масштабам Москва и не могла сравниться с Нью-Йорком, здесь он не чувствовал себя крошечным винтиком, который в любой момент могут заменить. Порой жить в Нью-Йорке было потрясающе. Порой он очень давил. Илья был твёрдо уверен лишь в одном: чтобы гармонично воспринимать Нью-Йорк, в нём нужно родиться. Он никогда не сольётся с этим городом так, как Наполеон. Мимо сновали жёлтые машины такси, возле шикарных домов сидели бродяги, люди примеряли на себя самые разнообразные, порой абсолютно экстравагантные, наряды. Разноцветными вывесками тянулись аллеи рекламы. Они оба — и Наполеон в элегантном пальто и дорогом шарфе, и сам он в скромной куртке и кепи — смотрелись одинаково гармонично в этом городе сотни культур. Но сливаться с ним Илья и не собирался. Нью-Йорк был всего лишь ещё одной остановкой на его пути. А вот где путь заканчивается, в маршрутной квитанции не значилось. Наполеон жил в доме в стиле американского модерна, как он уже, конечно, просветил Илью. В нём сочетались потрясающий экстерьер здания и обычная внутренняя клетка подъезда и перелётов — знакомая история. У ньюйоркцев было какое-то странное отношение к лестницам: они старались их не делать. Экономили место. Везде, где можно было всунуть лифт, был лифт. В этом здании — очень красивый: широкий, декорированный, с зеркалами. А лестницам отводилось исключительно аварийное предназначение, и жители не пользовались ими из чувства опасения или брезгливости. Они снова оказались в его квартире, и Илья подумал: «Она вся, как маленький Нью-Йорк». Наполеон же вошёл домой, повёл плечами, разминая спину, и издал негромкий довольный стон. Илья сфокусировал на нём внимание и забыл о своих размышлениях. Воспоминания о Вьетнаме были ещё так свежи, что ладони казались не грязными от городской пыли, а липкими от его крови. — Точно хочешь куда-то идти? — ещё раз попробовал он. Наполеон глянул на него через плечо выразительно. «Точно побитый щенок», — подумал Илья. Они отнесли покупки на кухню, Наполеон напомнил ему, где что лежит (Илья в напоминании не нуждался) и удалился принять душ. Ему требовался отдых, а Илья шёл у него на поводу. Но он не стал кривить душой, ведь и сам не смог бы сидеть в четырёх стенах. Музей — не такая уж плохая затея. Полезно для восстановления морального духа ковбоя. В душе Наполеон застрял надолго, но Илья ему и слова не сказал. Он приготовил обед, помыл посуду и направился копаться в книжном шкафу. На каминной полке среди бюстов американских президентов уже разместился болванчик Че, и Илья тронул его по голове, раскачивая. Он поставил пластинку, взял книгу Ле Корбюзье и приютился с ней на диване. — Что читаешь? — голос раздался неожиданно. Музыка скрыла его шаги. Илья поднял глаза, и парижская архитектоника неожиданно сменилась Наполеоновой. Он стоял привалившись к дверному косяку, забросив вверх одну руку. Илья обвёл его пристальным взглядом, и какое-то ощущение таинства защекотало нервные окончания. Наполеон был в пуловере. Синий оттенял его глаза и тёмные влажные волосы, неожиданно величественно бледнил кожу (не в пример больничному белому), ярко подчеркивал на щеках банный румянец. Илья видел его в домашнем образе не впервые, но почему-то только сейчас этот кулуарный вид Наполеона его тронул. Он показал обложку и сказал: — Да вот пишут, что Москву предлагали перестроить[3]. Илья прокатил взглядом по оголённым ступням Наполеона, и посмотрел ему в глаза. — О, изучаешь архитектуру для своего следующего показательного выступления? Признаться, я и сам не знаю, как звали мать Ле Корбюзье. Илья вздохнул. — Габи. Болтушка… И они закончили оба: —…находка для шпиона. Наполеон шевельнул бровями, улыбаясь: — Там, кстати, где-то есть биография Родена. Посмотри на той полке. — Как я могу лишить тебя возможности отнимать хлеб у экскурсоводов? Пластинка закончилась, зашипела и с тихим щелчком затихла. Наполеон отошёл, чтобы перевернуть её. Складки мягкого пуловера скрывали контраст между его туловищем и плечами, но Илья помнил, как мышцы с крепкого пресса опускаются вниз, как фактурно выделены косые и очерчены бёдра. Очень хотелось пить, и Илья встал. Книга упала с колен на пол, и, обернувшись, Наполеон поморщился. Ещё под пуловером у него были бинты. Илья поднял книгу и позвал его на кухню. Он сделал ковбою драники, и они неожиданно поразили его до глубины души. Наполеон так о них расспрашивал, что Илья начал неловко улыбаться. Ну потому что это же просто драники. Когда они поели, Наполеон отправился в спальню переодеваться, и Илья тоже встал, сложил посуду в раковину и пошёл за ним. Они оживлённо спорили о деле Профьюмо[4]: отрицать вмешательство Москвы было невозможно, но они по-разному видели её цели. Наполеон заявлял, что не просто так скандал с военным министром Великобритании вскрылся именно сейчас, Илья считал, что лучше признать, что «Москва сработала грязно», чем подталкивать иногда дотошного напарника к размышлениям. Они сходились в одном: считанные дни оставались до отставки премьер-министра Великобритании. Ещё, бесспорно, фотографии Кристин Келлер, которыми пестрели все передовые в своей смелости газеты Нью-Йорка, никого не оставляли равнодушным. Наполеон как раз жаловался на то, что А.Н.К.Л. подрезает им крылья. Вечно засылает в какие-нибудь джунгли, нет бы в турне к набиравшим обороты «Ролинг Стоунз». — А потом они придумывают сложные схемы по вербовке богемы, — говорил он. — Просто отправили бы нас в Лондон вместе с Миком Джаггером. Даже могли бы записать это в счёт отпуска, я не против. Илья усмехнулся, но ответить не успел — Наполеон разделся. Перед глазами неожиданно возникли его длинные ноги, голые бёдра и две крепкие половинки ягодиц. Илья замер, уставившись на них, как на нечто сверхъестественное, скандальное и ошеломительное. Куда ярче эротических снимков юной британской «модели». Они переодевались друг перед другом сотни раз — они работали… да что там, они жили вместе. Но сейчас он оказался к подобному не готов. Наполеон сложил джинсы и спокойно влез в заранее приготовленные брюки. А у Ильи внутри поднялась совершенно нелепая волна смущения. Что он там не видел? Но, отвернувшись, Илья снова стал коситься на него. Выходило, что чего-то да не видел. У Наполеона были сильные ноги, а икры так и манили взгляд — плоть казалась мраморной. Илья облизал пересохшие губы и отошёл к столику у окна. На нём лежали разноцветные открытки, и он принялся усердно их рассматривать. Рим, Венесуэла, Прованс, Лунная долина в Ла-Пас, водохранилища Константинополя… он знал все эти места. Илья взял внушительную стопку в руки, и «Тауэрский мост» выпал из неё на стол. Все эти открытки Наполеон приобрёл на их миссиях. Илья давно заметил, что в каждой стране, иногда даже в каждом её отдельном городе или музее Наполеон покупал видовую открытку. Посылает родне, думал Илья. И вот последние несколько из его коллекции лежали на столе. И среди них также виды хемингуэевской Гаваны. Придавленные тяжёлой статуэткой, не подписанные, новенькие и нетронутые. Только отмеченные марками. «Готовится, — понял Илья. — Собирает на случай отхода». Он обернулся и тяжело посмотрел на Наполеона. Тот переодевался беззаботно, но с явным затруднением. Смущение в Илье выкипело, и на его месте теперь пузырилось что-то другое. Сложно сказать, что именно, но оно было сильным и едким. Тревожным. — Я думаю, отпуск нам дали не из-за моего ранения, — сражаясь одной рукой с ширинкой, сказал Наполеон. — Просто у Уэйверли в Лондоне проблемы из-за Профьюмо. Илья аккуратно сложил открытки обратно, приведя предметы на столе в прежний порядок, чтобы Наполеон не заметил его вмешательства, и предложил: — Давай помогу. Наполеону отдавало болью в левую руку, хотя он и старался не подавать виду. Иногда он прибегал к манипуляции своей слабостью, но точно не сегодня. Перед Ильёй показывать слабость он не любил. Наполеон видел так: большевик проявляет силу, а значит и ценит силу. И он не должен ему уступать. Он должен вовлекать Илью в противоборство, соревнование и непременно должен побеждать. Только так он сможет завоевать его уважение — только проявляя силу в ответ. Теперь Илья подошёл к нему, положил несомненно подрагивающие руки на ширинку и не поднимал глаз, смущённый положением вещей, но держащий себя в узде и не отвлекающийся на это смущение. Наполеон наблюдал за ним задумчиво, а оттого неприкрыто. И Илья вскинул взгляд, как будто спрашивая: ну что, что ты смотришь? Он застегнул неподдающуюся ширинку и взял рубашку. Наполеон влез в неё не поморщившись. Завоевать уважение Ильи? Наполеон глядел на аккуратного, заботливого напарника, и думал, что завоевал не только уважение — но и всего Илью разом. Что ж, брать нахрапом он умел и любил. Нервные окончания покалывало, и, пока аккуратно причёсанный, тихий Илья застёгивал ему пуговицы, он чувствовал в себе неуёмную энергию. — Надо купить мазь от синяков, — сказал Наполеон и коснулся его скулы, где отцветали внушительные ссадины. — На кого мы будем похожи в музее. — Соло! — брови Ильи вмиг сошлись вместе, он отдёрнулся от руки, глядя возмущённо. Именно такой реакции Наполеон и ожидал, а потому улыбнулся.