Самый дорогой человек.

— Любимая, просыпайся. Лёва провёл по щеке девушки кончиком носа, и она спросоня вздрогнула, с улыбкой потягиваясь. Он покрывал поцелуями её шею и плечи, пока девушка, звонко смеясь, не открыла глаза. Рината обхватила его лицо ладонями, ощущая нежные касания его пальцев на талии, и с любовью заглянула ему в глаза. Мысли о том, как сильно она его любила, не меняющиеся последние двадцать лет, абстрактными вспышками чувств взрывались у неё внутри. Но не были они такими яркими, как раньше. Нет, Баринова любила его и любила, как раньше, но опусташающая боль внутри приглушала пики эйфории. — Шампанского? — предложил Соловьёв и после согласного кивка поцеловал её в кончик носа. Кареглазый пошёл на кухню, и Рина, потянувшись, отправилась в ванную, чтобы, умывшись, вернуться и опять сесть на кровать в ожидании парня. Лев появился в проходе с подносом, на котором красовались два бокала, бутылка и тарелка, кажется, с клубникой, ровно через полминуты. Она считала. Когда желтоглазая вновь подняла взгляд, то поднос уже был на подоконнике, а парень сидел на стуле. — За тебя, — улыбнулся он и отдал бокал. Девушка в смущении прикрыла лицо. Звякнули бокалы. Язык тут же обдало тербким напитком, в нос попали несколько пузырьков, как обычно попадают, неприятно щекотя ноздри. — Если Новый год д-действительно, как встретишь, так и проведёшь, — признался Лёва, — то я бы встречал только так — с т-тобой. И только. Рыжая улыбнулась лишь уголком рта, и Соловьёв, тут же отставив свой бокал к суккулентам и отправив её туда же, упал перед ней на колени и мягко коснулся щеки. Рината накрыла его ладонь своей, и налившиеся грустью глаза, когда-то столь яркие и полные жизни, становились выцвевшими. — Любимая, ч-ч-что случилось? По щеке покатилась крупная слеза. Соловьёв собрал её большим пальцем: — Воды? (Девушка кивнула.) Сейчас принесу. — Су-шеф на минуту исчез на кухне, и тут же вернулся. — Вот, держи. Баринова с благодарностью приняла стакан и тут же осушила его до дна. Лев, прихватив бутылку, сел рядом с ней и облокотился на стену. Рина всё молчала, и шатен, поставив шампанское меж ног, зажал его коленями и закрыл глаза. Тут она уткнулась ему в плечо, подрагивая. Лёва приобнял её, и девушка прижалась к нему всем телом. — П-… помнишь мы з-з-заходили ночью в аптеку, чтобы к-купить обезболивающее? («Угу.») Я купила ещё тест на беременность. Опять. — Ну? — Одна, — и снова в слёзы. Слелав большой глоток прямо с горла, Соловьёв крепко обнял её и уткнулся в макушку носом. — Может, сходить к врачу? — М-мы ходили! — Рината подпрыгнула на месте от злости, едва ли не разлив шампанское на кровать. — Н-н-… Она пыталась выооворить свой диагноз, из-за которого так и не могла забеременеть, но тщетно, и Лёва протянул ей бутылку с алкоголем. Девушка совсем не скромно отглотнула и, отдав бутылку, опять откнулась ему в плечо. — Ну когда-то же он б-будет… Ребёнок… — Когда, Лёв? Когда я выйду за этого сраного Юру? — А сказать отцу, что не хочешь выходить за него? — Соловьёву вдруг показалось, что их молчание — это глупая затея. Сколько они играют в эти тайные отношения, шугаясь родителей и боясь их реакции? Взрослые люди как-никак… Баринова посмотрела на него таким взглядом, каким смотрят на сумасшедшего: — Конечно, нет. Убьют же… — Ты хочешь использовать ребёнка, чтобы р-родители разрешили выйти замуж за меня? Это не очень-то человечно… Рина хлюпнула носом. Конечно, не хотела! — А растить ребёнка в нелюбящей семье — это, по-твоему, человечно? Она стала беспрерывно доказывать свою точку зрения, рассказывать об отце, какой он упёртый и невыносимый, лишь изредка позволяя и себе, и Льву отдохнуть от этих речей с глотком шампанского. Хотя, наверное, больше себе, ибо парень, совсем её не слушая, набрал воздух, чтобы успокоиться — это нудно и надолго. Но, к его же удивлению, совсем скоро Рината упала ему на грудь, уснув. Шатен удивлённо глянул на неё и пустил пальцы в волосы.

***

— Ты его совсем не кормишь? — спросила Семёнова. — А что? — Рыжая подняла глаза в поисках парня. Тот стоял рядом с Луи, улыбаясь на его щебетанье и поедая блинчики с клубничным. — А, да мы проснулись поздно, не успели ничего приготовить. Теперь тоже блинчики хочу… Знаешь, вообще странно, что Вера Ивановна не разрешает ему есть блины. («Серьёзно?») Конечно, серьёзно! Типа у него повышенный холестерин. И знаешь что? — Что? — Катя ожидала чего-то интересного, но тут же разочаровалась: — Я посмотрела его анализы… — Ты искала его анализы? — Интереса ради! Ну вот, и холестерин у него в норме. Можно и ниже, конечно, но в норме! А вот тестостерон повышен… — разочарованно добавила она. Голубоглазая усмехнулась. Баринова тут ждала, что её сестра опять скажет, мол, вот почему у вас всё так хорошо, но была удивлена: — Ну, оно и не удивительно. До тебя, говорят, у него вообще никого не было. Кстати, ты спрашивала? — Меня не еб-… не волнует. («Серьёзно?») Конечно, серьёзно! Пойду, тоже попрошу блинчики… Она направилась к кондитеру, разминувшись меж столам с су-шефом и обменявшись с ним коротким поцелуем в губы, что вызвало смех у Сени. Чуганин смеялся громко и звонко, но тут же замолк, когда перевёл взгляд на друга, с ревностью смотрящего на пару, ведь вместо Льва мог быть он. Соловьёв подошёл к блондике, сначала подумав облизать жирные пальцы, но всё-таки вытерев их о полотенце. — К-кать, я хотел с-с-спросить… А Рина какие кольца любит? Девушка развернулась к нему лицом, оперевшись на стол, и задумалась. — А помнишь, — она сщурила глаза, — помнишь, ты в лагерь когда единственный раз с нами ездил, купил кольцо и солгал, что оно было маме? Он кивнул, опустив глаза к полу: — Я п-подарить хотел, но она уехала. — Её увезли, — автоматически поправила Семёнова. — Ну, вот такие она любит. — С-с-с… — хотел он её поблагодарить, но блондинка коснулась его запястья, мол, погоди. На кухню вошёл шеф, весь из себя необычно радостный. Он то и дело довольно трогал усы и довольно щурил глаза — да даже шёл он довольно, прям пёрло из него, по-другому не скажешь! Повара озабочено переглянулись: если «Спартак» вчера не выигрывал, он что, сошёл с ума? — Доброе утро, кунцкамера! («Доброе утро, шеф!» — отозвались все и даже Айнура, гордая птица, которая никому ничего не обязана, выдохнув, что с Виктором Петровичем всё хорошо.) Знаете, какой сегодня день, инвалиды? Держу пари, не знаете… Или знаете, Огузок? Огузок испуганно повернулся к нему и, как бешеный, замотал головой. — Какой, шеф? Вы сделали предложение Елене Павловне? — нарочно наивно поинтересовался Юрченко. Какая разница? Всё равно огребать ему… — Нет, недоумок! (Ну вот как знал — в него полетел сельдерей. Хотя нет, Федя действительно знал…) Сегодня сочельник! Держи, — он протянул племяннице конверт, — это тебе. Поцеловав в щёку, он исчез в кабинете. Губы Ринату шептали непристойные ругательства — как она могла забыть про сочельник? — Даже о моём дне рождения так не помнил, — пожаловалась Катя, скрестив руки на груди. — Т-т-так… так и не помнил, — признался Лёва, — это я ему сказал.