love, in russian

Он старается быть полезным, так что однажды он будет красивым. В его движениях нет никакой поэзии, нет никакого искусства в том, как он просекает себе путь к сердцам их целей. В его атаках нет никакого ритма, нет никакого шаблона в его шагах и полу-шагах, которыми он вальсирует на поле боя, готовясь снести очередную голову с плеч. Нет никакого конца его энтузиазму в удостоверении того, что он закончил каждую из своих задач. Не во имя Смерти Небожителей. Не во имя чего-то столь вычурного. Он человек простых средств и простых желаний. Он хочет того, чего хочет Дос-кун. Если это совпадает с желаниями группы, к которой он присоединился, что ж, отлично. Он хочет и дальше быть полезным, потому что только так он сможет стать красивым, учитывая то, что он насквозь пропитан пятнами грязного прошлого и еще более грязного настоящего. Это его единственный способ принести красоту в этот мир, столь уродливый, что Дос-кун хочет уничтожить его. Он представляет, что каждая часть его тела может просто встать и покинуть его, устроить собственный маскарад в его одежде. Он представляет, что они попытаются оставить его позади, но их все также будет близко притягивать магнетизмом слов и идеалов Дос-куна. Каждая его часть полностью пленена: мысли, с которыми он просыпается, сны — всё горит в высокой лихорадке, всё так глубоко засело в ямах со смертельно острыми кольями в самом низу, которые Дос-кун роет для него с хорошо отточенными улыбками, вонзающихся ножом в кожу и раздирающих плоть. В его движениях нет никакой поэзии, не такой, какая существует в движениях, дыхании и существовании Дос-куна. — Я хорошо справился сегодня? Он ведет себя словно собака, жаждущая похвалы хозяина. Ему нравится слышать, что он полезен, что он хорошо справился, что ему по-прежнему нет замены. Глубоко внутри, он знает, что его собачье поведение только преуменьшит его в глазах Дос-куна. Он знает, что навязчивость и зацикленность на идее получения похвалы могут начать раздражать очень быстро. Он знает, что у Дос-куна есть планы и прогнозы на будущее, и ни один из них не включает полнейший проигрыш из-за утраты одного человека. И все еще, он игнорирует это все. Все еще, он задирает вверх подбородок, падая на колени. Облаченные в перчатки пальцы проделывают путь от тонких икр до коленных чашечек, от худых бедер до поясницы. На нем перчатки, но он представляет, как его ногти вцепляются в одежду, разрывают ее на части, так что он может добраться к бледной коже под, разодрать Дос-куна до самого основания, раздавить его внутренности, прочесть паутину его капилляров и сделать чернила из его крови. Если он приложит достаточно усилий, то сможет учуять запах, который все еще находится в порах Дос-куна, c таким же успехом разбирая его кость за костью, прежде чем собрать Дос-куна обратно в единое целое. Все еще, он не делает ничего из этого. Вместо этого он ждет, пока все внимание Дос-куна не будет обращено только к нему. Это медленный процесс, как капля за каплей выпотрошенное животное, гниющее посредине леса, теряет кровь. Это медленный процесс, и он стоит ожидания тысячи жизней. Он держит глаза открытыми, сухой воздух от кондиционера чешет его влажные глазницы. Это не больно, потому что он благословлен взглядом глаз Дос-куна, втачивающихся в его собственные; покрасневшие пальцы приближаются к его векам. Он поворачивает голову, обнажая горло, и сглатывает слюну, которая скапливается у него во рту при мысли о Дос-куне, так легко просовывающего пальцы внутрь и выскребающего ему глаза наружу. У Дос-куна тонкие и костлявые руки, кожа на них покрыта красными следами от зубов, а его отпечатки пальцев стерты из-за привычки кусать кончики пальцев. Все еще, это — пальцы, элегантно передвигающие шахматы на следующую клетку; пальцы, которые парят над клавиатурами, пока он взламывает одну систему за другой. Пальцы, которые несут в себе жесткость, которые выдерут ему глаза. Ничто из перечисленного не происходит. Вместо этого он благословлен тонкими пальцами Дос-куна, обхватывающих его скулы и задевающих мочки ушей — все это ощущается как полу-намордник поверх его лица. — Ты отлично справился, — выдыхает Дос-кун, и эти слова молчаливо кружатся в воздухе между ними. — Хорошая работа, Коля. Это ощущается так сладко, словно он купается в меду. Слишком много сахара может разрушить тело, может убить чрезмерной сладостью. Эта смерть, которая кажется такой интересной и поэтичной в своей жесткости. Все еще, он сглатывает снова, прежде чем спросить: — Был ли я полезен тебе? — Ты полезен, — говорит ему Дос-кун, с тем же выражением лица и глаз, когда он практикует английский или японский, когда он говорит что-то о пресности вкуса сегодняшнего блюда. Это сказано в совершенно примитивном тоне, и он тонет в нем, упивается тем, насколько непримечательно это заявление. Полезность Гоголя так же обыкновенна и естественна, как дыхание. Он цепляется за эту веру, не утруждаясь усомниться долей лжи, скрытой в ней. Это абсурдно, ожидать честности от кого-то, кто скрывается за личиной детского террориста и крысиными масками. Но Дос-кун всегда был честен с ним. Что более важно, Гоголя знает это с самого начала. Знает, но все еще старается быть полезным этому человеку. — Я благодарен тебе за помощь, — говорит ему Дос-кун, и в этот миг Гоголь чувствует себя красивым и могущественным.