Самый дорогой человек.

— Итак, — Нагиев вздохнул, вышагивая по кабинету шефа, — то есть ты (Он указал ручкой на Ринату.) подлила ему (Кончик ручки перешёл на её дядю.) в коньяк снотворное, потому что он вас зае… задолбал? Рабочий день уже закончился, кухня давно пустовала, и только из окошка каморки с салатовыми стенами струился тусклый свет. Хозяин заведения — впервые за долгое время — наведался в это место, чтобы выяснить, что творится на кухне, собрав Виктора Петровича, Рину и Лёву в кабинете. Шеф с племянницей сидели в несколько расслабленных позах — Баринов в скорее более виноватой, ведь в первую очередь отчитывали его за пьянство, а поза рыжей была полна принебрежительности. Дмитрий Владимирович был зол, не просто как чёрт, а как сам Люцифер, когда пал с небес: эта стадия не поддаввлась чёткому описанию, ибо это уже не то состояние, когда разносят столы, орут во всё горло, а следующая, высшая стадия, когда хладнокровно молчат и лишь иногда что-то говорят спокойным голосом, расслабив лицо, а напряжение передавая каждым своим движением. Соловьёв сидел, нервно поглаживая колени. Он не понимал, почему находится здесь — его не то, что ни разу не спросили, а даже не посмотрели на него ни разу. И вообще, он считал, что шеф с хозяином в радиусе пяти метров — это адская смесь, а тут ещё Бариновых, мать вашу, двое, поэтому, если произойдёт атомный взрыв, то он будет в самом эпицентре, а умирать в тридцать пять ему не хотелось. — И «зае-» тоже, — Рината положила ногу на ногу, задев коленом су-шефа, отчего он дёрнулся. — Это были вынужденные меры. — А так да, вы абсолютно правы. Дядя, на удивление, не злился. Он, виновато опустив голову, глядел в бесконечность, но явно не рефлескируя о том, что его приходилось приковывать к диваны насильно, а размышляя о чём-то своём, далёком. — Правильно, — одобрил сие действие Дмитрий Владимирович, — я бы тоже так поступил. Девушка не усмехнулась довольно, как это было всегда, когда её хвалили, а продолжила прожигать хозяина заведения недовольным взглядом. Су-шеф знал это состояние — она тоже была зла, что лезут в её дела — и напрягся ещё сильнее. — А вот ты, — вскрикнул Нагиев, наклонившись к су-шефу, вжавщемуся в диван, — ты почему так не сделал? Что глядишь на меня так изумлённо теперь-то, а, Лёва? Вот надо бы её су-шефа сделать, — он ткнул в девушку. — Н-н-н-н-н-н… — Н-н-н! — передразнивал хозяин, но Рината с невозмутимым видом дала ему леща, смачного, громкого, хлёсткого, как кнутом. Виктор Петрович впервые улыбнулся. Су-шеф коротко коснулся её колена, чтобы показать, что она явно перегибает. — Да что ты себе позволяешь, дура?! Тут Лев сам рассвирепел. Он подскочил, зло блестнув глазами, ставшими ещё темнее и глубже, и за воротник рубашки поднял этого придурка в воздух. — М-можете передразнивать и оскорблять меня, сколько вашей душонке угодно. Но. Не. Её! Рината что-то писала на любезно представленном дядей листе бумаге, а тот всё довольно улыбался, гладя кончик усов. — Длинный, — Нагиев дёрнул уголком рта, — да я мог уже давно тебя уволить и лишить возможности устроиться даже в шашлычную, но… одумайся ты, лось двухметровый… — Вы оскорбили Рину! — А уже не парься, — подала голос девушка, и «лось двухметровый» отбросил Дмитрия Владимировича, что тот едва устоял на ногах, — я уже уволилась. Баринова протянула лист шефу, он подписал заявление. — Нет! — воскликнули Лёва и хозяин заведения. — Ты не можешь! Су-шеф взял её за руку и заглянул в глаза. Он не мог поверить… Только он собрался с силами, чтобы признаться во всём, как… Но девушка едва заметно подмигнула ему и обратилась к Нагиеву, протянув ему заявление: — Ну, как видите, уже смогла. Тот посмотрел на шефа. Виктор Петрович, странно улыбаясь, пожал плечами. Соловьёв всё ещё ничего не понимал и надеялся на разъяснения. — Не-е-ет, — протянул Дмитрий Владимирвич. — Если Александр Петрович узнает, то все бабки втюханные — они ж к чертям… — Да, Дима, — впервые заговорил шеф, — ты сам доигрался. Он откинулся на спинку кресла. Хозяин заведения более напряжённо стал ходить из угла в угол. Рината сдерживала усмешку. Лёва блестнул глазами, поняв эту игру. Игру со своими правилами, где каждый играет свою роль. Кто-то заводил это всё, остальные подыгрывали. Теперь, когда он тоже вникнул в это всё, он тоже должен был играть. Как будто он не знал о ней. Как будто то была совсем не игра. А она продолжалась.

***

Они сидели в машине. Шеф вёл нарочито медленно. Лёва сидел рядом, уставившись в окно. Рина сидела сзади, виновато опустив взгляд на носки ботинок. Молчание давило, словно что-то живое, но позволяя каждому отдаться собственному потоку мыслей. — Ты сердишься на меня, усатый? — девушка шмыгнула носом. — Нет, — голос был необычно сух — шеф был просто сам не свой. — Я сам виноват… Баринова смотрела на него в зеркало заднего вида, ожидая проповеди, в чём же он там виноват, но, не дождавшись, фыркнула и отвернулась. Пару раз ещё она попыталась завести разговор, не выдерживая тишины, но никак он не вязался, и Рината уставилась на потолок. Лев взглянул на неё, прижавшись щекой к спинке сидения, изучая каждый миллиметр её лица, каждую веснушку, останавливаясь на губах — так же безумно красива, как и двадцать лет назад. Желтоглазая поймала на себе его взгляд и улыбнулась ему. Ах, какая прелестная улыбка!.. Шеф усмехнулся, заметив внимание Соловьёва к его племяннице, и тот отвернулся. — Приехали, — объявил Виктор Петрович. Шатен потянулся к двери, но отдёрнул руку: — Рина, п-поднимайся, мама откроет. Я с-сейчас… Та, задумчиво сведя брови, медленно кивнула и вышла. Открыв дверь подъезда, она обернулась — машина ещё не уехала, — постояла так с минуту и вошла внутрь общарпанного здания. Су-шеф ещё какое-то время смотрел туда, где пару минут назад стояла рыжая. Конечно, стоило бы попросить её наплести всякой чуши для мамы, но через столько лет дружбы Рината и сама это прекрасно понимала. Лев расплылся в довольной улыбке. Повернувшись к шефу, он вздрогнул — но тот искренне улыбался: — Да успокойся, знаю я всё о вас…