Самый дорогой человек.

Лёва проснулся рано утром. Сегодня была не их смена, и потому Рината должна была проснуться позже обычного. Баринова, положив голову ему на плечо, тихо сопела. Милая, как котёнок. Парень нежно поцеловал её в лоб, та поежилась. Соловьёв улыбнулся ей и прошёл на кухню. Сонно огляделся. Маму не слышно было — уже ушла на рынок, как он это часто делала по воскресениям, надеясь выудить что-то по низкой цене, хотя вместо этого можно бы было просто сходить в «Магнит» или «Пятёрочку»… Он поставил чайник и направился в ванную. После холодной воды лучше особо не стало, и Лёва, вытирая между делом лицо вафельным полотенцем, налил в кружку кипятка и насыпал две ложки растворимого кофе, чтобы хоть как-то взбодриться, вместо положенной мамой одной. Огляделся. Две с половиной — чтоб покрепче. Он опёрся локтями на подоконник и потягивая крепкий кофе — крепкий настолько, что драло нос и вязало рот. С неба падали крупные хлопья снега, унося с собой последние дни ноября. Рина никогда не любила такую Москву — холодно здесь и тоскливо, и солнца нет совсем. А Лёва-то другого и не знал, разве что по рассказам той же Рины о городах, названия которых он уже не помнил. Соловьёв усмехнулся и принялся готовить завтрак для девушки. Когда кофе перемешалось с молоком, нарезанное соломкой яблоко и колечками сельдерей с виноградом — Господи, откуда у них в квартире виноград? — и орехами были выложены в заправленный йогуртом Вальдорфский салат*, а на дверь была приклеена записка Рине, что завтрак на кухне, Лёва, укутавшись в тёплое пальто, вышел на улицу. Нос тут же замёрз, и руки окаченели. Шатен направился вдоль по тротуару, согревая паром пальцы. Поглядывая на мимо проходящие парочки, он улыбался и уже вкушал наслаждения от предстоящего вечера.

***

Рината, не открывая глаз, потянулась и постаралась губами найти губы Лёвы. И тут же подскочила, потому что Соловьёва не было в кровати. Что-то рыжая не могла припомнить, чтобы он вставал раньше неё. Девушка встала с кровати и, сонно покачиваясь, подошла к двери, сорвала записку, аккуратно прикленную на скотч. Кофе и печенье на столе. Вальдр Уодлор Салат в холодильнике. Скоро вернусь С любовью, Лёва «Кратность — сестра таланта», как говорил наш классик, это как раз про Лёву, подумала Баринова. Но она не успела философски поразмышлять на эту тему, ибо желудок уже требовал завтрак. Баринова взяла телефон и довольная пошла на кухню. Рина. /фотография салата/ А твои байкеры тебе такое готовят? Катя. Ещё раньше написать не могла? Рина. Нет, я спала🙄 Катя. Это тот твой любимый салат, название которого никто не может запомнить? Рина. Да Рина. Но он вкусный!!! Катя. Да я и не спорю Катя. Приедешь ко мне сегодня? У тебя ж тоже выходной?🤔 Рина. Да, но ненадолго Катя.??? Рина. Свидание;) Катя. Апхах и с кем же?))) Желтоглазая, улыбаясь, отглотнула подостывший кофе. Рина. Он высокий кареглазый шатен с прекрасной улыбкой. Подробности потом;) Катя.??? О_о

***

— Опа, Лёва, — позвал Юрченко, — какие люди? — З-здравствуй, — он ответил на рукопожатие, поставив на заснеженную скамью пакет с твёрдым дном, и тут же сунул руку в карман, чтобы согреть. — Это чё? — Моряк полез смотреть содержимое пакета, будто то была жизненная необходимость. — Суккулеты, — слегка раздражённо ответил Лев. — Р-растения такие. — А, — Федя отмахнулся — ему стало неинтересно. — Для мамы? — Рине. Она любит цветы в г-горшках. Друг удивлённо гоготнул и спросил, шутит ли он, за что тут же получил укоризненный взгляд. Юрченко тут же скривился, как кривит обычно физиономию Сеня, когда кто-то из них с театральным пафосом объявляет «человека-рыбу»**, и замолк. Потоптавшись на месте, Федя шмыгнул носом и предложил: — Слушай, а погнали вечером футбол посмотрим у меня. Сеня пивас принесёт и рыбу, а? — Не могу… — Ой, ну, чё ты начинаешь? Хочешь, я Вере Ивановне скажу? — Д-да не в м-м-маме дело… У меня с-свидание. Теперь удивление коллеги было восторженным — чтобы свидание да у Лёвы? где ж это слыхано? — и на какое-то время он даже потерял дар речи. — Кто? — наконец, спросил Юрченко, отойдя от шокового состояния. — Рина. Федя хлопнул его по плечу и что-то восторженно воскликнул. Крепко пожав руку, он ринулся дальше, а затем, вспомнив, куда направлялся до разговора, ломанулся обратно.

***

— А т-ты куда? — спросил Лёва, когда, вернувшись домой, вручил рыжей растения, который были приняты с поцелуем в щеку и уже стояли на подоконнике. — Я к Кате, — Баринова потуже затянула широкий пояс тёплого пальто. — Заберёшь меня вечером? Кстати, сеанс-то во сколько? — В пять, — он достал из кармана два белых билета с синей полосой по контуру. Рината, надевая сапоги, кивнула и, попрощавшись, уже было повернула щеколду, но вспомнила: — Вере Ивановне ни слова. — Ни слова, — подтвердил Соловьёв. Та опять кивнула, сжав ручку. — С-с-стой, шарф. Он аккуратно завязал длинный шарф на тонкой изящной шее Рины и заправил его за воротник. Баринова взяла его за плечи, встав на носочки, и коротко коснулась губ в благодарность. Она отстранилась, но лица всё ещё были так близко, что они чувствовали дыхание друг друга. Лев, улыбаясь, обнял её за талию и поцеловал, долго, чувственно. Упираясь носами в щёки друг друга, они сливались губами, что внутри всё переворачивалось… С внешней стороны кто-то постучал. Девушка, отдёрнувшись, заглянула в дверной глазок: — Мама, — с какой-то грустью произнесла она и открыла дверь. — З-здравствуйте… а я уже ухожу. — Рыжая бросила последний взгляд на шатена и, задев женщину сумкой, вышла. Соловьёв поник, как только на плошадке исчез огонь её медных волос, и прошёл на кухню. Кинул в кружку с кипятком чайный пакетик, сел у подоконника, грустно глядя на заснеженные деревья, и стал размышлять о вечере. Неужели они пойдут только в кино? — Лёва, — в дверном проёме появилась Вера Ивановна, — ты стал крайне нетактичным в последнее время. Мог бы и мне чай предложить. Он тоскливо посмотрел на время — ещё и двенадцати не было, а значит, никакого чая она пить не будет ещё часа два точно, ибо привычки не имела — и перевёл взгляд на женщину: — А ты хочешь? — Нет, Лёва, не хочу, — она упёрла руки в боки. — Но мог и предложить — просто предложить! Тебя родила, тебя воспитывала, держу под крылом уже тридцать пять лет… Она стала возиться на кухне, представляя то туда, то сюда склянки, звеня посудой, но, несмотря на весь этот шум, ничего толкого не делая, и продолжала толкать свои речи. Будь тут Рина, уже был скандал на эту тему, но вспыльчивой Рины не было, потому Вера Ивановна могла спокойно высказывать всё, что хотела. Благо, Соловьёв научился за тридцать пять лет пребывания под крылом матери, как она сама же и выразилась, игнорировать весь этот словарный понос. Лев повернулся к окну. Так, на чём он остановился?.. Ах, точно. Неужели они пойдут только в кино? Всего лишь? Это совсем не дело… Может, в ресторан? Нет, они сами работают в ресторане…