Подари мне гору с пещерой внутри

«Новое искусство. Галерея французских мастеров», — прочитал Илья на медной табличке возле широких, увитых металлической растительностью дверей. В табличке отражалась стремительная улица Нью-Йорка и они двое. Не город, а Ноев ковчег. Из брошенных между делом фраз, Илья заключил, что про выставку Наполеон прознал от своего знакомого галериста, с которым работал вместе ещё до ЦРУ (у него были вопросы, что это за работа такая, но он оставил их при себе). И очень удивился, когда к ним навстречу вышла шикарная блондинка с фигурой Софи Лорен и раскрепощённостью Джейн Фонды. Он-то думал, что Риччи — это Ричард. А оказалось, Рейчел. Илья подобрался, распрямил спину и посмотрел на блондинку так, что Наполеон попросил её не поддаваться очарованию Ильи. В том, как он сказал: «Зная, Риччи, как ты падка на сильных мужчин, предостерегаю тебя, он — коммунист», — почему-то слышался реверанс в его, Ильи, сторону. Отбивать женщин у друзей было совсем не в правилах Ильи. Более того, он считал это последним делом. А что Рейчел была женщиной Наполеона, сомневаться не приходилось. В том, как она глядела на него, как прислушивалась к звуку его голоса, как сама играла глазами и позволяла себе лёгкую вольность и каплю небрежного безразличия, — во всём этом сквозило совместное прошлое. Но почему-то сейчас Илья смотрел на неё, на него, и в душе восставал их с ковбоем спортивный азарт. Наполеону всегда доставались самые красивые женщины, он брал их с лёгкостью. В Рейчел было всё: белокурые, пахнущие сочным нектаром волосы, подёрнутые томной вуалью глаза и очень длинные стрелы рыжих ресниц, веснушки на плечах и цепко обозначенные помадой губы. А ещё деловая хватка и едкое чувство юмора. Она поболтала с ними несколько минут, получила приглашение выпить вместе в среду и удалилась в его прошлое — за дверь с надписью «только для персонала». Наполеона она звала Лео, и Илья подумал: «Неужели хоть иногда он соблюдает осторожность». — Было время, когда я думал устроиться на работу в эту галерею, — глядя ей вслед (а ходила Рейчел тоже божественно), поделился Наполеон. Что было его несомненным достоинством, привычки хвастаться любовными победами он не имел. Илья осматривал добротную, но простенькую галерею с интересом и представлял здесь молодого Наполеона. Такого же кудрявого, как и сегодня. У него, должно быть, невозможно горели глаза в двадцать лет. Ведь даже сейчас он был полон жизни. — Напиши об этом в своих мемуарах, — хмыкнул Илья. — Думаешь, мне стоит написать мемуары? Боюсь, нашим работодателям это не слишком придётся по душе. Илья пожал плечом. — Если доживёшь до восьмидесяти, это уже мало кого будет волновать. — Не боишься, что я и о тебе напишу? — Ничего, сочинишь какого-нибудь квадратного коммуниста на моей основе. Они прошли в зал для временных экспозиций, и их взгляду предстал поистине колоссальный труд музейных сотрудников: копии со скульптур Родена и оригиналы Камиллы Клодель, а также внушительный фотоархив о личной жизни и работе мастера и его корреспонденция. Илья с жадностью и предвкушением окинул экспозицию взглядом, сразу желая начать осмотр со скульптур. — Все копии сделаны специалистами из музея Родена в Париже и имеют те же размеры, что и оригиналы, — начал вещать Наполеон, и, повернувшись, Илья увидел, что тот бегло читает информацию о выставке. Он тоже подошёл к нему и встал с Наполеоном плечом к плечу. Запахло парфюмом. Резкий, таявший в воздухе аромат привлёк внимание, и с короткой справки о выставке взгляд Ильи перескочил на гладкую кожу под ухом Наполеона. Аромат был хорошо знакомым, древесно-свежим, со сладкой нотой послевкусия. Именно так пахло в спальне Наполеона. Илья вдруг уставился на родинку на его крепкой шее. Казалось, там запах был сильнее всего. — У матери Родена была гаптофобия, — прочитал Наполеон, и Илью насквозь прошило волной холодного пота. — Боязнь прикосновения других людей, — продолжил Наполеон. Илья замер как вкопанный и вперился взглядом в убористые английские строчки на стене. Буквы перед глазами расплывались. — Он вырос, не получая физической ласки от матери, — говорил Наполеон, но голос ему как будто не принадлежал. Он звучал в голове Ильи словно отдельно от Наполеона. Контур реальности поплыл, задрожал и разъехался в стороны. — Я не знал. Это любопытно. Границы нормального вышли за кадр, в ушах зазвенело. А Илья нашёл эту строчку. Выискал её разгорячённым взглядом, выжег насквозь. Или это она выжгла себя в его мозгу, сопровождённая хорошо поставленным голосом Наполеона Соло. Ну тебе об унижениях известно больше многих. Репутация твоей матери. У матери Родена была гаптофобия. Прикосновения других людей. Физическая ласка. — Илья? На плече тревожно сжалась рука. Илья медленно повернул голову, но перед глазами всё таяло, как в лихорадке, и он не сразу смог сконцентрироваться сначала на руке, а потом и на обеспокоенном лице Наполеона. — Что такое, ковбой? — голос рокотал низко, хрипло, у него в горле пересохло. — Ты о чём задумался с таким звенящим напряжением? Наполеон глядел пронзительно, трезво, как будто бы в самую глубину. Илья опустил голову, посмотрел на руку на своем плече, и что-то в его взгляде или облике заставило Наполеона её молча убрать. — С каким напряжением? Наполеон косился на его руки. Подозревал неладное, ожидал от Ильи приступа. Илья поднял на него спокойные глаза. Звенящим напряжением. В его ушах именно звенело. Как Наполеон смог так точно определить его состояние? Но Илья уже взял себя под узду. — Ты с чего вошёл в режим убийства? — тихо спросил Наполеон и незаметно окинул зал взглядом. — Я в порядке. Он одёрнул вниз рубашку и развернувшись направился смотреть скульптуры. Не получал физической ласки от матери. Она боялась чужих прикосновений. Наполеон нежданной занозой впился ему в плоть, и она теперь будет беспокоить и нарывать. А Наполеон посмотрел ему вслед тяжело и задумчиво. Его рука была опущена рядом с бедром, а глаза следили за Ильёй пристально. Внутри покалывало. Он двинулся к высоченному Илье, который закинул голову вверх, чтобы рассмотреть скульптуру, возвышающуюся на постаменте, и принялся рассказывать о ней в самой откровенно-поучающей манере, чтобы пробиться сквозь броню отчуждения. Илья повернул голову, посмотрел пристально, и вновь у Наполеона внутри всё опрокинулось с ног на голову. Взгляд был абсолютно, кристально открытым. По-детски честным. Так он смотрел всего единожды — когда Наполеон бросил ему через демилитаризованную зону номера «Плазы» отцовские часы. Наполеон замер на середине предложения и просто чуть было не спросил: «Илья. Ну что случилось?» Но брови Ильи уже сошлись на переносице, он снова посмотрел на «Бронзовый век» на постаменте и поинтересовался: — И что истеблишмент? Они стояли подле поджарого французского солдата, выполненного в зелёной бронзе и столь мастерски атлетичного, что французское высшее общество обвинило мастера в любительстве — слепок с фигуры натурщика это не искусство. — Родена защитила творческая элита, — продолжил Наполеон, обходя обнажённого солдата вокруг, и Илья пошёл за ним. Глаза то внимательно следили за ним, рассказывающим Наполеоном, то изучали скульптуру. Наполеон чувствовал эти тонкие, изящно-хрупкие нити своей власти и не тянул за них сильно. — Многие деятели искусства выказали ему свою поддержку, и через два года скульптура была отлита в бронзе и отправлена на Салон ещё раз. Взгляни на эти глубоко эмоциональные жесты. В творчестве Родена сильно прослеживается влияние Микеланджело. Илья оставался тихим, собранным и глубоко тревожным. Если бы Микеланджело или Роден творили с него, они бы выразили его чувства в этих сильных эмоциональных руках. В его упрямо сжатой челюсти. Прямых напряжённых бровях. Беспокойно ссутуленной спине. Илья, казалось, хотел стать ниже ростом. Глаза его больше не смотрели честно. Он был строгим, пристально-внимательным и выглядел очень молодо. — «Граждане Кале», Илья, — сказал он, подведя его к той работе, которую желал показать Илье сильнее всего. Они остановились подле плеяды французских героев 14-го века, возглавляемой Эсташем де Сен-Пьером, самым богатым человеком осаждённого Кале. Скульптурная композиция была сильная. Наполеон мог и не рассказывать её содержание, чтобы она впечатляла. Измученные люди в исподних платьях, тонкие шеи, окольцованные виселичными верёвками; отчаяние, смирение и обречённость на тёмных лицах. Скульптура не имела постамента, и герои стояли на одном уровне со зрителем, делая его одним из тех, кто готов умереть во спасение — гениальное решение. — Осада длилась год, и, когда город больше не мог её держать и сдался, английский король потребовал выдать ему шестерых самых знатных и богатых граждан, — говорил Наполеон, сам внимательно рассматривая работу. — Взгляни, какие разные у них лица. Каждое выражает свой характер, возраст, — он покосился на Илью: тот стоял прямо, на лице замерло выражение тяжёлого сопереживания. — Городу не пришлось выбирать. Шестеро знатных граждан сами вышли на смерть, чтобы спасти всех остальных. И беременная супруга завоевателя под впечатлением этой жертвы вымолила для них помилование. Никто из них не был казнён в тот день. Рядом с ними замерла молодая пара, тоже внимательно слушавшая Наполеона, и он им улыбнулся. — И первым среди вышедших на казнь был Эсташ де Сен-Пьер. Идея создания этой скульптуры долго не находила своего воплощения в камне, но после поражения Франции во Франко-прусской войне в 1880-е годы мэр Кале собрал средства и направил заказ на её создание Родену. Можно быть побеждённым, но не сломленным, Илья, — говорил он, и Илья смотрел на него молча и впитывал каждое слово, нисколько не ворча, что Наполеон ведёт себя невыносимо. — Однако собранных денег было недостаточно, и заказ сузили до увековечивания одного лишь Эсташа. Но Роден ответил, если мне не изменяет память: «Шестеро граждан вышли на смерть. Как я могу изобразить лишь одного из них?» Илья обошёл композицию кругом, ещё раз рассмотрев каждого персонажа отдельно в молчаливой вдумчивости, и вернулся к Наполеону. Встал рядом и поднял глаза на него. — Ты хочешь уйти? — Что? — Илья удивился. — Нет. С чего ты взял? Наполеон покачал головой и улыбнулся. — Тогда давай взглянем на отношения Родена и Камиллы Клодель. Наполеон направился к стене, где располагалась информация следующей темы. Илья был сложным, завораживал и возбуждал его. И разобраться в нём, проложить карту, изучить Наполеон желал жадно. *** Они получили свою верхнюю одежду и отошли в сторону, потому что гардероб заполнила шумная группа школьников во главе с непреклонной учительницей. — Давай попрощаемся с Риччи, — предложил Наполеон, поманив его вглубь служебного коридора. Внешне аскетичное здание внутри перетекало в старое, надёжное хранилище. Стены из тёмного кирпича начинали нависать сводами, и Илья засомневался, что пройдёт под ними, но оказалось, что пол исчезает под ногами лестницей. Он выразительно взглянул на Наполеона, и тот подмигнул ему. Когда они только познакомились, сложно было представить, как же этот невыносимый, безответственный франт вообще живёт. Казалось, что он просто не существует, когда Илья его не видит. Не может существовать всем тем, что о себе рассказывает. Теперь они оба жили в Нью-Йорке, и его рассказы обретали плоть. Ну, а если Илья и думал о Наполеоне в чём-то хуже, чем тот был на самом деле, так Наполеон сам в этом виноват. Он шёл рядом с Ильёй молчаливый. Руки запустил в карманы голубых брюк, брови нахмурил, взгляд стремился куда-то вниз и в сторону. Наполеон был тонким психологом, и Илья понимал — лишь вопрос времени, когда он задаст ему вопрос, на который совсем не хотелось отвечать. Из хранилища потянуло прохладным воздухом. Здесь стояла непроницаемая подземная тишина. Илья с интересом вглядывался в глубь мягко освещённых коридоров, припоминая историю про затопленную шахту. Они остановились. Наполеон спросил, который час (не стал сам бесцеремонно трогать его руку, хотя частенько именно так и поступал). Риччи должна была найтись где-то здесь, но, по всей видимости, ещё была занята. — Ну что, мой русский друг, — сказал Наполеон, замерев в закутке, образованном поворотом и сводом старого здания. Свободные волосы, голубые брюки, рубашка без жилета — он казался расслабленным и доступным. — Теперь предлагаю зайти в бар. — Я не пью без повода, ты же знаешь, — строго ответил Илья, прямой и величественный. Потолок почти лежал у него на голове. Великан по росту и сердцу. Кажется, именно великаном Камилла Клодель звала возлюбленного до безумия Родена. Наполеон смотрел на Илью, и его сердце билось быстро. Сумеречные тени играли на лице. Чёрная рубашка поглощала свет, как космическая сингулярность, подчеркивала великолепное тело, перекатывалась по нему и смыкалась под ремнём на его бёдрах. Взгляд Наполеона проследовал по этому ремню. А рукава Ильи были опущены вниз, до самых кистей рук, хотя, когда они выходили из дома, Илья их подкатывал. Он весь клокотал от сильных эмоций и хорошо, но недостаточно хорошо, их прятал. Илья чувствовал себя вытащенным на свет, уязвимым, а оттого накалённым. Наполеон смотрел на него, и нечто сильное и огромное в нём не могло отделить самое себя от Ильи и хотело полностью слиться с ним в одно целое, чтобы помочь ему. Он ощущал, как азартно пульс застучал в собственных венах. — Как тебе такой повод? И в следующее мгновение Наполеон Илью уже целовал. Всё в нём заполнилось восторгом и глубиной красоты Ильи в этот момент. Его рука жёстко сжимала шею Ильи, наклоняла к себе, до уровня своего роста, не давала воли сопротивляться. Наполеон всегда брал то, что хотел. Губы навстречу приоткрылись удивлённо. Воздух разом кончился в лёгких, а кожа покрылась мурашками. В Наполеоне взыграл инстинкт, какой-то магнетизм одного животного по отношению к другому. — Зачем ты это сделал? Руки Ильи деревянно замерли вдоль тела, а ладони сжались в кулаки. Смотрел он сверху тяжело и ошеломлённо. Влажные, но ещё не припухшие губы дрогнули. Наполеон пьяно взглянул на них из-под ресниц и улыбнулся ему виновато. Собственное тело казалось ватным. — Синдром Стендаля[1], — нашёлся он. Господи, он не собирался целовать Илью. Он сам вышел у себя из-под контроля, сам не понял, как это случилось. Как вообще в голову пришла такая мысль. Но мысли как раз и не было. Его губы поцеловали Илью без разрешения мозга. Но с Ильёй так нельзя. Эмоции внутри рябили. Азарт плескался через край, страха не было. Только огромное осознание собственного безумства. — Ты ненормальный, — зло прохрипел Илья. Его глаза горели огнём, как синие звезды. — Тебе лишь бы всё свести к одному! Мир сжался до одних его злых глаз. Раскалённых таким жаром чувства, что они могли сжечь стену за спиной Наполеона и всю улицу вокруг, но он бы всё равно остался стоять на месте из дикого противоборства этой силе. Вспомнились слова Габи про пружину, которая должна непременно выстрелить, и он подумал: «Сейчас». Наполеон улыбнулся в ответ искренне, глядя на взбешённого Илью перед собой с радостью. — Не могу объяснить, зачем поцеловал тебя, но мне определённо нравится, как ты говоришь: всё. Наполеон улыбался, так блаженно и глупо, что тяжело дышавший Илья не знал, как его оттолкнуть. Он покосился на руки Ильи, настороженный. Как будто они были главной мерой его состояния! Внутри Илью уже трясло, он закипал, всё в нём бурлило и пенилось, как Атлантика у набережной Малекон. Наполеон, распятый у этой стены своими собственными чувствами, отчётливо понимал, в какой раздрай вошёл Илья. Зрачки его сжались, взгляд врезался остро, челюсти были стиснуты, крылья носа трепетали. Он готов был убить Наполеона на месте, сию секунду, без оглашения приговора. И всё-таки не трогал. Поэтому Наполеон закрыл глаза и снова подался вперёд, жёстко наклонил к себе стальную, задрожавшую в сопротивлении шею, но всё же сломил протест, поцеловал снова, впиваясь губами жадно, просовывая язык, и застонал. Он целовал Илью совсем не так, как целовал своих женщин. Не было в этом поцелуе никакой власти, самоуверенности, покровительства — о нет. Он просил, и сердце, казалось, проломит рёбра, а грудь разорвёт от жара. — Илья, — позвал он упавшим голосом. Рука сжалась на его боку. Смяла в кулак рубашку, вылепила пальцами рёбра. Илья под его губами рычал, и этот рокот прошёлся в ответ по его губам, горлу, груди и отозвался прямо в члене. Илья схватил его за плечо и так сильно вжал в стену, что болью пронзило не только рану, но волной отдало по всему телу, только Наполеон не воспротивился. Напор Ильи был подобен сходу лавины, камнепаду, и целовал он так же — неумолимо, как стихийное бедствие. Он втиснул Наполеона в стену под сводчатым потолком и навалился собственным весом, языком раздвигая его губы, а рукой сжав горло. Возможно, он хотел его придушить. И, возможно, Наполеон не стал бы возражать против такой смерти. Разве что впереди их могло ждать большее, и он выговорил: — Тихо, тихо, мой комми, — как умел, когда Илье нужен был контроль. Когда Илья терял его сам и Наполеон подхватывал. Илья под руками трепетал от злости, от ярости, от эмоций, которые словно входили в Наполеона через кожу его ладоней, перекипали в нём и выходили через губы страстью, замыкая петлю. Целовались они так же, как делали и всё остальное: соревнуясь на пределе возможностей. Словно один из них был зверем, который встретил другого, такого же сильного зверя. *** Илью пошатывало. Эмоции в нём бурлили так, что он плохо отдавал себе отчёт в том, где они находятся. Галерея казалась ненастоящей, далёкой и неважной. Он словно попал в дежа вю, и оно всё тянулось и тянулось. Или напротив — он когда-то слышал, что существует и ощущение, противоположное дежа вю. Всё, что он чувствовал сейчас, он уже когда-то переживал и даже не раз, но теперь одни только его чувства так ярко искрили в мире, что всё остальное — краски, запахи, звуки, размеры и их ощущения — померкло. Даже Наполеон рядом казался отдалённым, был ему лишь поводырём. Потому что Илья не видел, куда шёл и, более того, не помнил, что важно это знать. Кончики его пальцев начало покалывать, и он посмотрел на них растерянно. Они казались чужими. Он хорошо видел свои собственные, знакомые руки, привычные, большие, мосластые, но они казались намного меньше или намного больше своего истинного размера — сказать было сложно. Он попрощался с Риччи, которую они всё-таки нашли. Просто кивнул ей с потерянным видом. Видел перед собой не личность, а какую-то совокупность внешних факторов: волосы, губы, браслет на тонком запястье. Кондиционированный воздух в вестибюле он ощутил не холодом, а далёким ознобом. Словно не сам прожил этот момент, а смотрел на картину или прочитал о нём в книге. Наполеон наблюдал за ним искоса и немного тревожился его молчанием. Глаза Ильи бегали по окружающей обстановке слишком бессвязно, а иногда надолго задерживались на каких-то деталях. В голове Наполеона стояла собственная фраза: «Как тебе такой повод?». Неужели он поцеловал Илью исключительно ради момента? Безумие, но он мог. Они зашли в уборную — проверить перевязь. — А как кивал моему врачу... — улыбался Наполеон, застёгивая на себе рубашку. — Как уверял, что проследит за тем, чтобы я вёл себя разумно. — Разумность и ты — вещи несовместимые, — рвано ответил ему Илья, и мир снова наполнился звуками, красками и запахами. В раковину била вода, свет ярко отражался от белоснежных поверхностей туалетной комнаты, пахло моющими средствами и сквозь них Наполеоном. Илья посмотрел на его конфетно-голубой костюм и забрал из рук пиджак, чтобы помочь одеться. — И не стыдно даже, — фыркнул Наполеон. — Stydno, kogda vidno. В уборную вошёл мужчина, и они предпочли молча из неё ретироваться. Наполеон мимоходом поправлял волосы, словно вспомнив вдруг, как они выглядят, и теперь уже Илья на него косился. Вопросов был целый рой, но он мерк перед осознанием того, что он целовал Наполеона в ответ. Над Нью-Йорком разразился дождь. Грозовое небо раскинулось во всю ширь, и воздух напитался тяжестью. Илья поднял голову и твёрдо сказал: — Стой здесь. Я поймаю машину. На крыльце незадачливого толпились люди, стараясь укрыться под навесом козырька, и Илья велел ему остаться с ними, а сам уверенно вышел под дождь, направившись к дороге. Заботливый, но не слишком-то сообразительный. Через полминуты Наполеон уже раскрыл над его головой большой галерейный зонт. Блеск его растерянно открытых глаз пригвоздил Наполеона к месту. Температура на улице упала градусов до десяти, стоял осенний дождливый холод, а его изнутри колотило таким жаром, что на ручке зонта остался влажный след от горячей ладони. Шофёру Илья назвал его адрес — вот так дождь легко снял все условности. Поездка в тёплом такси оказалась истинным удовольствием. Между ними искрило. И оба знали, что второй это тоже чувствует. Большие ладони Наполеона спокойно лежали на коленях и зачаровывали взгляд перстнем на мизинце. Янус, как о многом говорило уже одно то, что он выбрал его своим вечным спутником. Наполеон смотрел в окно на несущийся мимо Нью-Йорк и думал, что иначе быть не могло. Всё сложилось закономерно. Они торопливо преодолели расстояние от машины до дома, поднялись по мокрой лестнице и юркнули в искристо-тёплый подъезд. В лифте Наполеон стал поглядывать на Илью, словно мальчишка, но тот оказался непроницаем. Он глядел в одну точку, словно задумчивый Геракл в бронзе. По коридору он шёл впереди, будто бы сам вёл Наполеона до своей квартиры. Прямой и высокий. Атомным ледоколом «Ленин» продвигался к цели, и его тень плавно скользила следом. Отчего он закрылся? В Наполеоне возбуждение перекипало в бешеный соревновательный азарт. Мелькнула соседка. Она рассеянно глядела в пол, явно размышляя о своих студенческих проблемах, и едва удостоила их кивком. Но Илья так зыркнул на внезапную встречную, что она споткнулась. «Истинный русский разведчик, — подумал Наполеон, — чинит препятствия американским гражданам одним взглядом». — Тише, Венди, — он поймал девушку за розовый пухлый локоток и улыбнулся. Наполеон предвкушал. И неважно что: битву или триумфальное шествие по завоёванной территории. Тяжёлый взгляд Ильи возбуждал в Наполеоне его неподвластное здравому рассудку, воровское начало. Хотелось сказать: «Я украду тебя для себя, как все те произведения искусства, которые ты видел у меня дома». — Ну что, Илья, зайдешь на кофе? Илья поглядел на него мгновение молча и усмехнулся. В квартире он замер, отяжелевший — как будто и правда обратился в каменную статую. Совсем не изящную, несмотря на пропорции, а массивную, громоздкую. Не греческий атлет или бог, а мифическое порождение хаоса, полузверь. Наполеон повернулся, посмотрел ему в глаза. И в следующее мгновение его с пудовой силой впечатали затылком в дверь. Желудок совершил кульбит, и на секунду даже подумалось, что Илья пришёл в движение для смертельного удара. Но его действие оказалось по существу таким же неотвратимым. Он Наполеона целовал, раздвигая его губы языком, впившись в него руками, вплавившись телом. Понимали оба: назад дороги нет. — Всегда было интересно, какова твоя сила в этом русле, — хрипло улыбнулся Наполеон, когда Илья приник губами к его шее. Удовольствие волнами бродило по телу, замыкало мозг и разрядом жадного возбуждения отдавало в пах. — Всегда знал, что ты всех людей оцениваешь прежде всего с точки зрения секса. Руки Ильи пробрались под его рубашку, холодом прикоснулись к распалённой коже. Он лапал его и вжимался собственным пахом, тёрся об него и целовал шею, выкладывая на ней Транссибирский шёлковый путь из засосов. Наполеон застонал. Он плыл в чужом вожделении, даря в ответ своё. Но все же отвечал: — Не вижу в этом ничего плохого, Илья. Так я чаще нахожу в людях что-то особенное, чем многие другие. Илья окинул взглядом квартиру, подумал, что вот он — идеальный момент, чтобы записать всё это на плёнку и использовать для шантажа. И всё равно продолжил Наполеона целовать. Его эмоции были так противоречивы и тесно переплетены, что для проложения маршрута сквозь них понадобился бы мудрый проводник. То, что Наполеон принимал за злость, было возбуждением. То, что ему привиделось стыдливостью, оказалось с трудом сдерживаемым желанием. Жар исходил от него мощной аурой, пленял тело и размывал мир в одной простой жажде — секса. Им помешал бинт. Рука Ильи наткнулась на препону, и он, отрезвлённый, отстранился и распахнул глаза. Чёрные зрачки, ледяные океаны. Наполеон беспечно и пьяно потянулся к нему за прерванным поцелуем, но губы остались безучастными, сомкнутыми. Руки на рёбрах шелохнулись и выскользнули из-под рубашки. Опустились, как не касавшиеся только что вовсе. — Прости, — сказал Илья не своим голосом и сделал шаг назад. — Тебе абсолютно не за что извиняться. Пах натягивался, сердце колотилось, а в крови разгорались адреналин и злое желание. Хищник в Наполеоне негодовал. Илья же стоял как вкопанный. Смотрел немигающе, и даже краска с лица начала сползать. Остолбенел, понял Наполеон. Брюки ему тесны, а он остолбенел — силища в нём бешеная, и он боится навредить. Наполеон поднял его руку и положил её под воротник своей рубашки. Туда, где между створок ткани бешено бился пульс. — Расстегни. — Ковбой, — запротестовал Илья. Рука дрогнула, но Наполеон, предвидя сопротивление, всё ещё удерживал. — Расстегни. — Ты потом будешь Уэйверли объяснять, отчего швы разошлись? — Я большой мальчик, самостоятельно принимаю решения. — Это решение принимают двое. Нашла коса на камень. Наполеон расстегнул рубашку сам. Илья всё так же непроницаемо обвёл взглядом бинты и посмотрел ему в глаза. Член Наполеона в брюках дёрнулся от одной мысли, что он Илью сейчас разденет. Что Илья будет не просто обнажён перед ним, как это случалось в их совместной рабочей жизни, а что это он, Наполеон, его обнажит. Как сам Илья сегодня одевал его на выставку, так он снимет с него слой за слоем всю одежду до последней детали. Картина возникла соблазнительная донельзя. Наполеон выскользнул из пиджака и провёл ладонью по своему животу, до самых рёбер. — До сюда, Илья, — сказал он, спокойно глядя в глаза. — И отсюда. Он переместил руку выше, над бинтом, почти на самое плечо. Илья смотрел затравленным зверем, недоверчивым и жаждущим. — Неужели я кажусь тебе таким слабым? — закокетничал Наполеон. — Скорее глупым, — отрезал Илья. Его голос рокотал низко, и Наполеона наизнанку выкручивало похотью. Он улыбнулся, и Илье показалось, что именно так должен был улыбаться Змей-искуситель, соблазняя Еву яблоком в Эдеме. Илья клокотал от нестерпимой жажды, стояло у него намертво. Наполеон ответил: — А мне кажется, сегодня у меня идеи одна лучше другой. И, нежно и властно вплетя руку Илье в волосы на затылке, снова поцеловал его, смело и глубоко проталкивая в рот ловкий язык. Руки Ильи преодолели все кордоны без согласия с мозгом — тот был не в состоянии. Мгновение — и одежды на Наполеоне почти не осталось, а Илья уже сам оплетал ладонью его голову, поддерживал затылок, большими пальцами гладил щёки, впитывал руками с той же самоотдачей, что и губами. Грозная машина КГБ оказалась нежным любовником. Наполеон с тихим рокотом, вибрацией отозвавшимся во всём теле Ильи, толкнул его назад, заставляя пройти в комнату. Он укусил Илью за губу, и тот поморщился и тихо зашипел, глядя с угрозой, но не оторвал от него рук и на долю секунды. Они пятились и целовались, врезались в мебель и облюбовали стену, пока не добрались до спальни. Наполеон будет вновь и вновь вспоминать этот терренкур поцелуев, блуждая по квартире потом, без Ильи. — Великан, — с удовольствием прошептал он, отвлекая Илью, снова наклоняя его голову вниз к своим губам. Илья ответил и на поцелуй, и на слова: — Bogatyr’, — на лице проступало самодовольство: он явно собирался продемонстрировать свою удаль на примере. — Не сомневаюсь. Наполеон сам толкнул Илью, пока тот не выкинул что-нибудь несусветное. Илья запнулся в собственных ногах и повалился на кровать. Наполеон замер перед ним, давая себе всего мгновение, чтобы насладиться маленькой победой. Илья Курякин, полуголый, распалённо-возбуждённый лежал на его китайских простынях, и лишь его брюки, уже расстёгнутые, почти ничего не скрывающие, темнели контрастом. Ещё утром он не мог и представить, чем закончится вечер, а теперь хотел Илью нестерпимо. — Ты — мечта скульптора, Илья, — низко прорычал он, склоняясь над ним и глядя вниз, вдоль сильного тела. — Экстаз, воплощённый в человеке. Каждый мускул перетекает в другой с поистине эллинским изяществом. Глаза Ильи смотрели пронизывающе и пряно. У Наполеона кожа иголками шла от этого взгляда. Его скручивало от желания. — Чего это эллинским? Сделано в СССР! — ответил Илья и потащил его на себя. Складки простыни лежали вокруг снежными шапками, ладонь ласкала член Наполеона, глаза заволокло, а запах, сильный, стойкий, бешено наполнявший всю комнату, возбуждал. Щёки Ильи горели страстными, почти алыми пятнами, россыпью сбегающими вниз, чтобы вновь собраться на шее. Наполеон окатил взглядом желанное тело, посмотрел на толстый, прижатый к животу член и застонал. Пальцы ног поджимались, так ему хотелось взять своё. Но перепалка была настолько в их духе, что место ей нашлось даже в постели. — Ты ранен, — говорил Ильи. — Вот именно, большевик, — парировал Наполеон. — Поэтому будет неразумно, если ты заставишь меня принимать свой вес. — Не умничай. — Уверен, врачи Уэйверли хорошо поработали. — Не имею желания проверять. — Я не для того с тебя штаны снимал, чтобы ты не имел желания… — Замолчи. Илья определённо знал, что нужно делать с руками, и слова превратились сначала в негодующие, а после и полные удовольствия стоны. Илья смотрел с восхищением, а Наполеон любил, когда им восхищались. — Иллиа, — застонал он со ставшим внезапно обольстительным акцентом и присоединился к его руке своей. Наполеон потянулся вниз, попытался склониться, придавить его собой, но заволокло не удовольствием — болью. Рана не дала и немного согнуться, он поморщился и зашипел. Илья воспользовался его слабостью, и он оказался на лопатках. Глаза Ильи засверкали льдисто, и казалось, словно цвет вытаял из них. Они вновь стали кристальными, холодно-серыми, зрачки сжались, взгляд сосредоточился угрожающе. Секса в жизни Наполеона было предостаточно, но мало с кем из партнёров он случался по-настоящему бурным. — Позволь подсказать, что нужно делать дальше, Илья, — проворковал Наполеон и лизнул его ушную раковину. Илья втянул воздух и едва слышно застонал. Его кожа была покрыта панцирем мурашек, а вновь потемневшие глаза задёрнуло пеленой удовольствия. Но зацелованные губы заострились улыбкой: — Спасибо, ковбой, я в курсе. Илья даже не прижал над головой его запястья, как непременно сделал бы сам Наполеон, только посмотрел насмешливо из-под медных ресниц, а Наполеон не нашёлся с ответом. Потому поцеловал вздёрнутый уголок губ, пытаясь скрыть своё ошеломление. Попытка провалилась. — Прости, но я не девственница, — сказал Илья, наслаждаясь таким редким огорошенным выражением на его лице. Посиневшие глаза Наполеона смотрели пристально, а выразительные брови сошлись на лбу. Илье стало не только смешно — он наполнился уверенностью, несомненно перетекавшей в него из растерянности Наполеона. Он никак не мог себе представить, что не будет у него, Ильи, первым мужчиной? Илья его поцеловал, сминая большой ладонью кудри на его затылке. — Чёрт, а я думал пополнить свой список опороченных советских дев, — привычно парировал Наполеон. Он смотрел на это мужественное лицо, белые резцы за красными от поцелуев губами, ресницы и лукаво светящиеся глаза — и не видел здесь ни одного повода для улыбки. Наполеон вовсе не считал, будто у Ильи не было прошлого… Было, и ещё какое. Просто обычно он представлял себе репрессированного отца, беспризорное детство и болезненную заботу о матери. Но не прошлое в любовном плане. — Как ты, оказывается, скулами водишь, когда ревнуешь, — сказал Илья, не отводя от него глаз. — Что скулы, — Наполеон повёл рукой по его бедру, — я виртуозно управляюсь с каждой мышцей своего тела. — Это ты сейчас член мышцей обозвал? Илья нависал над ним и с трудом сдерживал хохот. — Ты у меня дома, Илья, — резонно заметил Наполеон. — В моей постели. — Это верно, — Илья склонился над его лицом, но вместо того, чтобы поцеловать припухшие губы, произнёс в них. — Так что подскажи, где смазка хранится. Наполеон сказал: в тумбочке. — Часто пользуешься? И пока Илья потянулся через кровать, он нашарил на второй тумбочке свой дорожный несессер и швырнул его в сторону. Посыпались с комода шпионские штучки, разлетелись письма, опрокинулся флакон духов, грохот вышел знатный. — Что это? — невинно поинтересовался Наполеон. Илья тут же вскинулся, поднявшись на колени, и взглянул через плечо, как Кинг-Конг на Манхэттен со шпиля Эмпайр-стейт-билдинг, а он ловко юркнул и уложил Илью на спину. — Вот бестия... Наполеон сверкнул глазами и поднял его ногу, заставляя согнуть и упереть ступнёй в постель. — Вторжение греков в Трою, — широко улыбаясь, выдал он и сам метнулся за смазкой. Словно воздавая дань его хитрости, Илья не стал сопротивляться, и рука Наполеона вскоре заскользила по его ноге, большим пальцем прокладывая себе путь к самому сокровенному. Илья сцапал его за голову и притянул, раздвигая рот и проталкивая в него язык. Целовал он грубо и властно, но ноги развёл, как мосты Ленинграда. Наполеон наслаждался захмелевшим выражением на курякинском лице, но целовать перестал. С улыбкой ушёл юрким ртом на его горло. Втянул, засосал, зализал, поцеловал Адамово яблоко и, спустившись, накрыл ловушкой губ сосок. Рука Наполеона одновременно ласкала его мошонку. Илья застонал, и по его телу разлилась волна дрожи. Он завёл руку Наполеону на шею и с наслаждением сжал её. — Tvoyu mat’, — жарко выдохнул он, разводя колени шире. — Оставь мою маму, — ухмыльнулся Наполеон. — Она чудесная женщина. — Чтоб тебя, Соло… Наполеон с улыбкой вытянулся, лизнул его губы, оказался втянут в глубокий поцелуй, а потом нырнул вниз. — К-ковбой, — застонал Илья, у которого сердце рухнуло от предвкушения, от понимания того, что сейчас будет. Его словно затащили на самый верх американских — русских, как называли их здесь, — горок, и он вот-вот должен был стремительно сорваться вниз. Наполеон Соло собирался взять у него за щёку. Наполеон прошёлся щекотными поцелуями по его крепкому прессу, по поджавшемуся животу, но раньше, чем успел что-то сделать, почувствовал, как мужская лапища накрыла его затылок, и погрузил в жаркий рот член Ильи. А внутрь — тёплые скользкие пальцы. Илья дёрнулся от неожиданности, а губы, пошло растянутые на его стволе, дрогнули в ухмылке. — Против правил, — заявил Илья, но Наполеон двинул головой, обласкал языком его член, заглотнул молча, и на этом комментарии закончились. Начались постанывания. Сдержанные, мучительно-негромкие, но умопомрачительно пьяные. «Вот так, Курякин, — всё-таки подумал Наполеон, беззастенчиво натягиваясь горлом на его большущий ствол. — Я лучше, чем он. Лучше, чем кто-либо». Пальцами он не спешил, хотя у самого стояло накрепко. Илья изголодался по ласке — всегда владеющий собой, экономный на эмоции, на желания. Наполеон сосал с самоотдачей, может быть, не так уж любивший делать именно это, но абсолютно захваченный жаждой отправить Илью за грань. Другая рука, до этого ласкавшая мошонку Ильи, поднялась вверх, огладила бок и сжала в пальцах сосок, посылая жар по третьему пути наслаждения в теле Ильи. Сверху послышался глубокий стон. Голова Наполеона ходила туда-сюда меж раскинутых ног, а, вскинув глаза, он увидел, что Илья на него смотрит. Он ухмыльнулся ему одними глазами и снова принялся за минет. Пальцы уже пробрались глубоко, сразу три, и он стал сгибать и разводить их. Илья красноречиво застонал, скомкал простыню и позвал его по имени. Может быть, ласковое обращение Илью и бесило, но в одном Наполеон был уверен. Его самого сводило с ума это русское, неправильное, поставленное не туда ударение: На-по-ле-о’н. И Илье его старательное, мягкое Ил-лиа тоже нравилось. Он ублажал Илью ртом и трахал пальцами. Оторвался он только, когда влажный член уже запульсировал, и тогда до боли, с рыком прикусил за бедро изнутри. Потёрся сам о постель и вскинулся. — Илюша, будь так любезен, — Наполеон смотрел львом, царственным и беспрекословным. Илья прищурился, захрипел, а его тело среагировало быстрее сознания — он приподнялся, давая Наполеону прижаться, вмяться, притереться своим влажным стволом и повернуть к себе спиной. — Аккуратно, ковбой, — захрипел Илья. — Швы. Наполеон куснул его за загривок, поцеловал верхний позвонок и засмеялся хрипло. …Побелевшие кулаки, сжатые на прутьях кроватной спинки, словно ударили поддых. Сила, огромная, бешеная, звериная — и подчинилась ему. Курякин смял кованую спинку его кровати. Он мог убивать с одного удара. Мог скинуть с себя Наполеона, сказать нет. Но вместо этого отдавался ему, позволял, терпел боль и получал удовольствие. Он вбивался в Илью сзади быстро, жадно, глубоко, без особой нежности. Два метра роста и девяносто килограммов мышц — Илье не нужны были церемонии. В голове кипела, бурлила похоть, член плясал внутри него, они оба низко стонали, и, благо, тяжелая кровать Наполеона крепко стояла на ножках. — …Blyad’, — сказал Илья, когда они кончили. Он лежал лицом в койку и неудобно выгибал шею. Взмыленый, взлохмаченный Наполеон, с налипшими на лоб влажными кудрями жарко дышал ему в загривок и, в принципе, был согласен. — Я теперь не сяду, — закончил мысль Илья. — Хочу на это посмотреть, — улыбнулся Наполеон. Илья не поленился вывернуться, чтобы бросить на него убийственный взгляд. Который разбился о бессмысленную и заразительную улыбку. Любуясь ею, Илья со стоном повернулся на другой бок. Наполеон безошибочно определил, что ласковым взглядом тот смотрит на его ненавистные кудри. Но сейчас, после секса, ему было абсолютно плевать. — Ты как? — негромко спросил Илья. Его глаза мерцали в вечернем полумраке. Наполеон даже не сразу понял, о чём вопрос. — Как Наполеон, — он медленно и широко улыбнулся, переворачиваясь на спину. Мягкий член тяжело лёг на бедро. Илья тут же подобрался и нашарил на полу подушку, подложил ему под голову. Он осмотрел его перевязь и поцеловал здоровую грудь, горячо опаляя дыханием. Наполеон, глядя на него, стукнул пальцем по своим губам, и Илья вздохнул и приподнялся, оставляя на них поцелуй. — Ну так что там, — сказал Наполеон после нескольких минут нежности и кусаний. — Значит, у тебя были мужчины. Илья захрипел и едва не закатил глаза. — У нас осталось что-то из еды? Илья соскочил с кровати, вскинул руки и потянулся. Могучий стан покрывали засосы. Наполеон улыбался.