Самоизоляция

      Говорить с мозгоправами было так сложно. Это стало понятно на первых же сеансах. Несмотря на отношения пациент-врач, Дин не чувствовал себя больным или даже сумасшедшим — да и вряд ли сумасшедший чувствует себя таковым. Но он был в постоянном замешательстве. Рыться в себе очень утомительно, это он знал и раньше, но, когда пытаешься выстроить связи, это кошмар. Это не лента чека, где дан просто список вещей. Это не цепь, где каждое звено связано с предыдущим и следующим, как настоящее с прошлым и будущим. Это скорее узорчатая скатерть, где все сплетено так, что и не разглядишь, что за что цепляется.       Говорить о своих чувствах было еще сложно потому, что Дин никогда не делал этого раньше. Ему просто не хватало слов, чтобы объяснить другому человеку свои ощущения, передать размышления. Может, если б он делился своими переживаниями с Касом, все не зашло бы так далеко? Делал ли бы Дин Каса счастливым, постоянно ноя рядом и выплескивая на него все свое вонючее? Лучше ли такой исход событий, какой мы видим сейчас? Дин огляделся.       Сидя в общей комнате, он обычно осматривал присутствующих. Поначалу они его довольно сильно пугали. Они же изолированы от общества, значит, могут представлять угрозу. Так ведь? Нет. Был ли опасен Дин, когда его сюда поместили? Разве что для самого себя. А почему? Потому что ему было плохо. Значит, и окружающим плохо. А вот пытаются ли им помочь?       Винчестер пока что не чувствовал серьезных улучшений. Его способность перемещаться и разговаривать была следствием накачивания препаратами. И одна только мысль о возможной их отмене вызывала серьезные переживания. Он этого больше не вынесет. Он не вернется обратно. То состояние — пытка. Ад на земле.       Занятия-развлечения были будто специально скучными. Чтобы не провоцировать агрессию или расстройство лишний раз. Но Дин, вспомнив в очередной раз о том, что у него не было детства, решил дать шанс кубикам и конструкторам на полу. На ковре конструкция была страшно неустойчива, поэтому он переместил стройку на гладкую бетонную поверхность рядом. На его этаже практически везде лежали ковры, видимо, на случай агрессии или падений, чтобы избежать травм. Отдельно взятые ковры также удобно стирать в случае загрязнения. Дин видел один раз, как парня рвало. Сказали, что реакция на препараты. Реакция не бывает предсказуемой. Можно назвать область, но не точнее. Хорошо, что у Дина нет негативных реакций. Пока что. Может, проявится что-нибудь позже. Ну почему делание чего-то во благо имеет негативные последствия? Это же лечение? Почему, если лечишь одно, начинает болеть другое?       Конструктор был простенький и местами поломанный, но все равно прикольный. Дин получал удовольствие от того, что его мозг отвлекся. — Ты — мелководье? — сел рядом с ним неопределенного возраста дядька. В подобных местах, как это, вообще невозможно угадать кто, что и где. Все выглядят такими потрепанными… — Что? — Можно ли в тебе утонуть? Или только поплескаться играючи? — собеседник неуверенно поднял с пола кубик, опасаясь чего-то — Не думаю, что здесь много луж… — Дин огляделся и глубоко вдохнул, чтобы на выдохе расслаблено закончить ответ. — В них нечего искать, а нас внимательно обследуют. Прожекторами освещают дно. Нас, наверное, ищут в глубине. Мы утонули внутри себя.       Дядька улыбнулся. Ему определенно понравился ответ. Дин тогда подумал, что нахождение в подобном месте — это даже благодать. Огромная возможность. Он находится среди людей, которые могут его понять. Которые знают, что он чувствует. И пытаются ему помочь. Он будет стараться объяснить им. — Я не был готов к переменам внутри себя, — скажет он позже на сеансе. — Работу над собой везде хвалят, превозносят, как цель жизни, но что она подразумевает? Изменения. И, видимо, правильно сначала менять обстановку вокруг себя, а потом подстраиваться под нее. Выбросить все лишнее барахло, чтобы не копить новое. Организовать полноценное рабочее пространство дома, чтобы не отвлекаться. И так далее. Но у меня получилось так, что пространство вокруг осталось тем же, а я на него смотрел новыми глазами каждый день. Я предпринял попытки поменять и окружение, но ничего толкового из этого не вышло. Я не был готов к любым переменам внутри себя, я не думал никогда об этом. А вышло все так быстро и так много, что я не успевал знакомиться с самим собой. Я не знаю сам себя сейчас. Но всплывает наружу не самое приятное. Болезненные воспоминания, ошибки прошлого, противности. И мне тошно от этого. Я не успеваю разглядеть хорошее. Если оно вообще есть.       Многие оказались в подобных заведениях после вспышки вируса. А из-за того, что все больницы были оборудованы под заразившихся, ментально нездоровые остались в стороне. Были, оказывается, горячие линии, но до кого вообще дошла про них информация? Только до тех, кто телевизор смотрит? У таких людей, как раз-таки, наверное, проблем было меньше всего. Им комфортно сидеть у экрана. Они просто продолжили это делать и в карантин.       Но, несмотря на то, что Дин находился в закрытом заведении, куда сложно попасть, еще сложнее уйти, где не было телевизора и каких-либо других средств связи, он все равно постоянно наблюдал вокруг себя последствия мировой эпидемии.       Как шутили раньше про «Наполеонов». Было не смешно еще тогда. Что смешного может быть в том, что человек утратил собственную личность? Неужели люди настолько ненавидят себя, что стирают себя из собственной головы? Люди часто не могут быть собой среди людей, а «Наполеоны» не могут быть собой даже для себя. Если забрать у человека абсолютно все вещи, одежду, друзей…у него останется он сам. А у кого-то нет и себя.       Шутили раньше про «Наполеонов». Будто в сумасшедшем доме можно пойти и выбрать себе правителя по вкусу, деда мороза, кого-нибудь еще…потому что, видимо, много было таких людей. Болезнь была, видимо, часто встречаемая. Так теперь, после вируса, можно придумать шутку про другой тип сумасшествия. Эти люди избегали общественных мест, поэтому Дин не мог оценить их количество точно. Но многие оказались здесь, потому что потеряли от вируса родных. Кто-то уверен, что это заговор правительства с целью истребить мирное население или заговор враждебных стран, чтобы уничтожить конкретную нацию. Бред полный. А те, кто напротив утверждал все это время, что вируса не существует и это просто тактика запугивания, очевидно, не дожили до отмены карантина.       Странно, что эти люди, вообще оказались здесь. Неужели неконтактирования с другими людьми им было недостаточно? Что они такое предприняли, что их решили изолировать? Как бы трагично ни было, звучит забавно. Изолировать людей, боящихся контактировать с людьми. Катастрофа. — Ты существуешь? — спросил у него шепотом однажды рыжий парень, который иногда общался с Дином во время прогулок на свежем воздухе. Ему определенно нравилось играть с песком. Он, наверное, ощущался таким уговариваемым. Намокнуть, принять любую форму, подлететь. Совсем не с любым предметом можно так вольно обращаться.       Дину было тоскливо каждую прогулку. Что там с его собакой? Почему никаких вестей из внешнего мира? — Ты существуешь? — повторил парень свой вопрос озираясь. Он явно боялся осуждения или даже наказания. — Не знаю, — десятиминутная прогулка, а он уже валится с ног. Все в этом мире ограничено. Энергия, жизнь… — Я тут подружился с одним, классно общались, а потом выяснилось, что я его придумал! — парнишка улыбался, но не было понятно, какая это конкретно эмоция. Ему весело? Он напуган? Горд собой?       Существовал ли Кастиэль? Можно ли продумать человека так детально, чтобы чувствовать его? А Чудо? Когда Дину стало плохо? Когда ему стало одиноко настолько, что он решил, что ему кто-то нужен? Он ведь уже думал об этом раньше. — Доктор, мне нужна консультация! — Винчестер проигнорировал расписание и зашел в кабинет. — Да, конечно. Чем могу помочь? — сидящий за столом мужчина демонстративно отложил бумаги. — Как понять, что человека не существует? Что я выдумал его? — Дин сел на кресло, которое занимал обычно во время сеансов, так, что корпус был наклонен вперед и все тело елозилось от волнения. Наклон корпуса — готовность к коммуникации. — Какой интересный вопрос, — доктор пододвинул к себе блокнот и взял в руки карандаш, чтобы делать заметки, но пациент и не обратил внимания. — Обычно галлюцинации — симптом нарушения работы головного мозга. Инфекции, деменция, эпилепсия, опухоли… Ничего подобного у вас не обнаружено. Только истощение нервной системы и сбой гормонального фона. А почему такой вопрос? Кто-то привиделся? — Нет, нет… Просто воспоминания об одном человеке вызывают у меня странные ощущения. Я был счастлив рядом с ним. И он появился в моей жизни именно тогда, когда мне был нужен. И одна из причин, почему я здесь, это то, что мне хотелось избавить его от себя. А теперь, когда я на лечении, когда пью всякие таблетки горстями, его нет рядом. Мы не поддерживаем связь. И мне подумалось: «А был ли он вообще?» — Как интересно… Но я не думаю, что у вас галлюцинации. Я могу просто навести справки и выяснить, существовал ли этот человек. Чтобы вы не переживали лишний раз. Как его имя? — он демонстративно коснулся карандашом листа бумаги. — Кастиэль, — сглотнул Дин, почувствовав, как в животе что-то оборвалось. Он так давно не произносил это имя вслух. А как давно он вообще здесь находится? — Кастиэль Новак? — Да, — это было невыносимо. Даже непонятно, что разрушительнее: понять, что Кастиэль — плод воображения, существовавший только в момент необходимости, или что это реальный человек, который оставил его в сумасшедшем доме. — Можете расслабиться, это — реальный человек. — Вы знакомы? — Да, он регулярно звонит поинтересоваться, как у вас дела, не нужно ли продлить лечение… — Ясно, понятно, спасибо, я понял… — Винчестер встал и стал стремительно уходить. Ему еще не успели ничего сказать, как он уже был на другом конце коридора. Да, ему здесь пытаются помочь, да, его хотят понять. Но не сейчас.       Анализ его состояния сейчас будет «ударом милосердия». Это удар, который наносится смертельно раненому животному или вражескому солдату, которому невозможно оказать медицинскую помощь. Отец Дина увлекался охотой. Он чувствовал себя правым, убивая других. А теперь Дин чувствует себя правильно, умирая за других. И именно это загнало его в такие дебри страдания. Он уже говорил, что, если делишься своей болью с другими, боли становится только больше. Но это работает и в обратную сторону — если берешь на себя чужие страдания, их не становится в мире меньше. Но где заканчиваются страдания конкретно Дина? Какие страдания его? Они вообще есть? — Мне так часто приходится бороться с любопытством. Стою у края проезжей части. Машинам загорается зелёный, а я стою и думаю о том, какую боль мог испытать сейчас, выжил ли бы вообще, есть ли что-то после смерти, как она ощущается. И настолько сильно желание узнать ответы, что приходится искать причины не прыгать под колеса, — этот разговор, как и многие другие, вынуждает думать о Кастиэле. Он говорил что-то похожее про прыжок с крыши. Интересно, этот парень здесь из-за этого или есть еще причины? У него есть видимые шрамы. — Когда мы знаем, что час смерти близок, — продолжал он свой монолог. — Мы начинаем бояться. Но смерть — это не страшно. Нас пугает то, что после смерти. Даже если ты не веришь в адское пламя и райские сады, ты все равно боишься. Ты боишься никогда больше не услышать музыку, не почувствовать вкус любимой пищи, не увидеть родные лица… — Ты прав. Меня пугает бессилие. Незнание, что будет с теми, кто мне дорог. А нахождение здесь меня пугает именно тем, что я не контролирую ничего. Ни обстановку вокруг, ни себя самого, ни мир снаружи. Что там происходит за стенами? Что там с людьми, которых мы любим? — Дина трясло от смеси чувств — страх, негодование, бессилие… — Нет, самое страшное, что может произойти и на что мы соглашаемся добровольно, это любовь. Мы годами наблюдаем, как стареет и медленно приближается к гибели наш любимый человек, а сделать что-то с этим мы не можем. Поэтому просто тайно надеемся, что умрем раньше. — Ты прав, — кивнул Дин и поднял руку, чтобы чокнуться кружками с кефиром. — А люди преподносят любовь как подарок, как самое прекрасное из того, что может с тобой произойти. Да, жизнь будто бы пытается тебя подготовить к такому концу. Сначала умирают старые и малознакомые люди, потом уже родные и друзья. И в конце концов ты абсолютно один в деревянном ящике в холодной яме в окружении знакомых бугорков, к которым ты регулярно приносил цветы, — дедок вытирал слезы руками. — А бывает такое, что судьба плюет тебе в лицо и разом лишает всего и всех, что ты любил. И ты становишься одиноким, бездомным, а на денежную компенсацию ложишься в дурку в надежде умереть раньше, чем закончится оплаченный срок пребывания.       Винчестер время от времени сомневался в пользе общения с другими людьми здесь. Они часто только еще больше его расстраивали. Сейчас он опять чувствовал себя виноватым, что не может помочь. Он чувствовал себя виноватым за то, что не хочет продолжать разговор. И потом приходится все это по кругу прорабатывать на сеансе с врачом. Поэтому он много времени играл на гитаре. Наверное, в любой клинике есть возможность музицировать, этого он не знал. Но конкретно в этой, очевидно дорогостоящей, ему выдали гитару.       Табы или аккорды ему не выдали, поэтому поначалу он просто вспоминал уже разученные им ранее песни, но забытые из-за лежания. После он случайно разговорился с совсем юным парнишкой, который только закончил музыкальную школу. Он совсем не знал никаких песен, но зато ориентировался в нотах и мог сыграть ряд полноценных музыкальных произведений, что оказало огромное влияние на слуховое восприятие Винчестера. Он попросил научить его нескольким конкретным мелодиям, а после им по просьбе предоставили и сборник песен, и необходимые ноты.       Обсудить с этим парнем было особо нечего, поэтому они оба сосредоточились на музыкальном инструменте. Это было чудесно. Процесс обучения приносил Дину что-то похожее на удовольствие. Мозг фокусировался на струнах, поэтому отдыхал от самокопания. Музыка, будто собака лижет руку, лизала душу. Как там его Чудо? Что с ним? С кем он?       Следующая композиция, которую Дин собирался показать на гитаре своему приятелю, была для него особенной. Он сам ее написал. По крайней мере пытался. Она ощущается, как лучи солнца на лице, как глубокий вдох холодного воздуха, как горячая ванна, скрытая толстым слоем белой пены, как сияние гирлянды над праздничным столом уютным поздним вечером, когда все дорогие тебе люди уже разошлись по домам, но радость встречи все еще присутствует в груди. Зевает, потягивается и предвкушает радостное будущее. По крайней мере, именно это мужчина представлял себе, когда ее писал. И он тогда надеялся, что подобные ощущения музыка будет вызывать у него каждый раз, когда он будет ее играть. Он расслабился, улыбнулся и коснулся пальцами струн.       Все возможные мысли в голове освободили место образам. Летний ручей, зеленая поляна, звездное небо, мягкий ковер… Все то, что могло бы вызвать прилив удовольствия. Так и было. Сначала. Потом какая-то волна, подкравшись в считанные секунды, окатила грудную клетку. Попытавшись убежать о нее, Дин соскочил с кресла, на котором сидел до этого несколько часов, и, даже забыв положить гитару, держа ее в левой руке, устремился вдаль по коридору. Нужно было бежать. Инстинкты кричали бежать. Но от чего? Что произошло? Ничего страшного в той комнате не произошло. Тревога медленно отступала и мозг включался обратно. Чего он испугался? Он не помнил, чтобы когда-то раньше он испытывал такой ужас. Он вспомнил что-то? Что-то, что его разум держал внутри много лет, но выпустил наружу под натиском самопознания? Что же это могло быть такое?       Когда в следующий раз Дин почувствовал, что приближается эта волна, он шел в столовую. Оглядевшись в поисках чего-то, на что можно было опереться, он понял, что даже несколько шагов до стены не осилит, потеряет равновесие. Но если он сядет на пол, не получится сбежать. Это не было мыслительным процессом, это анализ ситуации длиной в полсекунды. Он расставил ноги устойчивее. Необходимо запомнить, что же такое его приводит в ужас. Захлебывания длились меньше минуты. Волна начинала снова отступать. Мужчина подошел к стене, оперся на нее рукой и стал оглядываться вокруг. Что его опять так напугало? Это точно то, что он подумал?       Это были панические атаки, как позже выяснилось. Уже говорили же, что нервная система убита просто в хлам. Панические атаки не привязаны к ситуации или воспоминаниям. Это выброс адреналина, который, когда организм функционирует правильно, помогает живому существу среагировать на ситуацию раньше, чем проанализировать ее. Сначала животное отскакивает от возможной угрозы, а потом уже смотрит, угроза ли это вообще. Как в тех смешных видео с котами, гуляющих по интернету, где котики пугаются и отскакивают от самых разных предметов. Но при панической атаке даже потенциальной угрозы нет, однако организм блокирует мозг и заставляет человека замереть или бежать от «опасности».       Самое главное для человека, у которого бывают панические атаки — не ждать новой панической атаки. Это может спровоцировать новую паническую атаку. Дин и не ждал, конечно, но они его еще потюкали. Во время еды, во время прогулки, даже во сне. Кошмарные ощущения. Полная беспомощность. Ожидание опасности. Может, даже смерти. Но эволюционно выгоднее отскочить от лианы, похожей на змею, чем не отскочить от змеи. Окружающая среда сделала нас такими нервными. Да.       Дину прописали еще ряд успокоительных, витаминки, горячие ванны, что-то еще и массаж. Раньше Дину массаж очень нравился, но теперь ему казалось, что из него пытаются вылепить что-то, содрать верхний слой. Ему было эмоционально не комфортно. Ему было больно, потому что врачи пытались размять зажатые нервы и мышцы, чтобы расслабить тело. Боли души всегда имеют отпечаток на теле. У Дина тело всё болело. То и дело защемляло что-то. То он хромал, то он не мог вертеть головой, то голос пропадал. Эрекции у него давно не было. Наверное, это связано с принимаемыми препаратами. А может, из-за нервов опять-таки. Когда она у него вообще в последний раз была? Он не обращал внимания на сбои в работе организма до этого момента. В туалет он ходит, оказывается, нерегулярно. Постоянный запор плюс частичное недержание. Ну какого фига? Его импала была в идеальном состоянии, потому что он с нее пылинки сдувал, а отказ собственного тела функционировать он просто не заметил. Капец. Сколько теперь понадобится ресурсов, чтобы все это разгребать? Сколько времени он вообще здесь находится? Помнит ли он свое пребывание здесь с начала или он очухался сильно позже?       Позже стало даже иногда забавно общаться с другими парнями здесь, потому что они не были агрессивными, были позитивно настроены и, наверное, благодаря таблеткам, были постоянно спокойны и расслаблены. Дин нуждался в подобной атмосфере покоя. И здесь полно людей, которые пытаются понять тебя, чтобы ты попытался понять их. Взаимопонимание наступает крайне редко, но попытки бесценны.       Не то, чтобы здесь было много людей, но все же ощущался поток. Одни пропадали, другие появлялись. Дин старался не привязываться ни к кому. И дело даже не в том, что он боялся в кого-то влюбиться, открыть душу, а потом оказаться заброшенным в какое-нибудь изолирующее заведение. Дело было в том, что сложно стать друзьями, если затуманен мозг. Ты не можешь быть уверен, что любишь человека, ведь ты не оцениваешь здраво собственное мировосприятие.       Но приятелей у Дина было довольно много. Практически всех на своем этаже он знал по «именам». Нет, Наполеонами все-таки никто не представлялся, но, например, был парень, который представился Джеком, а после шепотом добавил, что он сын Сатаны. У парня явно какое-то расстройство. В остальном он даже милашка. Вроде.       Дину нравилось, что можно представиться так, как ты хочешь, чтобы к тебе обращались, а не так, как тебя назвали со стороны. Но поскольку он еще не определился, кто он, он решил подождать, когда состояние станет стабильным, чтобы выбрать себе «имя». Если будет все еще его хотеть.       Был мужчина, который называл себя демоном. С ним не удалось нормально проконтактировать, пока он был здесь. Довольно популярная тема для сумасшествия. Дьявол. Дин ассоциировал себя с демоном уже однажды. Когда они с Касом были на крыше. Почему именно этот момент вспоминается так часто? Все еще ли Дин так считает? Все еще ли Дин — демон? Все еще ли Кастиэль — ангел? — Мнение — это если человек обдумал что-то, взвесил все за и против, что-то перевесило и он пришёл к выводу или решению. Если человек не может аргументировать, это не собственное мнение, а навязанный предрассудок. Мнение человек может объяснить, — в очередной раз кто-то подскочил во время прогулки «поболтать». — К чему ты это, Фрэнк? Снова заговор правительства? — заскоки каждого становятся такими предсказуемыми. Помнят ли окружающие, что находится в голове у него, Дина? — Разумеется! А как иначе? Когда ты в последний раз проверял достоверность полученной информации? — Ты же знаешь, что я очень давно не получал никакой информации. Мы здесь закрыты от внешнего мира. — Да ну? Да разве? До тебя совершенно не доносится то, что происходит снаружи? И тебе совсем не интересно? Мужчина замер. Навязанный предрассудок. Что конкретно может быть «навязанным предрассудком»? Все, что угодно. Любовь брата, привязанность Кастиэля, их невиновность/виновность… В голове возникли воспоминания из больницы, когда его допрашивал полицейский. Тот ведь тогда сказал, что Сэм и Кас хотели от него избавиться, чтобы заполучить его деньги. Отдельно от всего остального — полный бред. Но в той каше мыслей и идей, которую Дин разгребает с утра до ночи, каждый день уже много месяцев, было необходимо выделить определенное место для этого бреда и связать со всем остальным. — И как же распознать заговор? — наверное, плохая идея спросить об этом человека, находящегося в клинике для душевнобольных, но вариантов не так уж много. — Противоречивые факты, — с призвуком тайны прошептал собеседник и скрылся где-то в кустах. Каждую прогулку он осматривал двор на предмет изменений, чтобы не пропустить надвигающееся нечто.       Дин за всю свою жизнь мог вспомнить всего несколько снов. И не потому, что они выделялись среди остальных, а потому, что остальные его мозг стирал из памяти сразу же после пробуждения. Когда этот вопрос всплыл во время консультации с врачом, ему предложили среди прочего потренировать мозг запоминать сны. Дину подобная практика показалась даже очень интригующей.       Первое, что было нужно, это завести тетрадь, чтобы сразу после пробуждения записывать то, что приснилось. Даже если это не сюжет, а один единственный и мимолетный образ предмета или ощущение. От подобных действий наш мозг решит, что это важная информация, раз мы решили ее записать, и будет уделять больше сил, чтобы запомнить. И это, хоть и звучало сомнительно, действительно работало.       Дин старательно записывал сначала образы, потом они начинали постепенно связываться между собой в кадры и ситуации. До сюжета даже одного сна ему еще очень далеко, а ведь человек видит за ночь от двух до пяти снов. Но самое интересное — возможный конечный результат.       Между сознанием человека и подсознанием есть фильтр. То, что таится в подсознании, проходит сквозь фильтр, чтобы быть приемлемым для сознания. Поэтому очень часто сны кажутся нам нелепыми и бессмысленными. Необходимо научиться трактовать, объяснять то, что несут в себе образы и ситуации, чтобы преодолеть фильтр и добраться до подсознания. Именно это и пытаются сделать сонники, но на деле они все совершенно бесполезны. Необходимо опираться на собственные ассоциации.       Например, вы в реальном мире покинули родной дом. И вот вам снится, будто вы расставляете капканы вокруг своего дома и собираетесь уйти, пока не пришел медведь. Но вы видите, как медведь выходит из-за угла, и разворачиваетесь, чтобы бежать. Просыпаетесь. И что же ваше подсознание пытается вам сказать таким сном? Дом — это дом. Но что за медведь? С чем он у вас ассоциируется? Наверное, с чем-то смертельно опасным, от чего нельзя спастись при столкновении, нельзя убежать. И как же объяснить такой сон? Вы пытались спасти дом, расставляя капканы заранее, хотели заранее уйти, чтобы спастись самому, но не успели. И что-то смертельно опасное, от чего нельзя убежать, возникло из-за угла и погналось за вами. И, разумеется, догнало. Почти очевидная трактовка.        Или же другой пример. Вы стоите на берегу реки и скучаете. Прямо рядом с вами лежит какая-то мусорная бумажка, которую вы от скуки решаете поджечь. Бумажка моментально вспыхивает, поджигает какую-то палку, которая разгорается неестественно быстро, а та уклоняется чуть в сторону, поджигая и толкая колесо. И вот уже со склона, на котором вы стоите, вниз на людей летит горящее колесо. Оно несколько раз меняет направление, чтобы ни за что не улететь в реку, и роняет несколько человек, которые сразу же помимо прочего загораются. О чем же этот сон? Он о том, скорее всего, что вы боитесь причинить страдания окружающим людям, совершив какую-то мелкую глупость. Что вы боитесь потерять контроль над ситуацией, случайно запустив цепь событий, на которые вы не можете повлиять. Что вы боитесь не предсказать последствия собственных действий. А ведь изначально это была всего лишь мусорная бумажка.       И когда вы научитесь считывать собственное подсознание, трактовать сны, фильтр выключится от ненужности. Сон будет означать то, что означает. И это, конечно, самая унылая и неинтересная стадия, потому что вы будете видеть то, что беспокоит и сопровождает вас в повседневной жизни. Сидеть в очереди в поликлинике, ехать в автобусе на работу, писать курсач…что угодно. И именно на этой стадии будет нужно начать щипать себя за руку.       В течение дня необходимо предпринимать какое-то действие, которое будет давать понять вам, что вы не спите. Например, щипать себя за руку. Это — самый распространенный вариант. Когда это действие войдет в привычку, вы сделаете это по привычке и во сне. И поймете, что это сон.       Понадобится несколько лет усилий, чтобы добиться осознанного сна. Можно выбирать сюжеты, персонажей, контролировать события. Но есть мнение, что сознание не будет отдыхать, не передавая бразды правления сном подсознанию. Дин и не думает пока про осознанный сон. Скорее всего он остановится просто на запоминании и частичной трактовке. Это уже просто здорово: иметь некоторые приключения в собственной голове и понимать и принимать сокрытое в глубине разума. Понимать и принимать себя. — Ну и как наши успехи? Вам удалось запомнить что-нибудь сегодня? — врач всегда выглядел очень сосредоточенным и заинтересованным. Неужели ему действительно все это приносило удовольствие? Или же он просто выработал определенную маску для работы с пациентами? Не разговаривает ли он так со всеми? Жуть какая, если с тобой так разговаривают где-то на улице или даже дома. Сразу кажется, что человек либо сам псих, либо держит за психа тебя. — Я помню несколько кадров… — Так, хорошо… — психоврачи так часто отзеркаливают твою интонацию, что аж бесит. — Я помню испуганные голубые глаза и кровь… — Интересно… — да не особо. — У меня была такая непонятная смесь чувств, что я совершенно не контролировал себя, и я думаю, что избивал Каса.        Дин знал, что его спросят, готовился к этому разговору. Проанализировал его самостоятельно заранее. Но это трудно все равно. Дядька напротив молча ждал продолжения. В перспективе психоврачи полезны, но, придя на прием всего один раз и осознав, что врач будет все время молчать, можно принять его за шарлатана. — Однажды мы с ним разговаривали и сравнили друг друга с ангелом и демоном. Я довольно часто вспоминаю это сравнение. И в этом сне я как никогда чувствовал себя демоном. И я был опасен, я не контролировал себя, а он не сопротивлялся вообще, не убегал, он просто просил прекратить, — голос дрогнул. — Таааак… — он будто решил издавать звуки в паузах, чтобы демонстрировать окружающим, что еще жив. — Я думаю, что я чувствую, будто травмировал Каса. Будто я был и есть опасен для него, а он почему-то остается рядом. По крайней мере мое подсознание хочет, чтобы тот был рядом. — Хммм, интересно. А Вы видите это, как характеристику ваших отношений до попадания в клинику, после или в целом? Или это лишь Ваши персональные страхи? — Я попал в клинику, потому что хотел избавить Каса от «наших отношений». — Вы говорили ранее, что просили его остаться рядом. А потом травмировали себя в тот момент, когда он оставил Вас на мгновение одного. — Этот сон — обратная сторона медали? Я просил Каса остаться рядом, а теперь чувствую себя виноватым за то, что он сдержал обещание? Мое подсознание говорит, что Касу было бы лучше вовремя уйти? Что я сейчас надеюсь, что он сбежал от меня, потому что я не уверен, что контролирую себя? Что он понял, что я психованный и опасный, и лучше со мной не связываться? — Вы мне скажите. — Я не знаю…       Дин уже давно перестал ждать кого-либо в часы посещений. Он просто старался покинуть общее пространство в это время, чтобы не фокусироваться на своих взаимоотношениях с другими людьми. Ему необходимо разобраться сначала в себе. Про то, что к нему никто не приходит, он подумает потом. Какой это был день недели, какое число, какой по счету день его пребывания здесь? Даже время суток он практически не отслеживал. Зачем? Ему скажут, когда придет время есть или спать. Лучше он сфокусируется на изменениях внутри себя и научится их отслеживать.       Уставившись в окно, он по очередному заданию врача пытался написать стихотворение. Это было невероятно трудно. Совершенно ничего не получалось. Вся тетрадь, лежащая перед ним, была исчеркана шариковой ручкой. Стихотворение должно нести какую-то идею, глубокий смысл, делиться чувствами. Доктор и хотел, чтобы Дин поделился.       Дин Винчестер сидел и смотрел в окно, пытаясь понять, что он чувствует, уже несколько часов. Или больше. Поэты, вроде как, часто используют природу в стихотворениях для отражения собственного мировосприятия, самоощущения. Если мне печально, то дождь будет для меня слезами неба. А если я счастлив, то я замечу лишь приятные для меня детали. Запах свежести, звук… Получение удовольствия от того, что я в тепле и сухости. Что я, так скажем, в безопасности. «Нет плохой погоды», как говорится. Зависит от восприятия. Дин пытался понять, что он видит за окном и почему. Тени от деревьев? Качающиеся ветки? Тропа? Как же сложно…       Именно в этот момент на него кто-то с радостным возгласом налетел и сразу же практически повис на шее. Незнакомец прошептал: «Сделай вид, что мы знакомы». У Дина каждый день непредсказуемый спектакль. Будто где-то в больнице есть отдельный план со странными ситуациями и необходимо было соблюдать определенное количество в конкретные сроки. И список. Уже несколько раз Дин помогал кому-то, как ребенку, построить укрытие. С кем-то «заметал следы» с несуществующего места преступления. Постоянно кому-то подыгрывал. Делал вид, что не видит человека сквозь сомнительную маскировку. Несколько дядек каждый день делали перестановку. Несколько пыталось регулярно сбежать, чему Дин «способствовал». Чего только не было за все время пребывания здесь. Теперь, когда его попросили сделать вид, он просто взял и сделал. И уже после, когда пришедший молодой человек сел рядом с ним, когда Винчестер оглядел комнату, он понял, что настало время посещений. — Как дела у тебя? — спросил у него севший рядом. Может, он просто новенький? Почему тогда в уличной одежде и халате посетителя? Притворяется? Кто его знает? — Все очень сложно, — выдохнул Дин. — Выглядишь неплохо, — попытался сделать комплимент незнакомец, улыбнувшись. — А как тебе это место? — Довольно тоскливо. Мало разумных людей, с которыми можно поговорить. Разве что врачи, — под конец Дин наклонился ниже и весело прошептал новому знакомому. — Но и те с прибабахом. — Наверное, так и должно быть, — собеседник откровенно смеялся. — Сумасшествие заразительно.       Усмехнувшись еще пару раз, незнакомец огляделся. Он явно оценивал пространство взглядом. А затем, заметив, что никто на них не смотрит, развернулся более очевидно к Дину и быстро осмотрел того с ног до головы. — Ты чего анализируешь? Тоже заговор какой-то видишь? — К сожалению, никуда от них не деться, — дружелюбная, но напряженная улыбка. — Они почти точно сейчас придут за мной, — он снова посмотрел в коридор, откуда, видимо, пришел сам и где находились наблюдатели за посещениями. — Оу, все понятно, — Дин улыбался. — И что за заговор? Правительство? Спецслужбы? — он наклонился ближе, будто они обмениваются тайнами. — Всё вместе. Мы не можем с тобой связаться. — Кто вы? Инопланетяне? — Нет, Дин! Ты в своем уме вообще? — Откуда ты знаешь мое имя? — Почему «инопланетяне»? У тебя все в порядке? Мы не можем посмотреть ход лечения, — мужчина снова оглянулся, будто у него будут проблемы от того, что он здесь. — Что происходит? — Я скажу парням, что ты хотя бы жив. — Парням? — Вот жопа! — странный собеседник заметил входящих в комнату суровых мужиков из системы охраны больницы. — Очухались, — выругнулся он сам себе, а после взглянул на Дина, сказал ему: «Все будет в порядке», - и встал навстречу санитарам. — Вы нарушили предписание суда, мистер Новак. — Моего имени там не было, — он явно волновался. — Попрошу вас покинуть заведение, пока мы не вызвали полицию, — состроив из себя саму вежливость, охранник указал рукой в сторону выхода.       Обернувшись на Винчестера еще раз, новый знакомый вышел за дверь. «Новак?» — Вы попробовали написать стихотворение, как я просил Вас? — психотерапевт удобно устроился в кресле напротив. Их очередная встреча только что началась. Они обсуждают внутренние переживания Дина каждый раз. Видимо этот сеанс будет сосредоточен на чем-то более внешнем. — Я пытался, — он кивнул. — Замечательно. Поделитесь успехами? — Оно не закончено. Не думаю, что вообще что-то получится, но хотелось бы поделиться цельным стихотворением. Чтобы мысль была закончена. — Вы ведь можете поделиться и частью, и целым. Можете рассказать основную идею. С какими трудностями столкнулись. Все, что посчитаете нужным. — Да…ээмм. Я почитал некоторые заметки в библиотеке о том, как пишутся стихотворения. — Интересная идея, — похвалил собеседник. — Да. И я хотел оформить мысль грамотно, красиво и необычно. Поэтому я решил, что будет пять строк в строфе. Четверостишие из пяти строк как бы… Эммм. Потом я решил, что последние строчки этих четверостиший будут состоять из одного слова. Тогда и переделать в песню будет проще при желании. — Так. — Я, конечно, может, усложняю, но я чувствую себя не комфортно, если не имею четкого плана. И не знаю, что делать, если нет пунктов. — Мхм, — видимо, звуки одобрения — главный инструмент психолога. — Пока что у меня одна полноценная строфа. Но я написал целый список разных наречий, которые мне хотелось бы использовать для последних строк. И еще некоторые строки. Так что, я еще отредактирую то, что есть, доработаю, — Винчестер говорил это, вытаскивая из-под себя тетрадь, которую ему специально выдали для терапии. Ту самую, куда он записывал сны. Она была вся перечеркана записями для сеансов, служила черновиком для поэзии. Открыв на нужной странице, он покряхтел для придания себе уверенности и стал довольно быстро читать: «Царство жертвенного пожара, Где я сгораю необратимо. Не сбежать никуда с нелепого шара, В плену нескончаемого кошмара Невыносимо».       Он перевел взгляд на слушателя, ожидая оценки, если не поэзии, то отраженного в словах настроения. Выглядело пессимистично. Ну а как иначе? — Я не уверен насчет знаков препинания и значения некоторых слов из тех, что пришли мне в голову. Так что я бы загуглил как-то. Проверил, если б была возможность. — Звучит здорово! Мне нравится. Выходит замечательно. А дальше? Не хотите поделиться тем, что дальше? Вы сказали, что есть еще строки… — А! Да, сейчас… «Мы могли бы до самого гроба, Ты или я, или оба» И какое-то наречие, наверное…«невыразимо» или «непоправимо», или «необъяснимо»… Одно слово… Я говорил. — Да, говорили. Что-то еще? — Твое ко мне прикосновение неизлечимо… Я не знаю еще… — А к кому Вы обращаетесь? — А? — Это кто-то абстрактный, как потенциальный друг, читатель… Или конкретный? Может, Бог? Люди часто обращаются к Богу в стихотворениях. — Конкретный… наверное.       Дин молчал. Конечно, это кто-то конкретный. И теперь, когда ему пришлось себе в этом признаться, он чувствовал себя снова виноватым. Кас не сделал ему ничего плохого. А черновик, который Винчестер держал сейчас в руках, создает образ какого-то монстра. А ведь Касу он говорил, будто тот напоминает ему ангела. Как давно это было. — Это ведь Кастиэль Новак? — доктор решил подтолкнуть диалог вперед. — Да, — хотелось задать столько вопросов. Что там происходит за пределами клиники? Где Чудо? Это Габриэль приходил к нему? Почему он сказал, что они не могут с ним связаться? Но, даже если б его собеседник это знал, он бы не ответил. Просто потому что их взаимоотношения врач-пациент. Врач слушает, а пациент говорит. — И что же? Ваше стихотворение — это попытка открыть себя или сказать что-то ему? Или и то, и другое? — Я не знаю… — Хорошо, — дядька-доктор поменял положение тела, откинувшись спиной совсем назад и положив одну ногу на другую. — Давайте сделаем следующее. Представьте, что Кастиэль Вас слышит прямо сейчас. И у Вас есть возможность сказать ему что-то. Прямо сейчас. Что бы Вы сказали? — он дал время на обдумывание и терпеливо молчал, отведя взгляд в сторону, чтобы пациенту не казалось, что его ждут, на него давят и тому подобное. — Я бы извинился за то, что напугал его. За то, что ему пришлось видеть меня в том состоянии. Я бы сказал ему, что просто счастлив от того, что он есть. Пусть даже мы сейчас не контактируем совсем. И я не знаю, почему. Пусть даже он не захочет меня видеть после всего… Но я… я просто счастлив, что он есть. — Прекрасные слова… — психотерапевт дал несколько минут на обдумывание сказанного. — А что он бы Вам ответил? Если бы услышал это?       Время на обдумывание ответа не понадобилось совсем. — Он бы сказал, что любит меня. Даже после всего, через что нам пришлось пройти. Через что я нас протащил, — он нервно сглотнул, вспоминая Кастиэля в ванной. — Он бы сделал вид, что сердится на меня за то, что я сомневался, — Винчестер стал широко улыбаться. Облегчение текло по венам вместо крови. Мужчина посмотрел в окно, из которого было видно забор и соседнее здание за ним. Тень повседневного мира не умалишенных. И где-то там есть Кастиэль. Который его любит.