Главная ошибка капрала

Смотри без суеты вперёд. Назад без ужаса смотри. Будь прям и горд, раздроблен изнутри, на ощупь твёрд. Иосиф Бродский

      Леви задумчиво склонил голову над пыльным текстом архивного дела, пытаясь ухватить между строк жалкие крупицы полезной информации. В общих сведениях значилось только то, что он и сам прекрасно знал: возраст, место рождения, номер выданного оружия, время вступления в Легион. Дата перечеркивалась три раза. И ничего о превращениях в титана. Чёрные кустистые брови слегка сдвинулись, выдавая кипящее внутри недовольство. Его явно пытаются обмануть. Причём внаглую, не давая даже намёка на истину, не представляя возможности распутать клубок грязных дешёвых фокусов. Просто так надменные девчонки с неба не падают — и уж тем более не спасают никого от смерти и неминуемого нервного срыва.       «Кто же ты такая, Паку?» — Последние две недели, прошедшие с 57-й экспедиции за Стену, Аккермана заботил только этот вопрос. Конечно, ответ был необходим ему из военных соображений, но... Каждый раз, невольно косясь на забинтованную ладонь, Леви вспоминал о недавнем пьяном угаре, под действием которого сидящая в нём слабость вырвалась наружу, и горько усмехался. Он вверил Паку себя и свою душу с её сбитыми израненными углами. Сам разворотил её. Сам подписал себе смертный приговор. Впервые за долгое время мужчина не понимал себя. Голова была забита всякой чепухой, а внутри что-то противно шевелилось, умоляло снова испытать то незримое чувство защищённости, кожей ощутить прикосновение веснушчатой щеки. Но он держался, заглушая душевные порывы в усердной работе или долгом пребывании в архивах, и честно уповал на то, что это лишь временное помутнение рассудка. На секунду оторвавшись от исписанных пожелтевших страниц, капрал в привычном жесте поднял кружку, сомкнув пальцы у самой её кромки, и сделал глоток чая.       Раздался стук в дверь — своеобразный щелчок и три настойчивых перебора костяшками — звук, который заставил Леви выскользнуть из бесполезных раздумий в реальность, дёрнуться и вновь помрачнеть. Капитан нахмурился, еле удержавшись, чтобы не закатить глаза — этот фигурный стук он узнал бы из тысячи. Мужчина спешно отложил документы, пытаясь вернуть хваленое самообладание, и раздраженно бросил в пустоту:       — Иди к чёрту, Ханджи.       — Леви, я вхожу! — предупредила женщина и с грохотом ввалилась в кабинет, нарушив своим присутствием шаткую атмосферу спокойствия и равнодушия. Майору никогда не требовалось приглашение, как и внимание к её персоне, и Леви это откровенно бесило, — слу-ушай, ну ты же не занят, правда? Нужно поговорить.       Аккерман тихо вздохнул, подняв на шатенку тяжёлый убийственный взгляд, и небрежно взмахнул рукой, приготовившись к длинному монологу. Он глубоко уважал Зое и поэтому бесконечно терпел её чудаковатые выходки. Изредка Ханджи даже забавляла капрала своей помешанностью на опытах, тормошила его, заставляя почувствовать себя живым, а ещё реже становилась причиной вымученной печальной улыбки. Но чаще всего эта сумасбродная женщина доставляла Леви одни неудобства и проблемы — точно также, как и Паку. Вот только общества Камии он решительно старался избегать.       Во время их редкой совместной работы девушка, как казалось Аккерману, постоянно норовила сделать что-либо наперекосяк. Три дня назад Леви определил Паку на кухню, поручив ей начистить картофель — в итоге солдаты смеялись пол вечера, поедая суп с маленькими крахмальными человечками. Буквально вчера он просто попросил проследить за заточкой лезвий — и вся партия пришла затупленной. Камия не могла усидеть на месте и пятнадцати минут, если поручение было ей не по нраву, зато к иным делам подходила со всей ответственностью и серьёзностью. Она не умела держать язык за зубами; несмотря на все предупреждения, носила длинные кудри распущенными; везде оставляла после себя грандиозный хаос, ненавидя уборку и мытье посуды — и этим выводила из себя, вынуждая тушеваться в глазах окружающих. Капрал внутренне раздражался, срывался на оскорбления, приписывал наказания, уходил, но эта упрямица продолжала гнуть свою линию, затыкая мужчину при первом удобном случае. И он позволял ей это. Их показная взаимная неприязнь сгорала от желания зайти совершенно не в ту сторону, но Леви в этом направлении сворачивать не спешил. Аккерман давным давно понял, а на днях в очередной раз убедился, чем чревато проявление чувств — глухой последующей болью, которой в его жизни и так хватало с лихвой.       —… Ну так во-от, — озадаченно протянула Ханджи, с шумом плюхнувшись на стул. Леви моргнул, прогоняя Паку из своей головы, и искренне понадеялся, что не пропустил ничего важного, иначе пришлось бы выслушивать тираду майора снова, — как ты знаешь, у нас в штабе есть как минимум один разумный гигант и… Пришло время исследовать её!       Ханджи заговорщически приставила к губам сложенные домиком пальцы и стала перебирать ими, предвкушая новые опыты над одной из своих любимчкиков. Зое объяснила, что присутствие капрала просто необходимо — пусть он и цапался с Паку каждый Божий день, но знал её характер относительно хорошо и мог обезвредить девушку, если эксперимент выйдет из-под контроля. Леви заинтересованно приподнял брови — информация сама текла к нему в руки, но что-то Аккермана всё же смущало. За время его пребывания в штабе майор ни разу не сталкивалась с такими особями, даже опыты над Йегером ей ставить запретили. Это означало только то, что жизнь Камии и всех остальных в округе стояла под угрозой.       — Надеюсь, эта девчонка всё-таки откусит тебе голову. — сверкнул глазами капитан, вложив в эту реплику всю возможную невозмутимость.       — Такой шанс — большая редкость, — продолжала нагнетать Зое, пропуская его издёвки мимо ушей, — Эрвин согласился. Если всё будет так, как я предполагаю — это, несомненно, успех!

***

      Спустя несколько дней всё было подготовлено к эксперименту. Чтобы Камия смогла без помех превратиться, для неё создали задание — заделать брешь в плотине на близ лежащей реке. План Ханджи был прост и понятен, известен только ей и капралу Леви: майор собиралась подключить к голове титана стимуляторы нервно-мышечной памяти, дабы выявить, может ли она спустя столько времени чувствовать что-либо кроме боли, узнавать окружающих, оценивать обстановку.       Первые тридцать минут всё проходило в штатном режиме: гигантесса практически без усилий подняла валун и теперь двигалась вместе с ним к плотине. Она выгодно обходила препятствия и часто оборачивалась назад, наверное, убедиться, что всё в порядке. Ханджи торжествующе пританцовывала на месте, наблюдая за изменениями в организме подопытной с помощью специального устройства, её зрачки всё больше расширялись, лицо озаряла загадочная улыбка. Леви не заботило безумство Зое; он пристально следил за движениями Камии, до конца не веря, что она действительно находилась внутри этого монстра.       Каким-то образом капитан пропустил момент, когда Ханджи прибавила мощность на приборе, и начало твориться что-то странное. Особь передернула плечами и дико закрутила головой, пытаясь избавиться от стимуляторов, негативно действующих на мозг. Она жалобно простонала, только крепче сжимая глыбу над головой, и пошла быстрее, чтобы успеть выполнить задание.       Леви замер. Он чётко знал, что делать, но медлил, надеясь на благоразумие Ханджи и не желая причинить Паку ещё больший вред. Майор же намеревалась продолжить эксперимент и только выкручивала датчики — она ещё никогда не была так близка к разгадке. Тем временем великанша зажмурилась и осела на колени, со всей возможной мягкостью бросив камень на землю. Её руки безвольно упали вниз, а тело продолжило содрогаться.       — Останавливай, — угрожающе прошипел Леви, одарив Зое пронзительным взглядом, и сорвался с места, попутно вынимая из ножен лезвия, — Твою же мать, очкастая!       Аккерман с размаху вскочил на спину титана и начал остервенело раздирать горячую плоть в районе шеи. Стук собственной крови в ушах заглушал шум вокруг. Сейчас это было как нельзя кстати. Теперь Леви подводило лишь едкое предчувствие, что он не успеет. Наконец окровавленные мышцы поддались, вытолкнув из своих тисков обмякшее тело. Капитан осторожно поднял Паку на руки и спустился вместе с ней на землю. Леви никак не мог заставить себя взглянуть на девушку, только крепче сжимал её в руках и всё больше хмурился. Над поляной разнесся довольный писк Ханджи.       — Что ты радуешься, тупица? Молись теперь, чтобы в столице не узнали. — умерил её пыл Аккерман и направился в лазарет.       После произошедшего капитан заключил, что где-то в глубине него всё же осталось место для переживаний, жалости, нормальных человеческих эмоций — эта непосильная страдальческая ноша уселась на жилистую шею и свесила ножки, противно попискивая над ухом.

***

      Во все времена общество испытывало необъяснимое, поистине ненасытное влечение ко всему, что его никоим образом не касалось. Одним такое любопытство помогало совершать великие поступки, другим же обламывало крылья ещё на земле. Леви ничего грандиозного изобретать не собирался, да и бояться ему было нечего, но вот пошёл уже третий день, как вся подноготная Камии лежала у капрала на столе, а он решился заглянуть в папку только сейчас. Первая страница текста не поведала Аккерману ничего нового, ровно как и две последующие. На пятом никчёмном развороте мужчина нетерпеливо взлохматил пальцами волосы и перемахнул практически в самую середину документа.

29.03.841 Запись ведёт член элитного отряда Эрвина Смита, Ханджи Зое

      

Камия ушла… Мы не виним её (и за разгром в лагере тоже) — узнать, что убила собственных родителей ох как не просто. Она всё ещё плохо контролирует тело гиганта и меня это пугает, но, думаю, малышка справится! Станет сильной и вернётся домой, в Разведкорпус, чтобы занять свое место. Эрвин, как обычно, свернул обследование — оберегает её от всего. А Кис лучше бы пожалел девчонку, больше толку бы было, а то всё добивались от неё об остальных разумных — а она про таких и знать не знает, вот точно! Может, ключ ещё и видела в детстве, когда вводили сыворотку…

      Здесь разборчивые слова заканчивались, уступая место сильно потекшим каракулям, и через пару строк запись вовсе обрывалась. Леви в смятении приподнял брови, перечитывая текст по второму разу — вопросов в его голове только прибавилось. Он непроизвольно выпрямил спину, чувствуя, как с хрустом сходятся лопатки, как от волнения до онемения сводит скулы, вернулся ближе к началу и снова уткнулся глазами в бумажный разворот:

2.04.834 Запись ведёт рядовая кадетского корпуса, Ханджи Зое

      

Нашей Камии десять! Сегодня она даже улыбнулась, получив подарочки, но временами грустит. Часто спрашивает маму, плохо спит и не отстаёт от Эрвина — просит покатать её на лошади и показать море. Про Подземный город практически забыла, шрамов тоже не осталось — одно из преимуществ таких людей. Теперь бегает к раненым в Медкорпус и помаленьку тренируется. Запись будет короткой, мы просто рады, что малышка с нами!

      Леви просидел над папкой почти всю ночь, изредка поднимая брови, нервно постукивая пальцами по столу, всерьёз порываясь с этого дня закурить. Обрывки информации заводили капрала всё дальше, с головой погружали его в мир хрупкой девушки, на которую свалилось непомерное количество жестокости, отчаяния и незаслуженной боли. Это погружение далось Аккерману тяжелее, чем можно было подумать — отчасти потому, что он начал проводить параллели с собственным прошлым.       В первый раз Камия попала в Разведкорпус в возрасте семи лет. Эрвин и ещё несколько членов отряда буквально вытащили ребёнка из петли в одном из захудалых трактиров Подземного города — посетители заведения устроили над девочкой самосуд, узнав, что она сожрала своих родителей, находясь в облике титана. Никому из них и в голову не пришло, что малышка не могла контролировать себя и уж точно не хотела, чтобы всё обернулось так — людям было удобно кого-то ненавидеть и они с успехом делали это. За четыре года, проведённых в Легионе, Камия научилась сдерживать своё превращение, мастерски обрабатывать раны и пользоваться Устройством Пространственного Маневрирования. Она вообще очень рано повзрослела — тщательно выбирала круг общения, не любила много разговаривать и постоянно улыбалась, утаивая личные переживания за смехом. В двенадцать о ней узнали в столице и к штабу Разведки сразу возникло огромное количество вопросов. Шаддису ничего не оставалось, как выдать ребёнка властям и забыть о дальнейшей судьбе девочки на долгие месяцы.       Камия сразу же пресекла попытки Эрвина помочь ей, собираясь справиться с этой ситуацией в одиночку — и, спустя два с половиной года содержания под надзором и «развесёлой» жизни в пределах Стены Сина, девчонка вернулась в Легион. Забитая, измученная, но живая. Последующее время записей не велось, возобновились они лишь с 17-го Дня рождения Паку, когда командир рассказал ей о смерти родителей, тем самым совершив роковую ошибку. Девушка не справилась с этой правдой и ушла в леса, боясь причинить вред солдатам, которые столько сделали для неё — а вскоре в лагере появился Леви.       Жуткие подробности разъедали капитану глаза, он подолгу осмысливал каждую прочитанную строчку и всё больше осознавал, насколько они похожи. Паку также терпела издевательства в детстве; потеряла родителей ещё раньше него; устала быть грушей для битья и собрала себя заново. Только разница заключалась в том, что Камия не выгорела, не утратила оптимизма и смогла вновь поверить в людей. А он нет. И в этом Леви проигрывал ей.       В свои двадцать девять Аккерман представлял собой опустошенную оболочку, испещренную уродливыми шрамами, чувства в глубине которой изредка вспыхивали синим пламенем и тут же угасали. Он никого не любил, ничем не дорожил, не радовался, но и не плакал — а значит и в этом состоянии бездушной машины видел огромное количество плюсов.       Капрал захлопнул папку и засунул её в самый отдалённый угол шкафа — он узнал всё, что хотел, и уже успел пожалеть об этом.

***

      Конец декабря подкрался также незаметно, как и тридцатый День рождения капрала. Леви не питал нежных чувств ни к этому празднику, ни к зиме в принципе, потому что оба эти обстоятельства преподносили ему лишь холод. Если бы можно было ввести смертную казнь за поздравления — наигранные напоминания человеку о его существовании раз в год — Аккерман непременно сделал бы это, невзирая на последующую смерть всего населения Земли. Уж лучше он останется один на планете, чем будет стоять с натянутой улыбкой, явно пересиливая себя, и принимать заезженные однообразные пожелания. В Легионе о существовании такой даты знали лишь единицы, но и они никогда не лезли к Аккерману с подобной ерундой. Каждое 25-е декабря своей сознательной жизни Леви разделял с бутылкой чего-нибудь крепкого и собственными тараканами в голове, но в этом году не хотелось и этого. Он распахнул окно и занялся рутиной, наблюдая за падающими хлопьями снега и медленно тянущимся временем, надеясь таким образом просидеть хотя бы до темноты.       Уединение — это прекрасно, но когда проводишь в нём большую половину жизни, надоедает до чёртиков, буквально сводит с ума. В полной тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием, в голову неизменно начинают лезть самые разные мысли, причём вполне осязаемые и жуткие, бьющие по вискам мучительной слабостью. Аккерман отчего-то вспомнил Кенни — самого близкого человека, которого он винил и будет винить за то, кем стал. Затем в его голову пробралась Кушель, точнее, ее родной расплывчатый силуэт. Временами Леви до безумия хотелось вернуться в то время, когда женщина была жива. Забраться к ней на колени, ткнуться носом в мягкие сизые волосы и спрятаться от одиночества, от давящей на плечи ответственности перед всем миром.       Он закрыл глаза.       Вот в чём вся штука: если ты холоден — ты ранишь людей; стоит только поддаться чувствам — они изранят тебя полностью, напихают в глотку стекла и заставят давиться им под страхом смерти. Видимо, поэтому Камия и научилась жить для всех кроме себя.       — Ты отморозишь себе почки и не вырастешь больше ни на сантиметр. — съязвил мелодичный женский голос, заставивший Леви вмиг собраться и невольно усмехнуться. Аккерман приподнял веки и сфокусировался на недовольном лице Паку, пытаясь унять дрожь в теле — долгое время, проведённое на ветру, давало о себе знать — причина этой трясучки зима, только она и ничего более. Камия точно заметила его состояние, просто потому что иначе быть не могло, но предпочла умолчать об этом и опустилась на стул, прожигая разбитую физиономию взглядом.       — Паку, не испытывай судьбу, а. Пошевели единственной извилиной и уйди — огрызнулся в ответ Леви, открыто смотря девушке в глаза. Пусть созерцает его настоящего — хмурого, неприступного, мелкого хулигана — не такого героя, как кажется всем в этой стране. Видит и не трогает: ни сегодня, ни завтра, никогда. Внутри капитана клокотало множество чувств, но он готов был выразить из них лишь гнев и неприязнь, — это приказ.       — И «только попробуй разболтать нашим». — передразнила Камия его же словами и невольно пододвинулась ближе, игриво покачивая головой. Воздух между ними накалялся, рискуя вот-вот треснуть от напряжения. Леви вопрошающе перебегал взглядом с одного зрачка девушки на другой, не понимая, чего она добивается. Он старался сохранить дистанцию, но какое-то внутреннее саднящее чувство не давало такой возможности.       — Ты… Сюда зачем пришла? Только идиоты суются в логово зверя, чтоб ты знала. — Аккерман приподнялся в кресле и теперь буквально нависал над Паку, ожидая от неё ответных действий. Его тон оставался подобным изморози, лицо откровенно равнодушным и отстраненым, но глаза блестели как никогда.       — А ты всё прочитать успел? — Камия склонила голову набок и смешливо поджала губы, давая понять, что она знает намного больше, чем говорит. Леви сощурился, судорожно выдохнул, на секунду отвел взгляд в сторону и как завороженный вернул его обратно. Нос капрала уже касался светлых кудряшек, так дико раздражавших его; пульс участился, отдаваясь сбившимся туканьем где-то между рёбер, — не мог подойти и спросить? Побоялся, что не сдержишься, скажи?       — Слишком много вопросов задаёшь. — его голос дрогнул в изломе и сорвался на хрип. Наверное, впервые в жизни. Безмолвие длилось долго — нагнетающее, тягучее — оно будто желало остаться между ними навсегда. Кабинет пропитался стылым дыханием запоздалой зимы, но этим двоим было душно друг с другом, катострофически жарко, — ты даже не майор, чтобы…       — Замолчи.       — Ты меня заткнёшь? — капрал обронил недвусмысленный взгляд на губы подопечной. Ему не нужно думать об этом сейчас. Нельзя. Невозможно. Запрещено. Но если не сейчас, то когда? Паку провоцировала его — он глупо поддавался, надеясь вовсе не съехать с катушек. Леви заглядывал в глубину манящих зелёных глаз — девушка смущённо опускала ресницы. Пути назад уже не было. Оставалось либо идти до конца, либо сдаться в эту минуту, потерять её насовсем и так и не обрести себя. Он боялся и одновременно желал быть здесь. Настолько сильно, что не мог оторваться.       Аккерман медленно провел по спине Камии рукой, чувствуя, как под ней сходятся лопатки, остановился на затылке и случилось то, что случилось — он в изломанном жесте сжал пальцами русые волосы, слегка поморщился, как от удара, и поцеловал девушку настолько страстно, насколько мог себе позволить. Она ответила, заставив непроизвольно улыбнуться; изящные руки мягко обхватили шею. Леви полностью растворился в податливых женских губах и в той, которую так крепко прижимал к себе в эту минуту.       Чтобы придти к этому, нужно было рваться, путаться, биться, начинать с начала, вечно бороться и лишаться, — но оно того стоило. Капрал снова начал чувствовать, ещё не понимая, хорошо это или плохо. Всё путалось, кружилось в голове бешеной каруселью, а единственным ориентиром в этой адской свистопляске оставалась она — такая близкая и одновременно запредельно далёкая, стойкая и лёгкая как пушинка, нежная и острая на язык.       — Что здесь происходит? — в дверях стоял Эрвин.       В этот раз у домика снесло крышу.       Она проникла в жилище и начала подбирать обломки кирпичей.