Это Просто Игра

За последнюю четверть часа вода, обволакивающая ее обнаженное тело, успела существенно понизить свою изначальную температуру, по ощущениям напоминая лесное озеро в самом начале апреля: ноги покалывает от зыбкого холода, но если стерпишь, можно ощутить нечто приятное в этом растопленном льде. Ее расслабленная кисть провела по оголенному плечу грубой мочалкой, смывая остатки сегодняшнего дня. Вода вызвала легкую дрожь, заметную лишь ей самой; а в самом деле, кому еще, если она лежала в ванне в полном одиночестве. С тех пор, как он ушел. Лицо на секунду окунулось в холодную воду, отчего по поверхности пробежала заметная рябь. Сегодня Гермиона предпочла обойтись без обволакивающей розоватой пены, имеющей приятный цитрусовый запах — должно быть, она и была источником аромата, что исходил от Малфоя. Сейчас ей однозначно не помешало бы охладиться. После минувшего вечера она буквально впитала всего Драко в себя, отчего пена с ее ароматом цитрусовых плодов показалась неуместной. В комнате было распахнуто маленькое окошко, но в свете того, что часы упрямо показывали первый час ночи, разглядеть что-то невооруженным глазом было бы трудно. С улицы послышалось прерывистое пощелкивание сверчков, не вписывающееся в общую тишину помещения. Знойный воздух апрельской жаркой ночи имел явный аромат полевых цветов, что занимали небольшой участок под окном ее ванной комнаты. Уровень воды поднялся ровно наполовину, обнажая лишь согнутые в коленях ноги, по бледной коже которых стекали прозрачные капельки. От холода коленные чашечки вместе с выступающими из-за выпирающих костей бедрами покрылись едва заметными мурашками, что в полумраке казались легкой россыпью веснушек. В ее теле все еще присутствовала ощутимая дрожь, чьей причиной могла являться как низкая температура воды в ванне, так и произошедшее около часа назад. Малфой целовал ее так, словно это было все, что он вожделел всю свою жизнь, когда она нежно отвечала ему, легонько прикусывая чувствительную нижнюю губу. Ей казалось, что ему пришлись бы больше по вкусу грубые укусы и фиолетовые следы от сдавливающих кожу пальцев, но сегодня он пошел на уступку — а возможно, хотел этого сам — и целовал ее со всей столь необходимой ей мягкостью, на которую был способен. А мог он действительно многое: то, что его язык творил с Гермионой, не вписывалось ни в какие рамки, да и она сама не могла описать этот взрыв теплоты в животе, когда он вновь надавливал им на чувствительную точку во рту. Ее целовали множество раз — по ее личным понятиям — однако то ощущение близости, что дарил Малфой, лишь невесомо прикасаясь к распухшим от укусов губам было совершенно не вписывающимся в это “множество”. Этот факт даже вызывал в ней тень сомнения, когда, лежа в охладевшей за долгое время воде, она ни на секунду не переставала думать о нем, вожделеть его всего. Возможность стать зависимой от Малфоя ее не прельщала, особенно, если она уже ею стала. Он был в ней — конечно, ничем, кроме двух своих пальцев, — но этого было достаточно для того, чтобы вся ее кожа впитала в себя его аромат. Гермиона впустила его внутрь себя во второй раз, к своему ужасу не чувствуя никаких сожалений. Лишь непроходящее желание. Еще в школьные годы Лаванда Браун, что часто просиживала свои вечера за разговорами на всю женскую спальню, рассуждала насчет того, что удовольствие, приносимое пальцами, является некой “второй базой”, ведущей к “третьей”, которая, если слух Гермионы в тот день ее не подвел, подразумевала полноценный секс. В то время столь нелепая метафора, применяемая соседками к занятию любовью, показалась ей отвратительной, сейчас же она вызывала лишь прерывистый смешок. Судя по всему, теперь девушка могла бы смело написать Лаванде гордое письмо о том, что ее старания и учения не прошли зря, заставив саму Гермиону дойти до “второй базы”. Вот только Браун покинула их, отправившись в мир иной около года назад. Писать больше было некому. Гермиона мотнула головой, призывая нежеланные смутные образы отступить на второй план, давая полную волю воображению, прорисовывающему гипотетическое продолжение сегодняшнего вечера. Старая Гермиона Грейнджер покрылась бы румянцем, поспешив заглушить столь непристойные мысли. Вот только “старой” ее больше нет, она умерла вместе с сегодняшним вечером, когда дала Драко Малфою довести ее до исступления посредством его собственных пальцев. После чего, когда он почувствовал это, его горячий шепот ударил ей в ухо вместе с произнесенными дальше словами: “Маленькая месть за твой прошлый уход, Грейнджер.” Если и было наказание хуже, чем быть брошенной Драко Малфоем в его собственном доме, будучи практически полностью обнаженной и на пике оргазма, то ей не доводилось испытывать его в последний год. Пожирателям Смерти, несомненно, стоило бы добавить столь искушенное орудие пыток в свой арсенал. К своему ужасу, после внезапного ухода Малфоя ее сердце продолжало отстукивать столь же быстрый ритм, желая броситься за ним в его собственную комнату, дабы умолять его закончить начатое. Но если в Гермионе еще оставался слабый намек на гордость, коей доселе она была переполнена, то в тот момент он сыграл свою роль, заставляя ее упасть в холодную воду ванны, чувствуя, как тело горит в агонии. “Он ублюдок”. “А ты шлюха”. "Должно быть, они и правда подходили друг другу." Неприятная мысль для ее не протрезвевшей от страстных поцелуев головы, однако вызвавшая в ней ту самую теплоту снизу вздымающегося живота. Щеки стали пунцовыми, отчего ей пришлось вновь окунуться в холодную воду, чувствуя, как уши болезненно закладывает от подступившей к ним жидкости. Краска не пропала с лица, заставляя ее в прямом смысле сгорать от стыда. Как чертовски жарко было в этой комнате, вот только причина ли тому уличный зной или тот пыл, что исходил от нее. О, как же сильно ей хотелось, чтобы он остался с ней в ту минуту, совершив вместе с ней эту столь желанную непоправимую ошибку. Какой стыд, Гермиона Грейнджер, какой стыд. Захотелось утопиться в этой самой ванной. Но перед этим вновь поцеловать столь желанные губы Драко Малфоя.

***

Судя по календарю, украшающему белоснежную стену комнаты, на дворе стоял самый конец апреля, однако существенно понизившаяся за последние дни температура говорила об обратном. Обнаженные от шелковистой ночнушки плечи вздрогнули от порыва ветра, что ворвался в комнату вместе с прерывистым завыванием. Астория посмотрела в полутораметровое зеркало, чьи края были украшены фарфоровыми розами, сотворенными искусными скульпторами годами ранее. Она поморщилась при виде ненавистных ныне цветов, проводя пальцами по шершавой поверхности материала. Голубые глаза освободились от рассматривания аккуратных розочек, переместившись в саму стеклянную поверхность. Она сглотнула, наблюдая за тем, как жилка на шее напряглась, чуть больше выделяясь на фоне общей бледности. Ее глаза слегка сощурились, изучая свое собственное отражение, что буквально светилось от солнечных лучей, проникавших сквозь шторы. Сзади показался темноволосый мужчина, молча подошедший и впившийся в тонкую шейку глубоким поцелуем. Астория потянулась к его волосам, зарываясь рукой в структурированные кудри. Ее отражение, находящееся в сильной хватке мужских рук казалось ей не в меру привлекательным. Губы расплылись в довольной ухмылке — она знала, что выглядела хорошо, чертовски хорошо. Астория облизнула нижнюю губу, легонько привлекая Максимилиана чуть ближе к себе. Конечно, она была до безумия хороша, а как может быть иначе, ведь она — Астория Гринграсс. Должно быть, такая уверенность в глазах нравится мужчинам, каждый из которых при брошенном на нее взгляде чувствовал прилив возбуждения в паху. Надменный взор, приятный женский голосок и искусные движения рук — все, чего желали от нее чистокровные любовники, с которыми она спала. Тонкое искусство игры с мужчиной она познала в далеком прошлом, когда на ее долю выпала честь попробовать на малознакомом в то время Маркусе Флинте все прелести жизни в женском теле. Дай им то, чего они так желают, и они подарят тебе весь мир. Зачем было раскрывать перед ними душу, если они жаждали лишь поскорее раскрыть ее внутренний мир, занявшись с блондинкой чувственным сексом. Ее это не напрягало; у нее было красивое тело, большая подтянутая грудь и чистая кровь, которыми она вдоволь пользовалась для собственной выгоды. Астория знала: мужчинам не интересно то, что у нее на душе, они предпочтут рассмотреть то, что под ее дорогостоящей юбкой. Это было полезное осознание в ее семнадцать, когда Теодор Нотт предпочел заткнуть ее на середине разговора тыльной стороной ладони, решая не тратить попусту время на “бессмысленную” болтовню, приступая к более важным делам. Она лишь усмехнулась в тот раз, скрывая подступающие к глазам слезы и в очередной раз убедившись в никчемности этих сущностей, коим была привита лишь любовь к животному наслаждению. Как-то раз на невинный вопрос школьной подруги о том, влюблена ли Астория, она подавилась холодной водой, надменно глядя на наивную бедняжку: “Любви в моей жизни нет, Милагрес. Есть желание, которое можно осуществить посредством страсти, и потребности. Любить больно, а боль делает нас слабыми, уязвимыми. Я не люблю ничего, кроме этого отменного красного вина, что ты приносила...” Присущие ей вместе с фамилией высокомерие и холодность испарились в ту секунду, когда семнадцатилетняя в то время блондинка встретила Драко, наблюдавшего за ней через приоткрытое окно их поместья, в которое он прибыл для приватного диалога с ее отцом. Малфой был другим. Он мог ее выслушать, несомненно, вникая в каждое сказанное ею слово, приглашал на обеденные трапезы, расспрашивая о проведенных в его отсутствие днях. Знал, как сделать ее по-настоящему счастливой, прибегая к различного вида человеческим удовольствиям. Она полюбила его. А быть может, ей просто осточертело коротать дни своей молодости за размышлениями об отсутствии любви как чего-то реального. Она хотела попробовать любить. Ей было семнадцать, и Астория не осознавала истину такого сложного чувства, предпочтя верить, что обыкновенная привязанность и является ею. В ней жила благодарность Драко за то полное нескончаемого удовольствия — физического и душевного — время, что он провел с ней, но все еще присущая ей холодность заставила ее в конечном счете прийти в себя около месяца назад. Он лишился своих некогда страстных чувств по отношению к ней. Вновь стал холоден и апатичен — столь знакомый и одновременно чужой Малфой. Это было болезненным открытием для Астории, хотя она попыталась скрыть эту боль перед окружающими ее людьми. Дафна целыми днями разглагольствовала о том, как благосклонны небеса к ее любимейшей сестре, раз одарили ее столь любящим мужчиной, в то время как Астория утыкалась в шелковую простынь подушки, стараясь на время потерять способность слышать. “Он пригласил тебя на прием, когда там будет эта его маглорожденная женушка, что так и норовит разъесть мои бедные глаза одним своим видом! Разве это не прекрасно, Астория, то, что он хочет быть с тобой даже в такие непростые времена” — все восклицала она, легонько потрепав блондинку по щеке. “Это было единственным возможным развитием событий, Дафна, дорогуша. Я не наивна: ему нужна моя кандидатура в качестве удобного варианта на случай скорейшего развода. Лучше прикажи эльфам принести мне того вкуснейшего вина...” По прошествии двух лет с момента начала их с Драко отношений и месяца с внезапного разрыва Астория могла вновь убедиться в своей теории: любовь отвратительна. Конечно, ей доставляло немалое удовольствие ощущать себя отличной от членов своей бесчувственной семьи, что строили свои отношения и заключали брачные союзы исключительно из выгоды, однако слова покойной матушки несли в себе безукоризненную правду: “Любить — удел слабых. В конечном счете объект твоей симпатии найдет кого-то моложе, красивее и талантливее, предпочтя ее компанию твоей, и твое хрупкое сердечко разобьется на множество осколков, дорогая. Тебе стоит помнить об этом в моменты как слабости, так и нескончаемой силы. Люби лишь тогда, когда тебе удобно это делать. Ты должна любить эту любовь.” Любить Драко Малфоя было неудобно. Он был изучен ею вдоль и поперек, в последнее время непозволительно холоден по отношению к ней, а главное — женат. Его любовь кончалась столь же неумолимо, сколь и количество алкоголя в ее бокале. Пожалуй, это было неизбежно, отчего ей даже в голову не пришло винить его за отсутствие чувств. Необоснованная мысль поселилась в голове: дело, несомненно, в ней. Некогда удобный вариант в ее лице перестал быть таковым. Бесчувственная и холодная, не так ли? Чертова ныне лежащая в сырой земле мать гордилась бы ей, а вот Астория не испытывала такой же трепетной гордости. Лишь отвращение. Драко, черт возьми, больше волновала даже какая-нибудь Грейнджер, нежели Астория, что, конечно, было сущим абсурдом в их ситуации. Покойная матушка, должно быть, перевернулась в гробу от нескончаемой радости (насколько ее может чувствовать умершая), когда ее любимейшая дочь разорвала паутину этих обреченных отношений, и смогла, наконец, со спокойной душой отойти в мир иной. Однако покойной не было суждено провести много времени в столь долгожданном умиротворении, наблюдая за стремительным развитием нового романа некогда апатичной дочери, что предпочитала заменять разговоры о любви надменными усмешками при распитии очередного бокала вина. Она встретила его в доме своего же бывшего возлюбленного. И хоть он в силу их близких родственных связей чем-то напоминал двоюродного брата, познакомившись с ним поближе, Астория могла с уверенностью сказать, что он совершенно другой. Любить Максимилиана Лестрейнджа не было тяжко, ей нравилось то чувство невесомости, что было в ее животе при каждом его приятном слове, сказанном в ее адрес. Он не был раскрытой книгой, заставлял каждый раз пытаться прочитать ответ на ее немой вопрос в его карих глазах, одобрял нужду в дорогом красном вине и черном юморе, и, конечно, был холост. Она не знала как о его роли в этой волне, так и о его истинных целях пребывания в Лондоне. По его словам, в имения Максимилиана входят два особняка на юге Франции и некогда не разрушенное поместье самих Лестрейнджей, что ныне было переоборудовано Министерством под безопасный дом для остаточной группы авроров. Сейчас же, стоя в объятиях его крепких рук, больше всего на свете Астория хотела узнать все его секреты, потребовать раскрыть перед ней все карты. Легкое прикосновение его горячих губ к мочке ее уха, за которым последовал тихий, соблазнительный шепот, от которого коленки подкосились, позволяя практически полностью обмякнуть в его хватке. — Ты так красива по утрам, mon amour [1], — его голос — словно лучшие ласки из известных ныне людям. — С чего вдруг ты предпочел обращаться ко мне на французском, pervertir [2]? — дерзко ухмыльнулась она, с присущей ей игривостью отодвигая его руку от внутренней части оголенного бедра. — Еще даже день не наступил. — Не знал, что ты любишь ждать, — он обвел языком круг на ее шее, слегка касаясь нежной кожи губами, — но как знаешь, — он отодвинулся от ее размякшего в объятиях тела, слегка страхуя ее рукой от гипотетического падения. Она издала практически раздосадованный окончанием его действий стон, наконец повернувшись к Максимилиану лицом. На нем не было ничего, кроме черных брюк, что выгодно подчеркивали мышечную массу его икр и бедер. При несколько взбудораженном дыхании его грудь поднималась вверх, давая рассмотреть четкие очертания пресса на бледной коже. Поборов в себе желание завалить брюнета на близлежащую кровать в сию же секунду, Астория сосредоточила свой взгляд на его лице, черты которого украсила вечно играющая на губах ухмылка. В конце концов, у них целый день впереди. — Позавтракаем? Конечно, все блюда были заранее изготовлены трудолюбивыми домовиками, а само предложение потрапезничать было лишь элементарным правилом этикета, однако Астории нравилось чувствовать себя нужной. Хотя бы в столь глупых вещах, как приготовление завтрака. Она даже самостоятельно налила гостю заваренный ею же чай с мятой (судя по ее смутным воспоминаниям, второй за всю жизнь), пребывая на седьмом небе от счастья из-за такого шанса показать свои лучшие качества. С ним ей как никогда хотелось казаться самой лучшей, достойной. В конечном итоге она с удовлетворением отметила, что чай не был пролит на дорогостоящую скатерть, а сам Максимилиан ни разу не поморщился при его распитии. — Так как, говоришь, Малфой обращался со своей супругой во времена ваших отношений? — их молчаливую трапезу прервал голос Лестрейнджа, оторвавшегося от подрумяненного тоста с джемом. — Я ничего такого не говорила, — удивилась Астория, нехотя откладывая вкуснейший хрустящий бекон в сторону. — Значит, я захотел узнать, — ухмыльнулся Максимилиан, смотря прямо в ее голубые глаза и неспешно поправляя выбившуюся из-за уха кудрявую прядь темных волос. Чего только стоил один его взгляд. Он действовал на нее так, как ни один мужчина не должен на здравомыслящую девушку — одурманивал, словно его излюбленные сигары. Астории не стоило вновь поддаваться чувствам, что на ее горьком опыте позже обернутся против нее. Слова ее собственной матушки гласили об этом: "Оставайся столь же холодна, сколь эти льдинки в шампанском, Астория". Мать была ее главным страхом даже сейчас, лежа в земле, отчего блондинка поспешила надеть на себя маску безразличия, отрывая взгляд от расписанной тарелки. — С Грейнджер? — с нескрываемой неохотой отозвалась она, вновь отпивая уже охладевший чай. — А как он должен с ней обращаться? Разрешал жить в своем доме, изредка разговаривал с ней на нейтральные темы, давал безграничные запасы еды и вина, — она мечтательно покосилась в сторону двери, ведущей в излюбленную ею комнату дома. — У него замечательный погреб, Максимилиан. Советую посетить его на досуге, не дав Грейнджер испить все те запасы вкуснейшего вина, что он хранит там, — она рассмеялась, одним глазом заговорщицки подмигивая Лестрейнджу. — По такому случаю мне действительно стоит посетить это прекрасное место. Не давать же поганым детям маглов наслаждаться тем, что предназначено истинным аристократам. Я даже слышал, что простаки имеют свойство выпивать с десяток бутылок вина в день, используя его как своеобразный афродизиак для несчастных обманутых чистокровных волшебников. Уверен, Гермиона предпочтет именно таким методом прибрать к рукам все наследство Малфоев. — Сарказм в его голосе заставил Асторию прыснуть в кулак и тут же покраснеть от столь неподобающего для аристократки поведения, слыша и ответный смех собеседника. — Тогда, думаю, нам срочно надо забрать у мерзкой маглорожденной ключ, а ее запереть в северной башне поместья. Не дай Боже афродизиак сработает, — уже с нескрываемым хохотом попыталась четко выговорить Астория, то и дело сдерживая вырывающийся смех прижатой ко рту рукой. Должно быть, покойная матушка — если, конечно, ее чистокровные кости еще не поглотила священная земля, — вновь перевернулась в гробу от столь дерзкого поведения дочери с потенциальным, как она любила выражаться, претендентом на руку и сердце. Хотя, конечно, насчет сердца миссис Гринграсс была не согласна. — Именно этим мы и займемся, красотка, можешь не сомневаться. А пока я предпочту закончить с этим отменным тостом. Астория улыбнулась, обнажив ряд идеально ровных зубов, и вновь уткнулась голубыми глазами в полупустую тарелку. От запаха бекона внезапно затошнило, словно домовики пережарили его в силу своей недалекости. Либо ей однозначно стоит сменить слуг, либо самой следует перестать жить вечными переживаниями о чем-то не слишком существенном, быть может, даже несуществующем. При всем этом безудержном веселье ее не покидали нарастающие сомнения. Он вновь невзначай спросил у нее что-то о Грейнджер и Малфое. Ее брови нахмурились, придавая бледному лицу еще большей холодной серьезности. Он и правда был для нее закрытой книгой, написанной на неизвестном языке. Человек, чье прошлое было сокрыто от нее темной шторой, вызывал существенный интерес у девушки, чье бренное бытие ей порядком осточертело. Порой Астории казалось, что он спрашивает ее о столь странных вещах лишь для того, чтобы подпитывать ее размышления. Если это так, то этот вопрос несомненно сделал свое дело.

***

— Ты снова куришь? На белой веранде веяло пронизывающим холодом гостивших в этой местности северных ветров. Чувствительные ноздри разъедало от запаха ванили, присущего стоящему рядом мужчине, что неотрывно смотрел куда-то за горизонт. Поток воздуха растормошил его некогда структурированные кудри, придавая всему виду еще большей драматичности. Должно быть, мысль о том, что апрель и вправду был несчастливым месяцем Гермионы, имела в себе некий смысл. Близился конец его четвертой недели, а она, казалось, все больше утопала в своей первобытной меланхолии. Ежедневные мысли о бренности бытия разбавляли редкие встречи с Малфоем, что предпочитал большую часть своего времени уделять работе или любым другим делам, в которые он ее, конечно, не посвящал. И даже несмотря на то, что большинство их встреч так и оставались конфликтными, многие из них заканчивались на чуть более приятной ноте. В остальное же время мрачное поместье не располагало дружелюбной атмосферой, словно кучка дементоров высасывала всю позитивную энергию. Запах ванильных сигар словно приводил в себя, вселяя непреодолимое желание впустить в легкие этот яд медленного действия. — Я когда-то переставал это делать? — его хриплая, даже вымученная усмешка скрылась за потоком едкого дыма, что вылетел из приоткрытых губ. — Должно быть, мы давно не пересекались. Я успела забыть об этом твоем...увлечении. — Я отсутствую до вечера, так что это неудивительно. Гермиона нахмурилась, глядя на тлеющую сигару в длинных пальцах, что изредка постукивали по ней, сбрасывая лишний пепел на землю. Зерно беспокойства поселилось в ней при взгляде на собеседника, черные круги под чьими глазами пролегли еще глубже, въевшись в кожу. Этот холодный дом и вправду влияет негативно на всех, кто не прожил здесь всю свою жизнь. Изможденность на лице брюнета не мешала ему выглядеть столь же обворожительно, сколь и без нее. Обнаженные рубашкой с рукавами в три четверти руки слегка подрагивали, должно быть, от пронизывающего холодом воздуха. Ослепительно чистая, даже блестящая кожа без единого шрама на столь обыкновенном для них месте. Слишком пустая для такого, как он. Глаза Гермионы задержались на внутренней части предплечья левой руки. Она никогда не задумывалась над этим доселе, не желая вникать в чужое прошлое. Он не должен быть настолько чист, просто не может быть. Ее взгляд забегал по всему его телу, избегая внимательных глаз, что заметили перемену ее настроя. Она закусила губу, отрывая взор от белоснежной кожи. — У меня нет Метки, можешь не стараться, — бесцветно уточнил Максимилиан, делая особенно глубокую затяжку никотина. Зрачки его темных глаз расширились, придавая его виду некого... ужаса? — Я вовсе не... — начала было оправдываться Гермиона, будучи внезапно прерванной резким кашлем стоящего рядом мужчины, что буквально согнулся пополам, издавая хриплые гортанные звуки. Его кашель ударялся о бетонные стены, отзываясь от них с двойной силой звука. Желание помочь сменилось оцепенением; ни одна мышца ее ослабевшего тела не желала сдвинуться с места, словно прикованная к полу. Гермиона не помогла одному человеку, что издавал столь же страшные звуки, плюясь кровью; она не смогла его спасти. Паника овладела ею. Ладони задрожали от неспособности сдвинуться с места, карие глаза налились липким страхом. Ее передернуло, когда его трясущаяся рука потянулась во внутренний карман белоснежной рубашки, вытаскивая оттуда блестящую черную фляжку. Побледневшие губы обхватили горлышко, глотая практически все содержимое. Судя по сморщенному лбу, жидкость, что он употребил, содержала в себе немаленький процент алкоголя. Максимилиан кашлянул последний раз, окончательно вставая на ноги после минутного приступа. Крышка от фляжки была надета обратно, а сама она была убрана во внутренний карман все еще подрагивающей рукой. Гермиона вздохнула — должно быть, слишком громко — наконец-таки отступая от своего места, к которому буквально приклеилась. Лестрейндж поднял на нее рассредоточенный взгляд, нарочито небрежно поправляя выбившуюся прядь своих волос. Его губы разошлись в несколько вымученной улыбке, которая нисколько не разрядила напряженную обстановку. — Что, — она замялась, набирая побольше воздуха в изголодавшиеся легкие, — что с тобой было? — Проклятая запущенная мною ангина возымела последствия на сердце, — хрипло отозвался Максимилиан, застегивая пуговицу на кармане с пригодившейся фляжкой. — Бывали приступы и похуже. Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем сего ужаса. Конечно, хорошо, что со мной оказался коньяк, что лучше всего лечит такого рода проблемы. - Его ладони перестали дрожать, тело приходило в себя, а губы вновь расплылись в ухмылке. Слишком спокойной для того, кто разрывался в убийственном кашле. Быть может, Гермиона просто-напросто все драматизирует, предпочитая выдавать увиденное за желаемое. Она уже слышала такой кашель однажды. На холодном полу тлела упавшая одинокая сигара. Черная подошва лакированных ботинок Максимилиана наступила на нее, придавливая к земле. Закушенная губа наконец была расслаблена. — Так это просто ангина? — неуверенно переспросила Гермиона, слегка сощурив глаза. С каких пор простой коньяк помогает от такой тяжелой болезни? Она никогда не интересовалась сферой деятельности ее родителей-докторов, но была практически уверена, что алкоголь лишь в редких случаях используют в медицине и уж точно не в случае запущенной ангины. Хотя имунная система тех, кто все детство провел в магическом мире, существенно отличалась от той, которой обладала она, всю жизнь лечащаяся магловскими лекарствами, а не лечебными зельями, что изготавливали лучшие целители. Быть может, Гермиона и вправду ищет подвох там, где его просто-напросто нет. — Именно она, — сухо отозвался Максимилиан, закуривая новую сигару, появившуюся в его руке посредством неплохого владения беспалочковой магией. — А насчет Метки, что ты с усердием искала, — он усмехнулся, затягиваясь едким дымом, - то, что у меня нет уродливого рисунка на теле, не отменяет того, что можно служить Темному Лорду и без него. Я никогда не переставал быть сыном своей матери. — Зачем ты это говоришь? Сомнение промелькнуло в карих радужках его сощуренных глаз, но он поспешил скрыть его за потоком белоснежного дыма, что вырвался из приоткрытых в кривой ухмылке губ. Длинные пальцы постукивали по соседней стене, выдавая хаотичный ритм, отдающийся далеко за холмами Малфой-Мэнора. Он смахнул едкий дым от лица, поворачиваясь прямо к Гермионе. Холод сковал ее тело при виде его пустых глаз, что с практически полной бесцветностью глядели прямиком на нее. Она уже видела такие однажды, и их обладателем был мертвец, лежащий посередине поля битвы. — Потому что я видел это в твоем взгляде. — Что? — Надежду, — насмешливо, но беззлобно ответил он, опираясь на стену рядом всей своей рукой. Вся напускная расслабленность в его теле скрывала за собой скрипящее напряжение, что проглядывалось Гермионе при его прерывистых, нарочито спокойных ответах. — Ты хочешь верить в то, что я не делал столь же ужасных вещей, что и моя мать. Вот только прошлое человека не определяет эта метка, что лишь уродует кожу. Я никогда не был хорошим человеком. — Может, ты просто не хочешь, чтобы кто-то в это верил? — она уверенно посмотрела ему в глаза, пытаясь скрыть беспокойство, что вызывало ускоренный пульс в жилке у нее на тонкой шейке. — Вот видишь, — Максимилиан вновь рассмеялся, на этот раз будто бы искренне, — ты продолжаешь пытаться. — Я не считаю тебя как хорошим человеком, так и плохим, — попыталась высказать свою позицию Гермиона, когда к ней было обращено лицо Максимилиана, выражающее некое отрешенное разочарование. Его эмоции никогда не поддавались ее логическим доводам. Плохой прагматик, соответственно, плохие прогнозы даже на последующий за ее словами ответ стоящего рядом. — И все же зачем ты это сказал? — Если ты думаешь, что я говорю тебе абсолютно все, что может меня компрометировать, то ты ошибаешься. — Это не отменяет моего вопроса. — Давай закроем эту тему, — сухо отозвался он, протягивая ей новую сигару: — Прикури, ты выглядишь напряженной. “Да неужели?” Ее глаза пробежались по выступающим венам на его крепких руках, вновь задерживаясь на пустом участке кожи, кричащем об отсутствии Метки. “То, что у меня нет уродливого рисунка на теле, не отменяет того, что можно служить Темному Лорду и без него.” Должно быть, он прав. Сколько в их рядах было перебежчиков, что, несмотря на отсутствие Черной метки на предплечье, продолжали передавать Пожирателям Смерти важную информацию, своими словами подписывая смертный приговор некогда родным людям, с которыми они сражались бок о бок. Драко Малфой имел на своей руке эту устрашающую татуировку, даже не пытаясь скрыть ее, а Гермиона продолжала целовать его. Всю эту неделю, ежедневно, когда хотелось делать это ежечасно, ни на секунду не отрываясь от его желанных губ. Да, Максимилиан определенно был в какой-то степени прав. Она потянулась к протянутой им сигаре, поджигая ее горячим кончиком волшебной палочки. На этот раз дым не был столь же разъедающим, принося некое удовольствие, возможно, лишь придуманное ею самой. Гермиона сделала глубокую затяжку, чувствуя, как комок глубоко в горле рассеивается, придавая всему ее телу столь желанное расслабление. В голову пришла неугодная мысль о том, что Драко вскользь упоминал о его нелюбви к сигаретному дыму. Будет ли он хотеть целовать ее, несмотря на едкий запах ванили от ее припухших губ? Почему-то сейчас это казалось самой важной проблемой, что существовала в ее и без того непростой жизни, омрачая последующие будни. В детстве ее мама говорила, что любовь приходит, когда ты ее совсем не ждешь. Что если ее любовь пришла от лица надменного Драко Малфоя, который мог целовать ее, когда вздумается, позже вновь уходя. А самым пугающим в этой мыльной опере было то, что она продолжала позволять ему делать это, не желая останавливаться. Нет, это точно не была любовь; симпатия, зависимость, да что угодно. Главное не то, что это такое, главное — чтобы оно никогда не останавливалось. Она покраснела, словно стоящий прямо перед ней Максимилиан мог залезть в ее голову и прочесть все столь постыдные мысли. Однако он, должно быть, вновь был где-то далеко, устремив свой взгляд за горизонт, где постепенно загорался яркими цветами закат. В таком положении он смутно напоминал ей о чем-то далеком, давно забытом за годы бренного бытия. Она последний раз затянулась никотином из сигары, выпуская в воздух хаотичные клубы дыма, формирующиеся в крохотные облачка. Пальцы расслабились, выпуская их содержимое в свободный полет до поверхности земли. Ее каблуки стукнули об пол, поворачиваясь к выходу. Несколько спешных шагов, и Гермиона остановилась, оставаясь повернутой лицом к двери. — Знаешь, вы с Драко очень похожи. — Она могла бы и не говорить этого, промолчать, тихо оставив его одного. Да и в чем был смысл сказанных ею слов? Но словно невидимая сила потянула ее за язык, заставив сделать это. Было ли это обращено к стоящему сзади Максимилиану? Или же это было сказано для себя самой, будучи словами, брошенными в пустоту? Она и сама не знала. Он продолжил молчать, никак не реагируя на сказанное. Но отчего-то она могла поклясться, что все в нем перевернулось при этих словах. Собрав все силы, она поспешила выйти с холодной веранды, стуча каблуками о твердую поверхность пола.

***

Драко сидел на обитом бархатом стуле, уронив тяжелую голову в широкие ладони. Его нога хаотично постукивала о твердый пол, придавая его образу еще большей напряженности и нервозности, которой от него буквально веяло. Где-то на нижних этажах хлопнула дверь, свидетельствующая либо о возвращении кого-то из жителей, либо о внезапном желании домовиков отказаться от трансгрессии. Он поднял тяжелую голову вверх, критично осматривая свое отражение в маленьком круглом зеркальце, что украшало стену его кабинета. Его взгляд прошелся по сжатым в кулаки рукам, изучая старинное фамильное кольцо, что досталось ему от отца. С отвращением вцепившись в кусок серебра, Драко стянул его с длинного пальца, откидывая на противоположный край дубового стола. Вместе с этим чертовым кольцом ему досталась вечная репутация бывшего Пожирателя смерти, что, конечно, смягчало наличие жены — Героини войны. Он не мог винить умершего отца в том, на какой путь он сам встал, будучи на распутье в начале войны. Даже несмотря на сильное влияние семьи, он мог отказаться, бороться вместе с Сопротивлением, быть может, стать шпионом. Другой вопрос был в том, хотел ли он этого? Нет. Ему не то что бы были близки идеи Воландеморта о принижении грязнокровок, но и особого желания их защищать он не чувствовал. По сути своей ему просто-напросто было все равно. Именно вечное безразличие к вещам было худшей вещью, что он унаследовал от отца, именно она послужила началом конца. Сегодняшний разговор с Блейзом, который состоялся ранним утром, когда Драко решил отправиться прямиком в его поместье, застав друга за яростным спором с недовольной Пэнси Паркинсон, состоял из трех актов. В первом из них Забини пытался угостить друга своим излюбленным виски, одновременно отбиваясь от нападок разъяренной брюнетки, что то и дело бросала на Драко извиняющиеся взгляды. После получаса довольно неудачных попыток установить перемирие между влюбленными, Малфой устало взмахнул палочкой, сухо высказывая Пэнси Паркинсон свой приговор. Бедняжку парализовало на пару часов, которые они с благодарным Блейзом смогли провести за диалогом. Блейз Забини никогда не был сторонником идей Ордена Феникса, однако его роль предателя в минувшей войне не была доказана, отчего мужчина мог продолжать жить своей счастливой аристократической жизнью, считая проблемой лишь отсутствие достаточных знаний в легилименции, чтобы скрывать от Пэнси свои постоянные измены. Он вот уже год как занимал ведущую должность в Отделе контроля за темной магией, постоянно делясь с Драко подробностями интереснейших смен с молодой секретаршей Вивиан. Во второй части их диалога Малфой поделился с другом своими насущными проблемами, связанными с медленным продвижением дел в Министерстве, которое, словно назло ему, постоянно отказывало в выделении новых сотрудников его отделу. По правде говоря, изначально его подчиненные не полюбились ему исключительно из-за статуса крови, хотя свое пренебрежительное отношение к ним он поспешил скрыть за маской безразличия. Однако спустя месяц работы с ними он мог здраво судить о том, что маглорожденные были редкими бездарностями, что попали на работу по счастливой случайности. В первый год после войны люди старались восстановиться после кризиса, отчего должности занимались лицами, чье предназначение явно не было выше торговца на рынке темных артефактов. Ярость Драко прошла, сменившись смехом в сторону Блейза, что жалостливо подметил то, что в отделе друга есть порядком больше симпатичных особ, единственный минус которых — отсутствие чистоты крови. По правде говоря, Вивиан была чистокровной лишь в первом поколении, однако Блейз предпочитал закрывать на это глаза, обосновывая все тем, что у нее уж слишком хорошее тело. Иногда Драко и правда хотел бы стать таким же, как Забини. Относиться ко всему проще, чем оно есть на самом деле. Спустя пару минут такого помешательства он замечал парализованное тело Пэнси Паркинсон с гримасой ярости на лице, отказываясь от своих прошлых мыслей. Также Драко отметил то, как ему осточертело пребывание этого беса — коим он окрестил Лестрейнджа — в его собственном доме. Забини лишь усмехнулся, сказав что-то о том, что Асторию Гринграсс, должно быть, привлекают различные мракобесия, раз она прошла трудный путь от Теодора Нотта до Максимилиана. Конечно, в третьей части их разговора Блейз не забыл упомянуть Грейнджер, чье симпатичное лицо на минувшем приеме показалось ему уж слишком несчастным даже для жены Драко Малфоя. Этой темой он вызвал в блондине нежеланные в данную секунду воспоминания о том, как пару дней назад он зажал ее в коридоре, вцепившись рукой в непослушные волосы и целуя ее. Жар в его теле локализовался в районе паха, заставляя его практически заставить себя перестать думать о Грейнджер, воспроизводя в воспоминаниях еще недавно реальные образы. Отправившись позже домой, он полностью погрузился в раздумья о характере его отношений с девчонкой. Они никогда не разговаривали после поцелуев, что были между ними. Могли кричать друг на друга из-за насущных проблем или ссор, но после физической близости ни один из них не говорил ни слова о произошедшем, боясь первым нарушить уже устоявшуюся традицию. Он предполагал, что ей было страшно вступать с ним в более близкие, даже интимные отношения именно из-за последствий. Все мы боимся последствий, не так ли? Момент чертового осознания настал тогда, когда Драко откинул кольцо в сторону, тем самым временно лишаясь предрассудков, вселенных в него с рождения. В Грейнджер было все, что раздражало его еще со школьных лет: заносчивость, неумение держать язык за зубами, глупая вера в лучшее и вечная борьба за справедливость. Однако все это отступало на второй план, когда ее ум и остроумие открыто виделись ему. Конечно, они не были единственной причиной его помешательства на ней, — а по другому это назвать было нельзя — он не мог подобрать нужного слова тому неуловимому, что было в ней, когда она смеялась, плакала, улыбалась, да просто смотрела на него этими своими чертовыми, отвратительными, но такими желанными глазами. Нечто, не поддающееся его контролю и описанию, брало над ним верх каждый раз, когда он уверял себя в том, что это последний поцелуй. Но она была грязной изнутри. Он уже думал об этом неделей ранее, должно быть, слишком открыто показывая ей свою внутреннюю борьбу. По ее глазам можно было понять, что она увидела в нем эту нотку пренебрежения к ней. Вот только, к его удивлению, она предпочла закрыть глаза, первой поцеловав его самым нежным поцелуем из всех, что она ему дарила. Грейнджер переборола ради него свою гордость, а он не может избавиться от горстки навязанных обществом предубеждений. Как название того магловского романа, что он разглядел у нее на полках. “Гордость и Предубеждение” — одно только звучание этих слов вибрировало в голове, вызывая приступ тошноты. Он не должен был чувствовать к ней ничего, кроме уже дозволенного ему физического влечения. Но он чувствовал, и этого было достаточно. Драко откинулся на спинку стула, со стоном выдыхая задержавшийся в легких воздух. Ему, несомненно, стоит отдохнуть.

***

Должно быть, Драко уснул прямо в сидячем положении, о чем ему настойчиво сообщала ноющая поясница. Он потянулся к откинутому ранее серебряному кольцу, вновь надевая его на непривычно опустевший палец. Змейка на нем повернулась высунутым язычком, словно издеваясь над ним одним своим видом. Метка на предплечье предательски засаднила. Она не волновала его уже долгие годы; лишь по ночам он вспоминал о ее существовании, с осторожностью проводя пальцем по расплывчатым краям. С годами она становилась слегка бледнее, но дело было не в Метке, не так ли? Даже если бы она исчезла насовсем, ее след всегда будет внутри него. После неуверенного стука дверь в его комнату со скрипом отворилась, впуская внутрь Гермиону. На миг она задержалась в дверном проеме, рассматривая сидящего прямо перед ней Малфоя, чей взгляд все еще был обращен на серебряное кольцо. Она бы простояла там весь день — он был уверен — если бы его легкий кивок не стал причиной для ее неуверенной улыбки, посланной в его сторону. Она была такой красивой в полумраке этой комнаты. Грязно-красивой. Должно быть, это даже было ее экзотическим преимуществом перед другими, которое Грейнджер не стремилась получить — своеобразная красота. Карие глаза светились, словно два ярких фонарика в кромешной темноте. Уголки ее губ вновь опустились, больше не позволяя непроизвольной улыбке охватить их. Она неуверенно двинулась вперед, преодолев практически все расстояние, разделявшее их, и встав прямо напротив него, все еще сидящего на мягком кресле. Он бы, несомненно, предложил ей присесть, если бы не был Драко Малфоем, полным желания понаблюдать за ее дальнейшими действиями. Почувствовав на себе его внимательный взгляд, она дернулась, словно приходя в себя после длительного оцепенения. — Я пришла, чтобы спросить про ответ французского целителя, — проговорила Грейнджер, набирая в грудь побольше воздуха. — Кажется, Жоффруа Мерьель, если память мне не изменяет. Драко усмехнулся, чувствуя, как к телу приливает волна жара от одного ее вида. Конечно, ее интересует состояние памяти ее родителей, но это далеко не единственная причина ее прихода. Она могла спокойно узнать об этом через домовиков или завтра в более официальной атмосфере завтрака. Они оба знали это. — Если тебя интересует факт его наличия, то нет, он еще не пришел. Но можешь не сомневаться, как только я получу его — сообщу тебе, — его лицо украсила хитрая ухмылка. — Но если тебе так угодно, можешь самостоятельно захаживать ко мне ежедневно. Совмещать приятное с полезным никогда не бывает плохо, да, Грейнджер? Она, должно быть, собрала все свое самообладание, чтобы не залиться краской прямо при нем, не имея на щеках ни слоя пудры, что сыграла бы хорошей обманкой в столь неловкой ситуации, так как Драко не увидел бы на ее лице практически никаких свидетельств смущения, посчитав это своим поражением. — Что ты себе позволяешь... Драко не дал ей договорить, притягивая девушку к себе на колени, усаживая прямо на себя. Жар их тел слился воедино, создавая самый настоящий взрыв того, что эти двое делали друг с другом. Он выдохнул прямо ей в губы, захватывая их в поцелуй и существенно не заботясь об отсутствии ответа с ее стороны. Ее рот продолжал быть сжатым, словно все происходящее не было обоюдным, а сама она попыталась отстраниться, легонько отталкивая его широкую грудь. Он резко оторвался от ее губ, смотря прямо в карие глаза, взгляд которых был... извиняющимся? Это возымело на него совершенно другой эффект, приводя в ярость. Он не поднял ее со своих колен, продолжая удерживать одной рукой за хрупкую спину, а другой заправляя выпавший локон за ухо. — Малфой, я не могу, — виновато проговорила Гермиона, оставив свои жалкие попытки вырваться из его крепкой хватки. Она неуклюже установила точку равновесия на его коленях, с настороженным видом ожидая его дальнейшие действия. Ее взгляд быстро прошелся по его обнаженным от рубашки рукам, останавливаясь на поблекшей за годы Метке. В полумраке он не смог разобрать выражение ее глаз в ту секунду, предположив, что увидит в них лишь страх и отвращение. — Уже “Малфой”, а не “Драко”. Быстро переобулась, весьма похвально. Не хочешь трахаться с Пожирателем, Грейнджер? — с язвительной насмешкой уточнил он, грубо разворачивая ее лицо в свою сторону, причиняя ей слабую боль. Драко не знал причину столь бурной реакции на ее поведение, сущей злости и яда, что выливался из его губ с ужасными словами в ее сторону. Должно быть, ему просто не хотелось увидеть ее искреннюю реакцию на себя настоящего — Драко Малфоя, сына Пожирателя Смерти, постепенно становящегося его точной копией. Страх. — Тебе это не сильно мешало последние несколько недель. — Что ты такое говоришь, Драко? — рявкнула она, нервно заправляя вновь выбившийся локон темных волос за ухо. Тень липкой обиды была видна в ее глазах невооруженным взглядом, вот только он уже не мог остановиться, выдавая все новые и новые оскорбления. — Прошу прощения, забыл, что ты так и не дала себя трахнуть, — язвительно прошипел он, заставляя ее вновь попытаться отстраниться от его брызжущего ядом тела. Слезы предательски защипали в глазах, становясь видными Малфою, все это время внимательно наблюдающему за ее реакцией. — Ужасный Пожиратель Смерти, не так ли, Грейнджер? Ты не спишь с такими, как я; это не выше твоих чертовых предубеждений. “Говорить о предубеждениях уж точно не тебе, Малфой”, — прошептал внутренний голос, приводя его в еще большую ярость. — Драко, я не понимаю, из-за чего ты так завелся, — попыталась остановить его она, хватая за руку, что стремилась оттолкнуть ее от себя. Внезапное осознание загорелось в ее глазах; взгляд смягчился, словно под воздействием хорошего успокоительного. Она вновь отодвинула его кисть, с осторожностью, словно боясь очередной вспышки ярости, дрожащими ладонями обхватила его лицо, заставляя смотреть прямо ей в глаза. Тепло ее рук возымело на него некий эффект, смягчая возбудившуюся ярость. Конечно, он допускал возможность, что она блефовала, пытаясь поскорее освободиться из его хватки, убежав к себе. Вот только верить в это ему совершенно не хотелось. Ее пальцы аккуратно провели по гладким щекам, вырисовывая на них простенькие узоры. То, как она смотрела на него — он не смог бы описать это на сотне страниц своего романа, не найдя для этого действительно подходящих слов. Словно он был достоин чего-то, чего-то большего, чем осуждение. Она попыталась улыбнуться, и он мысленно отметил, что получается это у нее плохо при выступающих из карих глаз слезах. Захотелось ударить себя за то, что он стал их единственной причиной. А сколько раз он будет ею снова? — Драко, — кажется, она позвала его, заставив выйти из длительного транса, в который его ввели ее слезливые глаза, — Драко, послушай меня. — Судя по ее сбившемуся дыханию, Грейнджер все пыталась набрать в грудь побольше воздуха, чтобы наконец сказать то, что она пыталась. — Я не виню тебя за твою роль на войне. — Ты видишь во мне зло? — прямо спросил он, настраивая себя на последующий ответ. — Нет, Драко, нет, — устало заверила она, придвигаясь чуть ближе к его сосредоточенному лицу. — Я не могу винить тебя за то, что ты был Пожирателем или за наличие у тебя Метки. Ты делал то, что был должен. Мне нет смысла оправдывать тебя, но... - она замялась, вновь подбирая слова, — недавно мне сказали одну вещь: Черная метка или ее отсутствие не определяет тебя как человека. Если бы ты был злом с ней или без нее, я бы ненавидела тебя. Но ты не зло, Драко, ты просто ошибся. Она на мгновенье замолчала, словно приходя в себя после сказанного. Его глаза не выражали ни одной эмоции, когда глубоко внутри него что-то стремительно ломалось. Он тревожно пригладил свои волосы, чувствуя, как ее руки на его лице сжимаются чуть сильнее, словно боясь вновь его упустить, потерять ту тонкую нить между ними, грозящую вот-вот разорваться. — Я тоже совершала ошибки, — тихо прошептала она, обращаясь то ли к нему, то ли к самой себе. Грейнджер была, черт возьми, идеальной. О каких ошибках может идти речь, когда, смотря в ее полные соленых слез глаза, он видит лишь чистоту и нежность, которой ему так не хватало в других. То, что он никогда не признает, он видит в маглорожденной девушке. Это необъяснимое влечение, сравнимое с зависимостью. Ее чистота, которую он запятнал своими словами, заставив ее плакать. Только чертова Грейнджер могла быть одновременно такой чистой и грязной. До покалывания в животе, до теплоты по всему телу, до дрожи в руках; грязная, но такая желанная. — Прости. Драко не успел остановить себя, когда эти слова непроизвольно вырвались из его уст, внезапно заставляя сидящую на его коленях девушку слабо улыбнуться. Эта улыбка — должно быть, столь унизительные для него слова стоили ее. Она вновь смотрела на него так, словно видела его насквозь; это не льстило ему, но создавало между ними некую близость, нечто большее, чем то, что они ощущают, когда целуются. Это нельзя было ощутить, подержать в руках; нечто, далекое от физической оболочки, метафорическая нить. Он провел рукой по ее щеке, утирая стекающую по ней непрошеную слезу. Дотронулся кончиками пальцев до ее шеи, удовлетворенно отмечая слабое наличие на ней метки, оставленной им же несколькими днями ранее. Его рука потянулась к лицу, обойдя край ее приоткрытых в несказанных словах губ. Словно испугавшись его дальнейших действий, которые могли бы вновь разорвать эту крохотную нить между ними, она поспешила вновь объясниться перед ним, продолжая придерживать ладонями его лицо, словно если бы оно было оплотом ее спасения. — Я попросила тебя остановиться вовсе не из-за метки. Просто, — она вновь затихла, погружая всю комнату в несколько неловкую тишину, прерываемую лишь их громкими вздохами и биением ее сердца, которое, как ему казалось, он мог отчетливо слышать, — просто все, что мы с тобой делаем, показалось мне неправильным, Драко. Она добавила его имя в конце, словно зная, как на него действует оно, произнесенное ее голосом, попытавшись смягчить все, сказанное ею ранее. Неправильно. Что, черт возьми, вообще правильно в этом мире, их с ней мире? Они уже долгие годы живут неправильно, так почему же им стоит пытаться поступить правильно? Он видел в ее глазах это — неуверенность в истинности сказанных ею слов. Глупышка, если сказала, то деваться уже некуда. Он никогда не был правильным человеком в ее понимании — в этом он был уверен, но разве война не поменяла ее, не наделила хоть долей той самой неправильности, которую она могла бы потратить на него. Драко видел это в ней: внутренняя борьба сама с собою. В таком случае, однажды одна из сторон проиграет, обязательно проиграет. — Знаешь, Грейнджер, — протянул он, невзначай проводя пальцами по линии ее острой скулы, заставляя ее поднять голову чуть выше, обнажая перед ним всю бледную шею. — Когда в последний раз мы поступали правильно? Он знал, что она ждет, даже жаждет продолжения его действий, практически проиграв в битве с той самой "правильной" стороной. Он притянул ее к себе, практически касаясь губами ее губ, сохраняя слабую дистанцию, грозящую вот-вот сократиться, когда один из них сдастся, приняв свое поражение. Драко усмехнулся, выдыхая прямо в ее приоткрытый рот. Он знал, кто сегодня примет свое поражение. И она сделает это с удовольствием. — Никогда, — прошептала она, наконец крадя его долгожданный поцелуй. Его руки провели по нежной ткани платья, обтягивающего ее бедра, усаживая ее чуть ближе на своих коленях. Грейнджер поцарапала ногтями его щеку, подаваясь вперед за еще одним глубоким, требовательным поцелуем, который она со всей готовностью отдавала ему, растекаясь в его крепких объятиях. Какой же она была желанной, чистой и такой необъяснимо грязной. Словно запретный плод в райском соду, который норовит съесть выползшая змея; яблоко, росшее на дереве Познания добра и зла. Это была их очередная ошибка, неправильный поступок, последствия которого им еще грозит получить. Он не мог вспомнить, какая по счету это была ошибка, надеясь лишь на то, что ему придётся еще много раз ошибиться. Глубоко внутри него сломалась еще что-то, заставляя его прикусить ее губу особенно сильно, всасывая капельку крови, выступившую из нежной кожи. С каждым ее поцелуем что-то разрушалось внутри него. Он ломался изнутри. Быть может, это значило, что он менялся. Она меняла его.