Это Просто Игра

Иногда речь непроизвольно срывается с языка, принося с собою незначительные проблемы или непоправимые последствия. Каким бы холодным не был человек, как бы безукоризненно на нем не держалась маска безразличия, он априори не сможет постоянно сдерживать в себе просящиеся наружу слова. Столь же стремительно сорвалось с языка Гермионы то самое “никогда”, грозящее повлечь за собой нечто необратимое, в случае с Малфоем — катастрофу. Его прикосновения вновь подействовали на нее, словно опасный наркотик, заставляющий оторваться от неразумности происходящего в реальности, с головой накрывшись желанными ощущениями. Она в действительности не планировала сдаваться ему, так скоро отвечая взаимностью на разгоряченные поцелуи. Ее всю трясло — то ли от холода, стоящего в кабинете, то ли от сказанного им. Даже вечно носящие холодную маску —такие, как Драко Малфой, не могли вечно держать все в себе: его слова о Пожирателях смерти звучали так, словно... Словно он все еще жил отголосками прошлого, чувствуя груз вины на своих плечах. Но все же человек, смотрящий на нее, оставался Малфоем, тем самым Малфоем, которого она знала долгие десять лет. Вряд ли он в действительности мог чувствовать вину, корить себя за выбор — по крайне мере, она сильно сомневалась в этом, когда смотрела в его глаза. Изначально выглядящий, как всепоглощающая вина, в нем проглядывался стыд. Каждое мимолетное движение его левой руки, краткий взгляд на поблекшую метку — лишь стыд и отвращение. Испытывал ли он эти чувства из-за ощущения неправильности произошедшего, или же в нем жили грезы того, как же могли сложиться обстоятельства при другом исходе войны. Второй вариант заставлял Гермиону чувствовать тошноту, скрываемую в липком поцелуе. Однако она говорила чистую правду: у нее не получалось ненавидеть Драко за его роль в минувшей войне. Возможно, в первые годы Гермиона ощущала презрение, злость, даже ненависть, но сейчас, сидя на нем, она не могла чувствовать то самое чувство вины. Только липкий страх. Они были слишком похожи, что ее несказанно пугало, отчего ее тело подрагивало в его крепких руках. Гермиона так же, как и он, жила с чувством всепоглощающей вины. Она разъедала ее изнутри не хуже, чем магловская чума из Средневековья, до того момента, пока она не научилась бороться со своим сознанием, изгоняя чувство вины пустотой. Это ли имел в виду Малфой, говоря, что не узнает в ней прежнюю Грейнджер? То, какие ошибки она совершила, не позволяет оставаться тем же человеком, как и раньше. Та непрекращающаяся боль. То, чем она никогда не поделится ни с одной живой душой. Гермиону всегда поражал ее талант думать обо всем на свете в столь неподобающую для этого минуту. Она вовремя совладала с собой, дабы не испустить звонкий смешок, тем самым разрушая хрупкую связь между ними. Губы Драко все еще были влажными от ее поцелуев, когда темп движения его рук, исследовавших ее тело, замедлился, постепенно сходя на нет. Она ощутила, как он тяжело сглотнул, вглядываясь в ее раскрасневшиеся от жара щеки, поднимаясь к глазам, словно ища в них ответы на не заданные им вопросы. Гермиона притянула его к себе, стараясь вновь накрыть губы своими. Ее руки прошлись по его шее извилистой змейкой, с завидной силой зарываясь в белоснежные пряди волос, что были некогда идеально уложены. Словно шелк, они обласкали нежную кожу ее рук, а губы лишь на мгновение отстранились, набирая побольше свежего воздуха, который казался лишним звеном в этом всепоглощающем безумии. Зачем вообще был нужен кислород, когда из-за аромата чертового Драко Малфоя она готова была не дышать ничем, кроме него. Гермиона едва успела с упоением вдохнуть исходящий от него ныне манящий запах роз, когда не ощутила прежней отзывчивости его губ, что оставались глухо сомкнутыми в ответ на ее влажные поцелуи. Его руки, доселе вырисовывающие на ее бедрах неведомые узоры, отстранились, перемещаясь к ее лицу. Она слегка нахмурилась от неудовлетворенности, когда он схватил ее за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Эти голубые, в полумраке кабинета казавшиеся темно-серыми глаза, что прожигали ее, не касаясь, словно непотушенная сигарета. — Что мы делаем, Грейнджер? — его хриплый голос отозвался в ее ушах гулким стуком, в мгновение разрушающим всю напускную страсть, казавшуюся такой...натуральной. Словно все происходящее в этой комнате было правильным, коим ни в коем случае не являлось. И на этот раз Драко, казалось, пришел в себя существенно раньше нее самой, все еще чувствующей легкую дрожь промеж бедер от его прервавшихся прикосновений. В ее голове творилась полная неразбериха: сотни совершенно несвязанных между собой мыслей и пугающее желание... Он был прав, когда прервал их. Он всегда был прав. Все произошло слишком быстро — их внезапно получившие что-то, кроме вынужденной сухости, поцелуи, колющее в животе ощущение, когда его пальцы прикасались к ней, словно крохотные импульсы тока, расходящиеся по телу. Он должен был остановить их сейчас, вот только она не хотела останавливаться. Независимо от полного осознания безрассудности происходящего, страсть захватила ее разум; на этот раз она была той, кто согрешит. — Я понятия не имею, Малфой. Она прошептала это прерывисто, отчего не была уверена, что он разобрал сказанные ею слова, не торопясь вновь возвращаться к ее губам. Гермиона изо всех сил попыталась совладать с собой, дабы не наброситься на Драко со столь непривычными для ее нежного нутра жадными поцелуями; ее пальцы медленно провели по гладко-выбритой щеке, притягивая его к себе. Она даже не могла предположить, откуда в ней проснулась такая смелость, не присущая ее натуре, несмотря на принадлежность к столь требующему этого факультету: руками она обхватила его вздымающуюся от рваного дыхания спину, при этом слегка царапая ее через ткань рубашки уголками ногтей. Малфой издал низкий животный рык, словно в данную секунду принимал участие в тяжелейшей борьбе с самим собой. Ее горячая ладонь легла на его торс, рефлекторно спускаясь все ниже. Она ощутила напряжение во всем его теле, не связанное с проделываемыми ею действиями; пальцы пробежались по обнаженной коже, слегка задирая ткань рубашки, когда крепкая хватка руки остановила ее, отталкивая в сторону. Она хотела прикоснуться к нему. Сделать это по-настоящему, так, как она могла бы выразить ему эту маниакальную привязанность, не используя при этом слов. Гермиона не могла с ним говорить, ее голос предательски срывался на шепот каждый раз, когда его рука небрежно касалась ее плоти, словно раскаленный металл. Проснувшаяся в ней страсть заглушила здравый смысл, кричавший остановиться, когда все, что она мечтала сделать, это умолять его поцеловать ее. Прикоснуться к ней. Его рука продолжала удерживать ее, словно стена препятствий перед желаемым. Гермиону захлестнула волна неподобающих ей чувств. Спину покрыла дорожка дрожи, когда она взглянула в его казавшиеся серыми глаза. Они были холодными, расчетливыми. Так он смотрел на противника на боле боя, ожидая дальнейшего нападения. Все его тело словно отвергало ее. Гермиона бы могла по-настоящему почувствовать это отчуждение, словно импульсы тока от его бледной кожи. Драко кинул быстрый взгляд на фамильное кольцо, что было надето на безымянный палец его руки, полагая, что это укроется от ее глаз, или же не придавая никакого значения дальнейшему развитию ее мыслей на этот счет. Он смотрел на кольцо так, словно кусок металла и был причиной всех его бедствий, — осуждающе. Мысль кольнула ее куда-то под сердцем. Конечно же, он оставался Драко — черт бы его побрал — Малфоем. А она была все той же Гермионой Грейнджер. Гермионой Грейнджер, в чьих венах текла грязная кровь. То, что он говорил о Пожирателях Смерти, о себе самом. Словно в нем все еще есть место для этих предрассудков, словно его жизнью все еще руководят предубеждения о чистоте крови, что казались нелепицами в их новом мире. Вот только то, как он смотрел на нее, на это чертово кольцо — он словно боролся с самим собою, памятью о множестве лет, прожитых с этими убеждениями. Она не смогла сдержать порыв тошноты, представляя, как он пытается скрыть рефлекторное отвращение в ее сторону, когда она касается его. Вот только в его взгляде не было презрения; то, как он целовал ее, подразумевало, что он действительно желает ее. Голова Гермионы затрещала от потока мыслей, когда хватка пальцев блондина, держащего ее за запястье, усилилась, как и напряжение в его лице. — Малфой, — выдохнула она, взглядом прося отпустить ее. Несколько секунд его глаза блуждали по ее лицу, остановившись на шее, пуговицы белой блузки у которой оказались расстегнутыми. Он вздрогнул от ее резкого прерывания молчания, словно находясь все это время в огромном потоке своих мыслей, однако не проронил ни слова, не торопясь отпускать ее. Это было в его глазах лишь на короткое мгновение, однако и того было достаточно для нее. То, как он посмотрел на вырез ее блузки, давало однозначный ответ на вопрос, испытывает ли он к ней отвращение, — даже близко не было похоже, однако не придавало смысла тому, почему же он решил их прервать. В который раз в жизни ей хотелось наплевать на слова Малфоя, сделав все наперекор его желаниям, однако, поцелуй она его сейчас, было бы это действительно то, чего он не хотел? — Я вижу это, — произнесла она, не будучи уверенной в правоте сказанного. Правая его бровь приподнялась в немом вопросе, однако остальные мышцы лица оставались неподвижными, словно намекая на его незаинтересованность в дальнейшей дискуссии. — То, как ты смотришь на меня, на это кольцо, — уточнила Гермиона, собираясь с духом для следующих слов: — Ты можешь дотрагиваться до меня ровно до той секунды, пока в поле твоего зрения не попадает фамильное кольцо, не так ли? — ее тон повысился, хотя она всеми силами пыталась сохранить спокойствие в прерывающемся голосе. Лицо Драко все также ничего не выражало, но тем не менее что-то промелькнуло в глазах, заставив ее продолжать: — Дело в предрассудках, свойственных твоей семье? Наступила минутная тишина, прерываемая лишь их рваным дыханием. Каждый мускул в его теле напрягся, словно готовясь к грядущему бою. Она непроизвольно вздрогнула, когда он перехватил ее вторую руку, притягивая ближе к себе. Желваки на его лице двинулись, и она буквально могла почувствовать, как ускорился его пульс при прикосновении к ней. — Ты ничего не знаешь о моей семье и ее предрассудках, Грейнджер. — Она попыталась было возразить, вырвав руку, однако он вновь поймал ее, усилив и без того крепкую хватку. Должно быть, на бледной коже останутся видимые следы. — Даже не пытайся делать вид, будто понимаешь меня. Будто чувствуешь все то же самое, когда касаешься меня. — Как я могу знать, что ты чувствуешь, если ты лишь отталкиваешь меня? — ее голос повысился, и она могла расслышать отдающийся в голове стук зубов, что дрожали от всего происходящего.— Я не говорю, что понимаю тебя, ведь как я могу понять того, кого я толком не знаю?! — последние слова она практически прокричала, не заботясь о немногочисленных спящих жителях Малфой-Мэнора. Рваный вздох вырвался из его горла, когда пальцами он сжал ее шею, несомненно, помечая ее красными следами и припадая к нежной коже губами. Его касания даже отдаленно не напоминали нежные: губы оставляли на ее теле широкие темные пятна, иногда граничащие по виду с гематомами. Это должно было стать довольно болезненным ощущением, однако действия его рук сполна компенсировали это, принося ее разгоряченному телу волны удовольствия. Она прерывисто вздохнула, когда он провел пальцами по недавно поцелованному участку, вырисовывая вокруг него незамысловатый узор. — Ты никогда не сможешь понять меня, Грейнджер, — выдохнул он ей в губы, тотчас же припадая к ним влажным языком, очерчивая внутреннюю полость ее рта. Приглушенный поцелуем стон вырвался из ее рта, заставляя ее почувствовать то, как его губы тронула едва заметная ухмылка. Она могла бояться того, что он сделает ей больно, заставит мучиться от грубых касаний рук, или хуже того — покалечит. Однако Гермиона чувствовала лишь страх того, что он вновь отстранится, заставит ее уйти с чувством неполноты, словно он был той самой недостающей дозой наркотиков, что была ей так нужна. В которой она болезненно нуждалась. Драко Малфой — это самая настоящая болезнь, и она убеждалась в этом с новой силой с каждым его поцелуем, приносящим боль вперемешку с той самой недостающей дозой. Его дозой. Она никогда не сможет его понять. Отчего-то эти слова заставили ее вздрогнуть, на мгновений прервав их поцелуй, в момент которого он прокусил ее набухшую губу, заставив струйку крови пролиться по нежной коже. Она бы хотела его понять, быть может, даже помочь. Ведь она всегда была чертовой Гермионой Грейнджер, героиней Магической войны, всегда готовой выручить нуждающегося. Вот только Драко Малфой явно дал понять: ему не нужна ее помощь. Ему нужно владеть ею. — Так объясни мне, Драко, — его имя вылетело из ее уст, и на языке почувствовалась сильная горечь. Словно она выпила некий яд медленного действия, постепенно разъедающий полость ее рта, — объясни мне, черт бы тебя побрал, почему ты продолжаешь меня целовать, если в тебе все еще есть те же предубеждения, что и раньше? Почему? — прокричала она, заставив его оторваться от ее шеи, переводя взгляд прямо в ее глаза. Ее блузка была расстегнута ровно наполовину, открывая обзор на кружево черного белья, мерцающее маленькими серебряными ниточками в полумраке. — Ты хочешь объяснений, Грейнджер, — из всех его слов она уловила лишь собственную фамилию, внезапно осознав, что он практически никогда не произносил ее имени, как если бы оно было своеобразным проклятием. Хотя в таком случае оно бы постоянно присутствовало в лексиконе Малфоя. — Я, черт возьми, не мог бы тебе их дать, даже если бы захотел, — его голос сорвался на шепот, больше походивший на шипение змеи. Его руки прикоснулись к тонкому кружеву белья, обводя его круговым движением. Гермиона не смогла сдержать дрожь, прошедшую по ее телу, когда он коснулся ее напряженной груди. — Я не знаю, почему мне так сильно хочется нагнуть тебя прямо на этом столе. Ты отравляешь все мои мысли до единой, твои чертовы прикосновения должны вызывать отвращение, однако я чертовски сильно хочу тебя, — в его голосе слышалась хрипотца, заставившая ее вздрогнуть на его коленях. — Это ты хотела услышать? Ладонь Драко на ее бедре, что было скрыто из виду тканью плотно прилегающих джинсов, сжалась, надавливая подушечками пальцев на мягкую кожу. Второй же рукой он болезненно обхватил ее грудь, пальцем обводя вокруг нее линию. Болезненно, жестко, словно наказывая ее за что-то. Наверное, именно в эту секунду ее поглотил страх от осознания: что бы он с ней ни делал, она будет продолжать желать его. Страх и злость; даже ярость на то, что он продолжает держать ее в узде, не давая хоть на секунду забыться в ощущениях, наплевав на то, кто перед ними. Почему же он не может позабыть все на свете лишь на одну короткую ночь? — Неужели ты думаешь, что во мне нет тех же предубеждений, что и годы назад? Ты все так же остаешься злым Пожирателем, а я Золотой девочкой, что стремится спасти шкуры всего мира, — она усмехнулась, словно предаваясь воспоминаниям “беззаботного” времени их быстро закончившегося детства. — Вот только теперь это лишь наши роли, и мы сами можем решить, хотим ли их играть. На этот раз она сама припала к его губам, поспешно расстегивая непослушными пальцами мелкие пуговицы его рубашки, мысленно бранясь из-за их слабой податливости. Побежденный вздох вырвался из уст Драко, заполняя ее его цитрусовым вкусом; действия его рук стали чуть мягче, словно и он в эту секунду проиграл бой с самим собою. Ей бы хотелось знать, почему от него пахнет именно лимонами. Быть может, она бы спросила про его любимый фрукт. Вот только Драко Малфой не любил отвечать на вопросы. “Ты никогда не сможешь понять меня”. Даже если так, она бы хотела попробовать его. Драко с силой сжал ее талию, притягивая ее еще ближе к себе, словно разрушая невидимые, но от того не менее существенные границы между ними. Словно это действие в действительности сможет сделать их ближе. Гермиона податливо потянулась к нему, окончательно избавляясь от столь ненужного предмета его одежды, как порванная рубашка, напоследок вдыхая исходящий от нее запах. Словно боясь, что Малфой вот-вот отстранится от нее, лишив возможность ощутить его вновь. Ее поцелуи не были столь же робкими и нежными, что и раньше, однако даже не могли сравниться по силе с тем, как он вдавливал языком промеж ее губ, заставляя ее буквально кричать от удовольствия, когда его зубы в порыве страсти прикусывали ее. В их поцелуях чувствовался вкус крови. Ее грязной крови, слово напоминания о том, какую ошибку он совершает, а она ему позволяет. Вот только в Драко не осталось сомнений — это было видно по резким движениям его рук, разрывающим прямо на ней тоненькую ткань блузки. Гермиона хотела было запротестовать, сказав что-то о “моей любимой одежде”, однако его теплая ладонь прикрыла ее губы, не давая произнести ни слова. Возможно, Драко не был из тех, кто любит разговоры во время секса. Ему хотелось слышать лишь звуки. Она прикоснулась ладонями к его обнаженной груди, припадая освобожденными от хватки губами к бледной коже и целуя ее. Аккуратно, так, чтобы не оставить после себя “следов”. Отчего-то в голове звучала устоявшаяся мысль о том, что их делают для того, чтобы показать принадлежность этого человека тебе. Драко Малфой не был ее, и она не могла оставлять на нем засосов. Он же делал это с завидной частотой, ведь она могла поклясться: одна его просьба, и она станет его. Однако он никогда не просил. Ее джинсы были откинуты в сторону вместе с его ремнем, и она поспешила отогнать мысль о том, как тяжело ей будет искать свою одежду в ту минуту, когда придет время уходить. А она знала: оно обязательно придет. Прикосновение его губ к ее оголенной груди заставило Гермиону издать стон, который он тут же прервал внезапным проникновением своих пальцев в нее. Он слегка раздвинул ее ноги, проникая глубже, но недостаточно глубоко для Драко Малфоя. Словно дразня ее, как глупую кошку, почуявшую запах лакомства, жаждущую отведать его снова, он вновь и вновь погружал в нее один палец, не торопясь войти в нее по-настоящему, наплевав на ее жалобные поскуливания. Должно быть, ему нравилось заставлять ее умолять. Несколько мгновений ее затуманенный страстью взор блуждал по его полуобнаженному телу, словно выискивая несуществующие изъяны. Даже поблекшая метка не имела никакого значения, перестав пугать ее. Он не причинял ей боли, лишь невообразимое удовольствие, заставляя издавать столь громкие стоны, что, должно быть, весь Малфой-Мэнор давным-давно прервал свой спокойный сон. — Ты, — она откинула голову назад в разочарованном вздохе, когда он внутри нее остановился, словно хищник, выжидая. — Ты просто... — Я "просто" что, Грейнджер? — насмешливо уточнил Драко, небрежно надавливая на ее нежную плоть изнутри. — У-ублюдок, — выдохнула она, чувствуя, как он наконец-то проникает в нее до второй фаланги, с каждым толчком набирая все большую скорость. — Странно, что ты поняла это только сейчас, — он рассмеялся, с силой, подобной зверю, прижимая ее к себе, целуя в приоткрытые в немом протесте губы. Его пальцы резко двинулись внутри нее, заставляя Гермиону с силой сжать бедра. Точно так же сжалось ее сердце, когда он неспешно поцеловал ее, игнорируя присущую ему резкость. Так, как нравилось ей. — То, — она было начала говорить нечто невпопад, будучи прерванной своим же стоном от его пальцев, которых внутри ее горячего лона было уже два, — то, что я ощущаю рядом с тобой, под тобой — это ненормально для такой, как я, — она прерывисто выдохнула, чувствуя, как твердеют ее соски от прикосновения его губ. Гермиона знала, что он слушал ее, тем не менее продолжая доставлять столь желанное удовольствие. — И это меня пугает. Просто я, — она прерывисто вздохнула, набирая в легкие побольше воздуха, — я хотела сказать, что я тоже ощущаю страх за то, что мы делаем. И, быть может, я, хоть и немного, но могу понять тебя... Драко быстро повернул ее, вновь целуя в приоткрытые губы. Короткими, словно торопящимися куда-то поцелуями. Его пальцы стянули с нее все белье, сильно промокшее от его действий. Осознание того, что он действительно может увидеть, насколько сильно она хочет его, заставило ее застонать, то ли от стыда, то ли он еще большего желания. Малфой не оставил на ней ничего из одежды, на секунду оторвавшись от поцелуев и рассматривая ее открывшееся для него тело. Ее щеки покраснели, когда он аккуратно провел по нежной коже большим пальцем, надавливая им на скулу. Она уже было подумала, что он не ответит на сказанные ею слова, когда он приложил палец к ее губам, как бы прося помолчать. — Тебе не стоит переживать из-за того, что ты чувствуешь, — прошептал он прямо над ее ухом, заставляя ее покрыться легкой дрожью от звука его хриплого голоса. — Это лишь желание, присущее большинству людей. И если что-то случится этой ночью, Грейнджер, то это больше не повторится. Она прикрыла глаза, чувствуя, как волна тепла расплывается по ее телу от действий его пальцев, вновь вернувшихся к чувствительной точке меж ее бедер. “Это больше никогда не повторится”. А хотела ли она повторения? Должно быть, Малфой был прав: это лишь желание, животный фактор — одной ночи будет вполне достаточно, чтобы унять его в себе, окончательно похоронив в объятиях сегодняшних событий. Гермиона потянулась к его ждущим губам, чувствуя, как желание в нем загорается с новой силой от прикосновений ее рук к его чреслам. Он резко вздохнул, когда она тронула ткань его брюк, неспешно расстегивая ненужную ныне молнию. Он хотел ее столь же сильно, сколь она его. Этого было достаточно для того, чтобы поцеловать его с новой силой, чувствуя, как все внутри нее сгорает огнем нарастающей страсти. — Лишь эта ночь, — прошептала она, словно еще раз напоминая себе об этом. За ее словами последовал его краткий кивок, а затем пальцы Драко раздвинули ее изнутри, практически полностью заполняя. В их комнате было темно, словно даже луна поспешила отвернуться от них, не давая разглядеть тот грех, что они планировали совершить этой ночью. Ее кинуло в дрожь от сочетания слов “их комната”, однако жажда почувствовать всего его пересилила, вновь заставив ее вернуться к его сладким губам, столь идеально подходящим под ее. Те словно были созданы для того, чтобы она целовала их — она знала, что он видит это не хуже, чем она сама, и от этого становилось не менее страшно. Драко на секунду оторвался от влажного поцелуя, помогая ей снять с себя начавшие раздражать брюки и откидывая их туда же, где покоились все остальные предметы их гардероба. Гермиона оглядела себя, окончательно осознав, что сидит на его коленях полностью обнаженная, не давая простора для воображения. Ее руки поспешили прикрыть оголенную грудь, а на щеках выступил алый румянец от стыдливости ее наготы. Она видела, что ему не хочется, чтобы она стыдилась, пыталась закрыться. Его взгляд поймал в ее глазах беспокойство, и он практически нежно отодвинул ее руки, вновь предоставляя себе обзор на ее обнаженную грудь, вздымающуюся при каждом вздохе. Она не могла назвать свое тело идеальным, даже описать его как привлекательное у нее язык не поворачивался. Гермиона была худощава, так и не сумев набрать вес из-за постоянного стресса, что повлек за собой серьезный гормональный сбой, и бледна. Мужчинам не нравились такие, как она, — болезненные. Возможно, даже травмированные. Драко же был идеален. Его тело словно светилось в темной комнате, не позволяя оторвать от него взора. Гермиона покрылась мурашками при осознании того, что рядом с ним она выглядит столь неподобающе, проигрывающе. Однако в его взгляде не было ни намека на отвращение. Он с вожделение рассматривал ее обнаженное тело, припадая руками к полушариям небольшой груди. Словно она и была той, кого он хотел, — желанной, идеальной. Она было вновь попыталась закрыть наготу ладонями, когда он нежно прошелся губами промеж ее грудей, оставляя идущую вниз дорожку поцелуев, отозвавшихся в ней протяжным стоном. Он так сильно желал ее, но не торопился, стремясь заставить ее умолять сделать это, войти в нее, стать с ней одним целым лишь на столь короткий срок, что был им отведен. — Ты такая грязная и такая прекрасная одновременно, — выдохнул он, заставляя ее покрыться сотней мурашек. — Заткнись, — отозвалась Гермиона, вновь припадая к его губам. Лишь на это короткое мгновение, но пусть он так же, как и она, позабудет обо всем: о предубеждениях, статусах, а главное — о последствиях. Ее тело действительно хотело его — столь влажное и трясущееся в его крепких руках. Он пристроился меж ее бедер, убирая из разгоряченного лона пальцы и оттого заставляя ее разочарованно вздохнуть. Она ощутила легкую нервозность лишь на секунду, после чего поспешила положить руки ему на плечи, тем самым получая от него столь нужное ей успокаивающее тепло. Гермиона занималась сексом лишь раз в своей жизни, однако то, что она делала с Малфоем, было чем-то другим, совершенно иным. Она бы могла с уверенностью утверждать, что это и был тот самый настоящий первый раз. И хоть он не был ее любимым человеком, однако сильное желание могло восполнить это. Как там говорил Малфой? “Это лишь на одну ночь”. Так почему бы не получить от этой ночи все удовольствие? Драко уткнулся губами в ее выпирающую ключицу, целуя нежную кожу. Ее бедра были слегка сжаты, отчего ему пришлось аккуратно раздвинуть их, прошептав ей на ухо что-то наподобие "расслабься”, однако его слова потерялись в водовороте ощущений, что последовали за ними. Как только он вошел в нее, Гермиона вонзила ногти в его плечи, стараясь справиться с наступающей волной удовольствия, что заставила ее простонать ему прямо в губы, не заботясь о своем поведении. Восприятие действительности помутнело, словно с момента, когда он погрузился в нее, наполнил ее лоно собой, весь остальной мир отошел на второй план, ожидая своей очереди. Драко глухо простонал ей в губы, постепенно набирая темп. Ее легкие, должно быть, работали на износ, вдыхая несоизмеримое обилие кислорода в периоды освобождения от сладких поцелуев Малфоя. Капелька пота скатилась по его лбу, и она поспешила стереть ее кончиком пальца и коротко поцеловать его туда же, тут же пожалев о сделанном. Это было так, словно между ними был не только секс, а нечто более интимное. Она замерла, словно ожидая яростной реакции Драко, ясно давшего понять, что все происходящее больше не повторится. Легкая нервозность в ее теле была еще ощутима, объясняемая долгим отсутствием сексуального опыта, однако Драко ощутил тот самый нежный, даже детский поцелуй, ассоциируя ее с ним. Он вновь поцеловал Гермиону в губы, толкаясь внутрь нее с особенной силой и заставляя бедняжку стонать так, что ее голосовые связки будут восстанавливаться еще несколько дней. Она буквально дрожала на нем, целуя его губы все с большей хаотичностью, словно пытаясь отобрать у этого момента все, что она могла взять. Драко ускорился, а из его горла вырвался гортанный рык, гласящий о приближении кульминации. В животе Гермионы образовался пламенный шар, заставляющий ощущать каждый толчок с особой чувствительностью. Нечто, что ей не доводилось чувствовать доселе ни единожды. — Расслабься. Его шепот сработал, словно очередное прикосновение к чувствительным точкам, заставляющее ее кричать. Его толчки усилились, словно он пытался слиться с ней в одно целое, а ее крики превратились в одну длинную сонату, которую дополняли его хриплые стоны. Он просто обязан почувствовать то, что он делает с ней, какое воздействие на нее оказывают его движения, его толчки, он сам внутри нее. И Драко ощутил это со всей мощью, столь сильно, сколь органы чувств человека вообще могут позволить. Словно взрыв за взрывом, она почувствовала, как что-то в ней перевернулось, словно вся боль в ее жизни внезапно обратилась в удовольствие, приносящее драгоценный покой. Гермиона содрогнулась, чувствуя, как ее мышцы вокруг него сжимаются, окончательно потеряв контроль над собой и своими действиями. Последовавший за этим нежный поцелуй в ее лоб показался ей слишком интимным для секса на одну ночь. Все это было так, словно... Словно они занимались не сексом, а любовью. Он был с ней, в ней, и наслаждался этим с той же силой, сколь и она сама. Его замедлившиеся толчки напоминали ей такт какой-то старой магловской песни. Словно время остановилось, когда он последний раз вошел в нее, уткнувшись носом во впадинку на ключице. Пропади все пропадом, если это действительно единственная их ночь. Луна за окном вновь повернулась к ним, освещая его затуманенное страстью лицо. Гермиона вся дрожала, и ощущала похожую дрожь в нем. Вот только ныне та была вызвана страстью. Дрожать от осознания произошедшего ей придется завтра.

***

Гермиона присела на край кровати, чувствуя, как все ее тело ломит от неудобства выбранной для минувшего сна позы и... произошедшего этой ночью. Ее шея хрустнула при попытке повернуть голову, и она предпочла продолжать смотреть на голую стену, чей цвет был несколько иным, нежели она помнила. А быть может, девушка так крепко спала, что забыла, как выглядит ее собственная комната. Она поерзала на мягком матрасе — слишком мягком для того, что в ее комнате, но тем не менее подозрительно знакомом — и ненароком прикоснулась к приподнятому покрывалу, натыкаясь на чью то руку. В горле засаднило от подступающей нервной тошноты, а в голове зазвенела лишь одна мысль. Матрас был слишком мягким лишь потому, что не принадлежал ей — это даже не была ее кровать. Она переспала с Малфоем, позже проведя с ним ночь в его же постели. Отчего-то эта мысль не показалась ей столь отвратительной, сколь она ее представляла, а воспоминания о произошедшем отдавались внизу живота приятной теплотой. Лишь на секунду Гермиона позволила себе забыться в ощущениях, тут же приходя в себя. В ней присутствовал стыд за то, что она не ушла, судя по всему, заснув прямо там, отчего Малфою пришлось терпеть ее в своей комнате всю ночь. Ей стало донельзя смешно от осознания того, что ее больше беспокоят причиненные ею неудобства, нежели спонтанный секс с Малфоем. Голова услужливо подбросила воспоминание о том, как она мелодично стонала имя Драко, извиваясь на нем, словно распутная девица из магловских эротических фильмов, и ее щеки таки покрылись краской, отчетливо видимой в дневном свете. Хорошая девочка сгорает от страсти к плохому мальчику — какое же клише. Драко все это время неотрывно смотрел на нее. Должно быть, он проснулся сильно раньше нее, что можно было сказать по его идеально уложенным волосам, вчера растормошенным из-за ее резких движений и выглаженного иссиня-черного костюма на нем. Он молча пил что-то из узорчатой чашки, продолжая изучать ее лицо своими внимательными глазами. От его слишком спокойного взгляда — такого, словно ничего не произошло — к горлу вновь подступила тошнота вместе с паническим ужасом от того, насколько плачевными могут быть последствия ее ошибки. — Я спала здесь? — вопрос, несущий за собой лишь желание нарушить повисшую между ними тишину. Он продолжил смотреть на нее, однако, казалось, мысленно он пребывал где-то далеко. Говорят, секс сближает даже самых заклятых врагов, не так ли? Драко Малфой не был тем человеком, что подходил под стандарты этого выражения. Однозначно не подходил. — Ты не могла спросить что-то еще глупее? — его тон был резок, словно острый осколок разбитого стекла, не дающий ни шанса на дальнейшее развитие нормального диалога. Судя по всему, его доброты хватило ровно до ее пробуждения, когда он не выставил ее за дверь сразу же, как развлекся с ее предательски податливым телом. Мысль о его “благородстве” не согрела ее, напротив, вынудила вздрогнуть под тонким одеялом. Беспокоящая ее мысль вырвалась наружу прямым вопросом, тут же заставив ее пожалеть о своей несдержанности. — Ты сожалеешь о случившемся? Глупый вопрос. Если, конечно, может быть вопрос глупее предыдущего. Так еще и никудышно поставлен. Он, несомненно, сожалеет либо же оправдывает себя животными инстинктами, от которых никому не деться, простая физиология. Ей нечем оправдать себя в отличие от него, разве что и дальше жить с этим стыдом под одной крышей. — Это уже второй заданный тобой вопрос, Грейнджер, — бесцветно уточнил он, наливая в пустой стакан воды из стоящего на столике кувшина. — Я, конечно, могу ответить, но от тебя потребуется то же самое. Гермиона приподняла бровь, изучающим взглядом проходясь по его лицу, вновь принявшему серьезное выражение. Она с удивлением взяла из его рук стакан воды, поражаясь такому несвойственному для него проявлению заботы. Хотя, возможно, он просто не хочет вновь спасать ее на той же самой кровати. На этот раз уже от обезвоживания. — Ты бы мог просто спросить, — недоверчиво проговорила она, отпивая глоток холодной воды, судя по всему находившейся под воздействием температурных чар. — К чему такая “игра” — или что ты имеешь ввиду? Он слегка ухмыльнулся, впервые за их разговор проявив по-настоящему значительную эмоцию, отразившуюся на его лице. Это даже пугало ее, уже привыкшую к его бесцветности. — Это неинтересно. Я предпочитаю устанавливать собственные правила, как ты выразилась, “игры”. Вопрос за вопрос, ответ за ответ. Гермиона поперхнулась водой, чувствуя, как нос щипет от неприятных ощущений. Неужели он не мог подобрать более подходящее время для своих игр, чем когда она лежит в его кровати обнаженная, прикрывшись лишь тоненьким одеялом. И вновь глупый вопрос — он же Малфой. Конечно же, не мог. Ему, должно быть, доставляет удовольствие видеть ее неудобства, если он еще может его испытывать. В голове услужливо всплыли воспоминания об его хриплых стонах, и она вновь покрылась краской, чувствуя, как ее душа уходит в пятки от ужаса. — С тобой опасно играть, Малфой, — сухо отозвалась Гермиона, покручивая в руке полупустой стакан. Он даже не посмотрел на нее, оставив свой взгляд прикованным к окну. — Почему же? Ранее Гермиона могла бы назвать тысячи причин своему отказу, однако вчера она уже ввязалась в порочную игру Драко Малфоя, отчего круг существенно сужался. — Ты мухлюешь. Что было чистой правдой. В чем бы ни была цель игры, она знала: такие, как он, всегда добиваются победы и сделают для этого абсолютно все. Играть с Малфоем было опасно — это она усвоила еще в школе от Гарри, что был покалечен на очередном квиддичном турнире. Вот только с годами его игры приобрели иной характер. Блондин усмехнулся, делая шаг ей навстречу. Рукой, согнутой в локте, он оперся о стену, распределяя вес по всему ее периметру. — Разве? — глумливо улыбнулся он, обнажая верхний ряд зубов. — Ты спросила, сожалею ли я, дай подумать. Если ты примешь противозачаточное зелье вовремя, то нам обоим не о чем будет сожалеть, не так ли, Грейнджер? Я ответил на твой вопрос? С первыми лучами утреннего солнца вчерашняя эйфория должна была закончиться, а Гермионе стоило бы находиться в своей комнате, отмываясь от призраков прошедшей ночи. Однако она была здесь, с ним, сильно отличающимся от того Драко, коим он казался ей в моменты страсти, когда разум перестал отдавать отчет действиям тела, предаваясь ощущениям. Он вновь был холоден, даже зол на нее за что-то, словно все случившееся было лишь ее виной, а он пошел на это и вынужден был отмываться от последствий всю последующую жизнь. Обида кольнула ее при его словах о зелье, словно это и было тем единственным, что его волновало после всего произошедшего. Это даже глупо — обижаться на Драко Малфоя. Она прекрасно знала, кто он и что последует за ее ошибкой, но детская наивность заставляла ее верить, что вчерашняя ночь для него была не просто ошибкой. Слишком сухое слово для описания того, что вчера было. Гермиона бы не смогла назвать это так вслух, лишь в мыслях. Была ли обида заключена в том, как он смотрел на нее? Бесцветно, словно все произошедшее вчера не было его волей, хотя она видела обратное. Но разве сказала бы она ему это сейчас, изменило бы это что-то в нем, в том, как он разговаривал с ней, спала бы с него эта безэмоциональная маска? Быть может, никакой “маски” и не было. Этот человек, стоящий перед ней, и был настоящим Драко Малфоем, а его вчерашнее обличье — лишь мимолетным миражом в ее затуманенной страстью голове. Конечно, ему было важно не дать появиться на свет нежелательному отродью от названой супруги, что являлась таковой лишь по вынужденным временным обстоятельствам. Странно, что он не упомянул факт того, как проблематично будет, если ребенок по статусу крови не будет подходить к его наичистейшей родословной. А сожалеть о произошедшем было не в его правилах, ведь он еще вчера уточнил самое главное: “Всего одна ночь”. То, что он позволил ей остаться у себя, вероятно, было лишь вынужденной мерой, а не выражением мифической симпатии в ее сторону. Ночь прошла, и Золушка снова стала собой в его глазах. Их игры кончились; все, кроме одной. Гермиону, все это время смотрящую в пол и пытающуюся справиться с потоком навязчивых мыслей, затошнило, когда она подняла на него глаза. Ответил ли он на ее вопрос? — Более чем, Малфой, можешь не сомневаться. — Она поднялась с кровати, притягивая к себе приятный шелк одеяла, чтобы прикрыть постыдную наготу. Увидев это, Драко самодовольно усмехнулся, планируя высказать нечто язвительное на эту тему, но заметив жесткую сталь в ее глазах, что смотрели на него со всей холодностью, на которую были способны, промолчал, окидывая ее с ног до головы неясным для нее взглядом. Джинсы были натянуты на ее обнаженные ноги с огромной скоростью, а блузка с двумя оторванными пуговицами нелепо смотрелась на ее теле, ясно давая понять любому увидевшему характер произошедшего ночью. Гермиона должна покинуть эту комнату, оставив в ней последние напоминания о их близости, что так скоро породила болезненную холодность. Синяки на ее теле предательски заныли, напоминая о том, что смятые простыни и запах его одеколона на ней — не единственные последствия вчерашней ночи. Она остановилась на полпути к выходу из его спальни, резко повернувшись назад. Драко стоял прямо перед ней, не двигаясь, словно пребывая в своих неизвестных ей мыслях. Его голова была повернута в ее сторону, а зрачки глаз двигались в такт ее движениям, при этом улавливая мельчайшие детали. Ей, наверное, стоило бы сказать что-то перед уходом, что-то, что смогло бы сгладить все произошедшее. Вот только в ее словарном запасе не нашлось ни одного слова, подходящего под ситуацию, да и она не была уверена, что Драко нуждался в этом. Гермиона кратко кивнула ему на прощанье, не желая уходить молча, но так и не найдя в своей груди сил для дальнейшего диалога. Вряд ли она сможет по-настоящему забыть все произошедшее, как ни в чем не бывало смотря на Малфоя, сталкиваясь с ним в коридорах. Это было опрометчивой мыслью прошлой ночью — то, что случившееся никак на нее не повлияет, а при виде его она не будет чувствовать за спиной призраки прошлого. — Грейнджер. — Она была окликнута им, как только переступила порог его спальни, словно он все это время собирался с мыслями, решая, действительно ли стоит ее остановить. И Гермиона не была уверена, принял ли он правильное решение. — Ты не ответила на мой вопрос. Она почувствовала, как что-то сжало ее сердце, замедляя его учащенный скорыми сборами ритм. Неужели она и правда ждала, что он остановил ее с целью сказать что-то другое? Наивная девчонка, забыла, кто перед ней стоит. Ну конечно, его бессмысленная игра. Единственная причина, по которой он соизволил дать ей расплывчатый ответ на ее вопрос, а не оставил в холодном молчании. Что такого он мог спросить у нее, тем самым компрометируя ее? Несомненно, именно это Драко и хотел сделать, еще больше унизив ее. — Ты его не задал, — наигранно спокойно ответила она, медленно поворачивая голову в его сторону. Ни один мускул на лице Драко не дрогнул, словно человек перед ней был ожившей статуей, которая застыла в небрежной позе, прислонившись к стене одной рукой, словно ожидая ее дальнейшие действия. — Я думал. — Он пожал плечами, словно сказанное им было само собою разумеющимся. — Думал о том, какой вопрос? — она усмехнулась, пытаясь скрыть за натянутой улыбкой легкую нервозность. — Не похоже на тебя, Малфой, ты всегда продумываешь все заранее. Он слегка приподнял бровь, качая головой из стороны в сторону, как бы показывая свое несогласие со сказанным. — Думал над тем, хочу ли я услышать ответ. Гермиона прочистила горло, чувствуя, как ее ладони покрываются крохотными капельками пота; она поспешила сжать их в кулачки, не давая уже не легкой нервозности себя поглотить. Малфой мог спросить ее все что угодно, задавая собственные правила своим порочным играм. И когда она успела согласиться на это? Она сощурилась, бросив на него выжидающий взгляд; пусть лучше он не станет тянуть с этим, нагнетая и без того далекую от дружелюбной обстановку, а сразу спросит то, что хотел, наконец оставив ее в покое. Только сейчас Гермиона по-настоящему ощутила тянущую боль в бедрах, что отдавалась в животе при каждом движении ее ног — прошлая ночь не была столь нежной. Она поджала губы, и он, заметив это, слегка усмехнулся, судя по всему, осознавая причину ее неудобства. — Почему ты не вместе с Уизли? Это был очень странный вопрос. Гермиона не понимала причину того, почему его интересует именно эта часть ее жизни. Она потерла руку об руку, чувствуя, как они потеют еще сильнее под воздействием целого роя мыслей. Девушка подняла на него взгляд, ожидая опровержения прошлого вопроса, что-то вроде: “Неужели ты думала, что меня и правда интересует твоя личная жизнь, Грейнджер?”, однако он молчал, с выжиданием смотря ей в глаза. Гермиона потупила взгляд, переводя свое внимание на однотонный пол. Ее отношения с Рональдом Уизли были...тяжелые. Он сидит на этом диване уже четвертый час, пальцем протирая дырку в тонкой ткани обивки. Его рыжие волосы поблекли за годы, напоминая более русый цвет, а голубые глаза стали отливать светло-серым цветом, могильным. Чертова дырка в диване начинает ее раздражать, его запачканные землей штаны ей отвратительны, а прикосновения его рук заставляют каждый раз перебарывать тошноту. Гермиона обвиняет в этом войну и тяжелое моральное состояние, по словам целителей, граничащее с тяжелой депрессией, однако это длится уже около полугода, и весь промежуток этого времени она не чувствует к Рону ничего, кроме пугающего холода. Поняв это, девушка начинает сомневаться, на самом ли деле проблема в этой дырке в диване. Его шершавые пальцы касаются ее коленки, сжимая, и Гермионе хочется скинуть его руку, больше никогда и никому не давая к ней прикасаться. Но она продолжает смирно сидеть, покрываясь мурашками далеко не от приятных ощущений. Он трогает ее с таким лицом, словно все его действия вымучены, и от этого она глазами начинает искать причину для скорейшего ухода. Внезапно он убирает руку, с шлепком перекладывая ее себе на коленку. Рон не смотрит на нее уже два дня, и ей кажется, что она бы и не хотела, чтобы он это делал. — Ты сделала ошибку. Гермиона чувствует холод от того, что он говорит ей про произошедшее на поле боя. ЕЕ главную ошибку. — Я знаю. Она и правда знает, но из его уст это звучит особенно обвиняюще. — Ты идиотка, Гермиона, ты просто больная идиотка. — Глаза Рона загораются, и он впервые смотрит на нее за долгое время. — Ты хоть понимаешь, что ты выдала нас своими необдуманными действиями? Ты, мать твою, причина смерти наших людей! Когда я смотрю на тебя, я вижу их обескровленные тела, лежащие на земле! Я вижу ее холодное тело. — Его глаза наполняются слезами ярости, но он смахивает их небрежным движением руки. — Ты знаешь, что я виню себя даже больше, чем это делаешь ты. Он ударяет кулаком рядом с ее щекой, но со всей силой попадает в мягкую обивку дивана. По его глазам Гермиона с ужасом понимает, что он просто-напросто промахнулся. — Твоя чертова вина не изменит произошедшее! Ты просто отвратительна мне, понимаешь. Каждый гребаный день, когда я вижу тебя, я чувствую лишь отвращение. Ты даже представить не можешь, какая ты ничтожная идиотка. Гермиона знает, что он говорит это исключительно из-за нахлынувших эмоций и алкоголя, но не может сдержать дрожи. Ей по-настоящему обидно, но она чувствует вину за свои действия, будучи уверенной, что должна понести наказание. Рона раздражает ее молчание, и его голос срывается на крик, словно он и правда верит, что этим можно что-то изменить. — Почему ты молчишь? — Желваки на его лице напрягаются, и это можно легко увидеть со стороны. Она вжимается в диван в мольбе, что вот-вот кто-то войдет на Площадь Гриммо, но знает, что сама уйти не сможет. — Какого черта ты молчишь, какого черта ты смотришь на меня этими слезливыми глазами, если в отличие от них ото всех ты жива? — он кричит ей в ухо и Гермиона вздрагивает. — Знаешь, когда я впервые увидел ее тело, первая моя мысль была, что лучше бы ты умерла. Слова ударяют ее сильнее, чем пощечина, что она получает через секунду. Гермиона вскакивает с ненавистного дивана и смотрит на него в ужасе, хотя вовсе его не боится. Он бросает какие-то извинения, осознавая произошедшее, и второпях уходит, бросая ее наедине с собой. Ее взгляд прикован к дивану, и она понимает, что дело не в чертовой дырке в диване. Гермиона оторвалась от воспоминаний, вновь смотря на Драко. Он смотрел на нее с все тем же ожиданием ответа на свой вопрос, а она никак не могла подобрать нужных слов. На минуту ей даже пришла мысль о том, что ей стоило бы пролистнуть словарь, чтобы повысить уровень словарного запаса, вот только времени на это нет, когда Малфой стоит прямо перед ней, явно уставший от ее молчания. Это не лучший его вопрос, и это ее не лучшие ее воспоминания, от которых Гермиона покрылась слоем мурашек. Она не нашла лучше слов, выдавливая из себя подобие полуулыбки: — Мы были слишком разные. Малфой усмехнулся, а она поняла, что усмешка — последнее, что она может ощутить на своих губах при мыслях о Роне. Пустота обволакивает ее каждый раз при этих воспоминаниях, и Драко, заметивший это, судя по всему, решил промолчать, не выпытывая у нее подробности. Возможно, ему вполне достаточно краткого ответа, либо он не желал продолжать этот сухой диалог, предпочтя поскорее избавиться от ее общества. Или же Гермиона настолько открытая книга для него? Она поняла, что Малфой не планирует прерывать затянувшееся молчание, и развернулась к двери, планируя наконец-таки дойти до своей комнаты, поход куда существенно затянулся. Ее каблуки постукивали, ударяясь звонким звуком о стены. Пересекая порог, она отчетливо ощутила, как аромат роз пропадает, сменяясь чем-то менее различимым. Его аромат ее нелюбимых роз. И Гермиона почувствовала сожаление, что не вдохнула его побольше, серьезно сомневаясь, что им вообще возможно надышаться до метки “достаточно”. Лишь на самом пороге она внезапно дрогнула, услышав его уверенный голос. Она не думала, что он заранее планировал говорить это, отчего ее слова о том, что он заранее все продумывает, подвергались сомнению. — Я не жалею, Грейнджер. — Он словил ее недопонимающий взгляд. — О произошедшем. Гермиона попыталась сдержать некое подобие улыбки, просящейся наружу, чувствуя, как что-то внутри нее ломается, опадая к ногам. Остаток пути на ее лице играли глупые ухмылки, словно сказанное им и вправду что-то значило. Он не жалел.

***

В комнате пахло горьковатой ванилью и не до конца испарившимся табаком. Драко пришлось дождаться, пока они наконец будут дома одни, не беря во внимание послушных домовых эльфов, ведь выражение “У стен есть уши” было для него не просто словами. Максимилиан перед ним удивленно приподнял бровь, зажимая тлеющую сигару зубами. Лишь секунду назад его обеспокоенное чем-то выражение лица сменилось на классическую маску с надменной ухмылкой, и Драко нехотя подметил их схожесть в этом. Как там говорил его отец? "Нет ничего более вечного, чем родство по крови". Что ж, здесь он, как и всегда, ошибся; человек, стоящий перед Драко, ни на секунду не напоминает ему о родственной привязанности из-за крови, что течет в их венах. — Когда ты планируешь сматываться из моего дома, — отчетливо выделив предпоследнее слово интонацией, Драко посмотрел прямо на Лестрейнджа, не желая тянуть время за игрой в гляделки. Максимилиан вновь втянул в себя остаток табака из сигареты, судя по расслабленному выражению лица, находя в этом действии невиданную Драко эйфорию. Если Лестрейндж получает такое удовольствие от табака, то Малфой лишь недавно испытал нечто похожее, и теперь же постоянно думал об этом. — Пока что в мои планы этого не входило, — нарочито спокойным голосом ответил он, заставляя Драко почувствовать нахлынувшую ярость и...нечто другое. Что-то граничащее с восхищением перед первым человеком, что держал маску наравне с ним. — Но я обязательно дам тебе знать, как соберусь покидать вас. Максимилиан усмехнулся, выпуская изо рта клубы дыма. — Мне нет дела до твоих планов. — Драко яростно взглянул в его карие глаза, крепкой хваткой сжав его запястье. — В нашем уговоре был месяц. Внезапно он почувствовал, как палец Лестрейнджа опустился на его руку, проводя по ней извилистую линию. — Мы с тобой практически одной крови, братец, но у нас есть серьезные различия, — тот кивком указал на выделяющуюся на бледной коже Малфоя метку, затем переводя взгляд на свою чистую от любых увечий руку. — Так ли ты уверен, что тебе наплевать на мои планы? Может, стоит относиться к этому более серьезно, не думаешь? — он усмехнулся, выдыхая едкий дым прямо рядом с лицом Малфоя, который с отвращением вдохнул ненавистный запах. Ситуация с его положением в Министерстве с каждым днем улучшалась, отчего Драко мог смело полагать, что уже скоро его репутация будет выше, нежели недостоверные воспоминания о фиктивности его брака, присланные в Пророк анонимом. — Как бы ты не заигрался в свои игры, Лестрейндж, — Драко яростно взглянул на брюнета, который со странным интересом рассматривал его. Рука Малфоя опустилась на его шею, с силой вжимая того в стену. На лице Максимилиана промелькнул легкий испуг, но он тут же скрыл его за надменной ухмылкой. — Ты говоришь так, словно и сам не был на услужении у Волан-де-Морта и своей матушки, теперь живя с постоянным страхом раскрыться. — Со своими играми я разберусь, благодарю за твою заботу, — Максимилиан оскалился, обнажая целый ряд белоснежных зубов. Жилка на его шее запульсировала, стуком отдаваясь в ладонь Драко, обрамляющую ее. — Вот только для начала подумай над тем, как не заиграться в свои игры с Грейнджер. Иногда бывает тяжело терять то, что слишком долго было рядом, — прошипел он, вырываясь из ослабевшей хватки Малфоя на его шее. Драко поднял на него взгляд, полный отвращения и...непонимания. Откуда этому ублюдку было известно про его игры с Грейнджер, что и ему самому встали поперек горла после ночи, проведенной накануне. Максимилиан, развеселенный его обескураженностью, поспешил добавить: — Разве не ты на приеме говорил ей о том, что все это — просто игра? — глумливо осведомился он, разворачиваясь к двери. — Был рад увидеться, братец, но, боюсь, мне пора. Стук его ботинков остался вдалеке коридора, оставив обескураженного Драко наедине с собой и своими мыслями. К его проблемам добавилась еще одна: откуда его нежеланный гость узнал о давно забытых им словах, брошенных многими неделями ранее. Теперь, помимо навязчивых мыслей о некогда ненавистной Грейнджер, ночь с которой намертво въелась в его память, ему пришлось признать тот факт, что у стен, должно быть, и правда есть уши.