Подари мне гору с пещерой внутри

Илье почти исполнилось четырнадцать, и он наконец смог вернуться в Москву-победительницу. Глупо говорить, что к произошедшему он был не готов, ведь к неожиданностям не подготовишься. Мать поглядывала по сторонам и натягивала на лоб промокшую шляпку, словно боялась, что её кто-нибудь узнает. Миниатюрная, она легко терялась в толпе. Илья взял её за руку. — Отсюда мы ничего не увидим, — сказал он, сильно вытянувшийся за последнее время и легко глядевший поверх голов. Она только кивнула и робко проговорила: — Ничего, Илюша. На него мама не смотрела, её глаза беспокойно бегали в окнах плеч и толкучке тел. Через длинные шеренги пришедших посмотреть парад[1] москвичей виднелась славная советская бронетехника, прокатившая от полигонов страны до самого Рейхстага, а теперь гордо двигавшаяся на Красную площадь. Для них места там не хватило, и Илья с мамой стояли на Моховой вместе с сотнями других зрителей. Он хмурился, замечая, как волнуется мама, но не понимая, отчего. — Ты сегодня очень красивая, — улыбнулся он, наклонившись к её мокрым кудрям. Толпа ревела, но мама его слышала. Однако она лишь вежливо кивнула, только дрогнули губы. Как прогнать тревогу с её лица, он не знал. Дождь шёл с самого утра, и все зрители вымокли до нитки, но даже не думали расходиться. Люди, словно обезумевшие от радости носороги, наваливались на них со спины и боков, и Илье приходилось толкаться в ответ. Но едва только в рупорах раздался голос маршала Жукова, толпа смолкла. Всего лишь в нескольких сотнях метров он возвышался на трибуне над целым советским воинством. Илья очень хорошо представлял себе это зрелище: перекрытый флагами ГУМ и кнопки офицерских фуражек на блестящих булыжниках Красной Площади, с которой четыре года назад солдаты уходили на войну. То была далеко не первая армия, которую она повидала за почти восьмисотлетнюю историю Москвы. Представлял себе трибуну с правительством, Центральным Комитетом партии и Сталиным, уступившим ораторское место прославленному маршалу Красной Армии. И даже белого скакуна, на котором, по старинной традиции, непременно должен был въезжать на площадь Жуков. Толпа безмолвно выслушала речь о героическом народе, проницательном правительстве и великой победе и возликовала под выстрелы пушек. Заиграл новый гимн Советского Союза, и даже дождь ненадолго стих. — Мам, я принесу тебе журнал, пока снова не ливануло! — крикнул Илья сквозь грохот начавшегося парада. Мать обернулась и посмотрела растерянно, брови сжались на переносице, и на её лице появилось такое трагичное выражение, что он добавил, сжав худое плечо: — Я быстро. Киоск должен быть тут, рядом. — Только не потеряйся, Илюша. — Не потеряюсь. Илья улыбнулся ей ласково и выскользнул из толпы, как из пододеяльника, края сомкнулись, и только мамины глаза глядели над чьим-то плечом. «Я быстро!» — повторил он одними губами и протиснулся к торцу Националя, чтобы пробраться на узкую тупиковую улочку в корпусах МГУ и Первого меда. Всего каких-то несколько метров, а народу уже не было. Зато торжественность ощущалась чуть ли не сильнее, потому что видеть он ничего не мог, зато всё слышал. Он с восторгом оглянулся на живой поток людей и верхушки красных знамён, развёрнутых как нельзя вовремя — в затишье непогоды. Прошло восемнадцать лет, а до сих пор при мыслях об особом душистом аромате, царящем в Москве после сильного дождя, перед мысленным взором Ильи представал пустынный безымянный переулок и парад Победы, гремящий за спиной. Киоск Союзпечати он действительно нашёл недалеко, но вот журналов в нём уже не осталось. Кажется, эта гениальная идея — укрыться от падающих капель плотной обложкой — пришла в голову не ему одному. Но у тележки с мороженым ему удалось взять небольшую коробку из-под «48 копеек» у продавщицы, которая всё поглядывала в сторону улицы Горького, но не решалась отойти с рабочего места. Назад он спешил как можно быстрее. Чем серее было московское небо и фасады домов, тем ярче казались алые знамёна Кремля и аквамариновые мундиры военачальников. Дождь уже стал накрапывать снова, и Илья вскинул над головой свой трофей — коробку. На Горького тоже было полным-полно народу, поэтому он вновь нырнул в свой тайный лаз, которым они с мамой часто пользовались в той, прошлой жизни, когда гуляли возле папиной работы. Три с половиной военных года от отца у них не было даже фамилии. Но это в прошлом. Теперь они вновь вернулись домой, в столицу, и скоро мама получит новый паспорт, где в графе прописка будет гордо стоять: Москва. Илья протискивался через толпу, точно Моисей, раздвигающий море. Коробку пришлось вскинуть высоко на вытянутых руках, народ сжимался плотно. Но мамы на месте не оказалось. Илья замер удивлённо. Он оставил её здесь, прямо напротив скошенного угла «Националя», рядом с вот этой дамой в двухцветном платье. Илья потеснил первый ряд зрителей и спросил даму, но мамы словно след простыл. Хмурясь он вертелся в толпе, вызывая в ней возмущения и не обращая на них никакого внимания. Его не было всего минут десять, как она могла не дождаться? А главное, зачем? Зачем ей понадобилось уйти? Парад вовсю гремел за кремлёвской стеной, подробно сопровождаемый рассказом бессменного диктора Советского Союза о проходящих войсках и проезжающей технике. Маму Илья искал почти час. Он был обеспокоен, но, по эвакуационной привычке, старался не слишком привлекать внимание. Он спрашивал у людей, ходил по Моховой и обеим сторонам улицы Горького кругами, даже заглядывал в «Националь» и дворики других учреждений. И всё чаще со злобой поглядывал вверх по улице, на площадь Дзержинского, туда, где располагалась ненавистная Лубянка. Разом вся радость, ликование от победы и возвращения домой сошли на нет, мир из большого и родного места стал очень детализированным и опасным. Мигом вспомнилось, что жить им надо с оглядкой, что для семьи предателя Родины нигде нет места. Как легко, оказывается, было забыться. Его сердце замирало от страха, а адреналин горячил кровь. В голове засела одна только мысль: зачем, ну зачем он оставил её одну? Проигрывался только один сценарий: как они стоят рядом, и беда проходит стороной, как он закрывает её широким плечом. В горле стоял ком. А когда он маму нашёл, облегчение длилось очень недолго. Маленькая худая женщина в мокром платье, встрепанная и бледная — вот как она выглядела. Кто-то усадил её на низкий подоконник театра Ермоловой, а это почти двести метров от того, места, где они расстались, чудо, что он разглядел её в такой толпе! Ноги её неловко подкосились в сторону, туфля едва держалась на пятке. Сперва Илья даже подумал, что её сбила машина. — Мама! Что случилось?! Он бросился к ней, опускаясь на корточки и вглядываясь в белое лицо. Руки её были ледяными, а взгляд не фокусировался. Мама дышала трудно и быстро. — Сын? — грубо спросила грузная женщина, стоявшая вплотную к ним. — Где тебя черти носят? Илья покосился на неё, пытаясь согреть мамины руки. В женщине он опознал типичную скандалистку из очереди. Она стояла подбоченясь и глядела на них хмуро, как кондукторша трамвая. — Мама, ты в порядке? Что произошло? Не могли же её в самом деле узнать. Он заозирался по сторонам. Кроме женщины рядом, ими никто не интересовался. Город жил своей жизнью, люди ликовали, шёл дождь. Мама, смотревшая куда-то мимо, в дорогу, резко вскинула глаза и не отводила их несколько долгих мгновений, будто не узнавала. — Сынок… — Всё хорошо. Я здесь. Я отведу тебя домой. Ты не ударилась? — спрашивал он, надевая на неё свою куртку, а потом посмотрел на женщину требовательно. — Что с ней? Та глядела в ответ недовольно, но и с тревогой. Может, у неё и был склочный характер, но она не оставила его мать в беде, а это дорогого стоило. — Плохо ей. В толпе плохо стало. Почти обморок случился. Уводи её отсюда, мальчик. — Как ты себя чувствуешь? — отступившая было паника захватывала его снова, но даже она не шла ни в какое сравнение с невыносимым чувством беспомощности. — Я найду тебе воды. — Не уходи! — мама сжала его запястье с немыслимой для женщины в её состоянии силой. — Хорошо. Я тут. Всё хорошо. Пойдём домой. Женщина раздобыла для них воды в театре, впрочем, и усилившийся дождь помогал прояснить сознание. На ногах мама стояла довольно твёрдо, но Илья всё равно обнял её, поддерживая. До подмосковного Кунцево добираться было ещё очень и очень долго. Тот день сохранил в его памяти не только аромат московского дождя. Илья навсегда запомнил чувство страшной вины перед близким человеком — мамой! — которого он подвёл. И решил, что такого не повторится больше никогда. *** Илья смотрел на утренний город. С 86-го этажа не было слышно оглушительного воя пожарных и полицейских машин. Он давно знал, что, чем дальше ты находишься от проблем, тем менее значительными они кажутся. Только раньше он не замечал, что расстояние это можно прокладывать и в высоту. Вид с Эмпайр-стейт-билдинг отличался от вида со сталинских высоток по определению вертикаль-горизонталь: в Нью-Йорке город рос вверх, в Москве — вширь. На смотровую площадку Илья поднялся в одиночестве. Наполеон мог бы и «обидеться», сказать, что хотел отвести его туда сам. Но Илье нужно было пространство, и где, как не на самом высоком здании мира, он мог его ощутить? Восемь утра. Ноябрь. Нью-Йорк. Высочайшая рукотворная точка планеты. Мог ли одиннадцатилетний Илья из эвакуации себе такое вообразить? Он опёрся о парапет и рассматривал немыслимый футуризм, каким-то неведомым образом являвшийся не только реальностью, но уже и историей. На север с юга идут авеню, на запад с востока — стриты[2]. Где-то среди всех этих высоток была одна, в которой ещё мирно спал Наполеон. Илья вгляделся в далёкое домино домов. День был холодным, первым настолько холодным в этом месяце. Наполеон наверняка к такому не готов. Проснётся утром и будет не в настроении. На миссиях Илья иногда варил ему по утрам кофе. Наполеон почти всегда готовил для них завтраки. Потянуло холодным ветром, но он не обратил внимания. То, что они с Наполеоном наделали, было полнейшей глупостью, и она, без сомнения, могла их убить. Стало уже неважно, как давно это началось между ними, потому что сейчас было ясно одно — это неназванное понравилось обоим. Наполеон в его жизни взял уже второй Рубикон: сперва он разрушил карьеру Ильи, предложив ему вместо убийства сжечь плёнку с работой профессора Теллера, теперь — круто развернул его сексуальный вектор. Спускаясь в шикарном нью-йоркском лифте, Илья решал, принести Наполеону завтрак домой или не стоит. На взгляд Ильи, статус их отношений особо не поменялся. Показаться сентиментальным он не боялся — Илья был достаточно уверен в себе. Не забывая, однако, что в досье Наполеона есть строчка «профессиональный соблазнитель», он направился в кофейню возле его дома. Илья уже сделал свой выбор вчера. Он был разведчиком, и трезвость ума не подводила его даже в самые оглушительные моменты. — Тирамису? — предложила девушка в кофейне. — У вас такой красивый акцент. Лондон? «Перестарался», — подумал он. — Уэльс, — улыбнулся Илья, бросив пару монет в баночку для чаевых с надписью «На Гавайи». — В Нью-Йорке всегда такая хорошая осень? — Хорошая? — девушка рассмеялась. — Что же в ней хорошего? Холодно, как в Советском Союзе. Илья купил ковбою большой кофе и ассорти из пирожных. Наполеону нравились эклеры с шоколадом, орехи, карамель и всё вот такое — сладкое. Но донести завтрак до его квартиры было не суждено. Вездесущий канал «Ди» в пачке сигарет, в узких кругах также известной как спутниковый коммуникатор А.Н.К.Л., ожил голосом связистки. Уэйверли вернулся из Лондона, и их вызывали в штаб. В срочном порядке. *** В штабе царила атмосфера контролируемой гонки, как и всегда. Звонко отстукивая каблучками, секретарши бегали с бумагами, папками, иногда целыми кейсами и быстро расхватали пирожные Наполеона. Тот опаздывал. Или это Илья пришёл слишком рано. — Курякин, — хмыкнул Уэйверли, помятый, несмотря на утренний час. Очевидно, у него была бессонная ночь. Сара принесла ему новую сорочку, но он едва удостоил секретаршу вниманием — редкое явление для их британского джентльмена. — Хорошо, Курякин, дождёмся ваших напарников. — Мистер Уэйверли, отдохните, я принесу вам поесть… — суетилась Сара. Все дела в их профессии были срочными, так что ничего странного, что их сорвали из отпуска. Напарников он отправился дожидаться в кафетерии. Всегда полный народу, он гудел и сегодня. В штабе работало больше сотни сотрудников: семь отделов здесь и финансы — в соседнем здании. Лишь агенты мелькали, как фонарики в ночной засаде. Про бассейн Наполеон, конечно, шутил, однако масштаб агентства поражал. Спонсировали его восемь стран, включая СССР. Воплощённая мечта о потерянном Вавилоне. Казалось бы, вершина карьеры, куда стремиться дальше? Истинная борьба с мировым злом, а чтобы жизнь мёдом не казалась, и ложка дёгтя тут же — работа вдали от дома. В 63-м году Ю.С.С. Энтерпрайз ещё не прилетел на орбиту американского телевидения, а уже можно было почувствовать себя на борту звездолёта Объединённой Федерации Планет. По нему в обе стороны сновали люди. Персонал Илье уже примелькался. Агенты друг другу были знакомы лишь по позывным. Фредерика из отдела дешифровки везла канцелярскую тележку, и перестук её каблучков терялся в общем гомоне хорошо отлаженной человеческой машины. Илья поймал себя на мысли, что этот перевалочный лагерь при восхождении на вершину его карьеры ему нравится. Габи нашла его через полчаса. — Господи, вот ты где! — она заглянула в кафетерий и сразу направилась к нему. — У тебя есть зажигалка? Илья моргнул. — Когда это ты начала курить? Габи фыркнула и увела его в пересечение бесконечных коридоров, через мгновение они уже были далеко от кафетерия. Как в одном важном департаменте в Москве: шёл-шёл по второму этажу, никуда не сворачивал и раз — ты уже на четвёртом. Они поднялись на крышу где-то над кабинетом Уэйверли — вид был такой же. Илья хмыкнул: ну просто экскурсия по крышам Нью-Йорка. — В чём дело? — Да я и сама не знаю. Он попросил разыскать тебя и зажигалку. На краю небоскрёба, скучающе глядя в туманную нью-йоркскую даль, стоял Наполеон, и сердце Ильи пропустило удар. Наполеон обернулся и посмотрел на них, зябкий в своём стиляжном костюме, без пальто. Он смотрел серьезно и сосредоточенно. Острые скулы, волевой подбородок. Только губы печально вздрогнули, когда он увидел Илью: — Угроза. Глаза его рассматривали Илью жадно. Они с Габи подошли, она хмуро обнимала себя руками, все трое выбрались на крышу без верхней одежды. — Ковбой. Можно было ни о чём не спрашивать, всё читалось в глазах. Он рад. Ни о чём не жалеет. Захотелось сказать сразу многое. Например, что он совсем дурак — голым в ноябре ходить. Но вид у ковбоя оставался собранным и натянутым. — Что случилось? — спросил Илья. — Уэйверли не смог нас ждать. Уже вылетел отсюда, как ястреб. Для нас оставил это. Глядя в глаза, Наполеон протянул ему сложенный пополам листок со вскрытой печатью А.Н.К.Л. В коротком послании, написанном лично рукой Уэйверли, было всего четыре слова, но они били поддых, как Мохаммед Али. Сеть в Берлине уничтожена. Наполеон наблюдал, как окаменел взгляд Ильи. Как брови заложили тугую складку. Илья отлично умел скрывать свои чувства, но от него он их не прятал. Он поднял глаза на напарника, заходил желваками. Значит убиты все. Что ещё здесь было добавить? Наполеон кивнул, и Илья отдал записку Габи. — О боже, — она закрыла рот ладонью. — Полагаю, это также означает, что провалено сразу множество операций и, вероятно, раскрыты каналы. Сейчас атмосфера в А.Н.К.Л. накалится до предела. Судорожно соображая, Габи отошла от них к антеннам связи, замаскированным под рекламные щиты со стороны города: пышноволосая красотка[3] с антеннами в волосах, в скафандре для выхода в открытый космос, сидела на краешке заставленного коктейлями стола и рекламировала «бесцветный русский виски», обозначенный фамилией, как человек — «Smirnoff». О чём думала Габи, было совершенно ясно: Берлин. Как Уэйверли захочет использовать здесь её? — Всё в порядке, Габи, — сказал Наполеон, глядя с тревожной нежностью. — Ты с нами. Он не вернёт тебя за стену. Она только махнула рукой. Илья смотрел на неё через плечо невыносимо раненым взглядом. Наполеон чувствовал себя отцом небольшого семейства. — Для тебя ещё одна записка, Илья, — вздохнул он. По правде говоря, Наполеон сгорал от любопытства. Он отдал Илье ещё один листок, не запечатанный, но сложенный вчетверо. В нём Уэйверли писал: «Не обижайтесь, Курякин. Дела вынуждают отменить брифинг». Илья фыркнул и скомкал её. Типично для Уэйверли. — Что там? — опасливо спросила Габи. — Извиняется, что не сказал мне, — отмахнулся Илья. — Я говорил с ним полчаса назад, он хотел дождаться вас. «Уэйверли… — подумал Наполеон. — Это просто смешно. Ему никогда не взять Илью на поводок». На что он делает ставку? Неужели на него, Наполеона? Тогда это он явно зря. Наполеона никто никогда не считал надёжным, и в этом они не ошибались. Несколько минут они молчали, раздумывая. Затем Наполеон попросил зажигалку, и они мрачно смотрели, как в импровизированной из жестянки пепельнице горит эпитафия всей берлинской резидентуре. Наполеон. Крыша. Костерок. Прошло восемь месяцев, а кажется, всё для Ильи только начиналось.