Bad religion.

— …отдавать Божие Богу. Аминь, — святой отец заканчивает проповедь, склоняя голову. Люди встают с блестящих лакированных скамеек и покидают церковь. Стук каблуков по каменному полу. Невыносимо. Эти женщины надевают свое лучшее платье, воскресное платье, подбирая к нему именно ту обувь, что впивается шпильками прямо в мозг пастору. Их мужья, также традиционно, покидают залу с легким вздохом облегчения. Это не больше, чем семейная традиция — верить в Бога по воскресеньям. Звонкие, но усталые голоса детей слышатся издалека, со ступенек. Внутри прихода остаются только те, кто желает лично поблагодарить священника — пожилые женщины, но внимание привлекают не они. Парень в плаще. Парень в плаще в конце зала. Просто сидит и не начинает разговора. Не двигается. Не подает каких-либо признаков жизни. Если он спит, то выбрал неверное место, если же он мёртв, то ему повезло больше. Когда последняя посетительница закрывает за собой дверь, Доппо Куникида выдыхает. Хорошая проповедь. Хорошая, но не идеальная. Он ловит на себе взгляд странных глаз, не отражающих ничего, только на выходе из-за алтаря, заставленного уже почти догоревшими свечами. Так быть не должно, но с ними он разберётся потом, сейчас — тревожащий вопрос: — Вы хотели бы поговорить со мной? — Куникида выбивается из своего графика на одно предложение. Светлое пальто, слегка растрепанные волосы… Он не похож на того, кто хочет условиться о дне крещения ребёнка или проявить интерес к библейским канонам. Незнакомец медленно приближается, стараясь держаться ближе к витражным окнам. Маленькие цветные стекла играют самую злую шутку — сквозь миллионы световых лет солнце бьет ему прямо в глаза. — Возможно, но, если кратко, я пришел сюда, потому что раньше никогда не чувствовал такой безысходности. «Сотри эту мерзкую улыбку с лица, и тогда я тебе поверю», — думает Куникида и выбивается из своего графика на одну мысль. — Мой отец, — продолжает парень, — говорил, что в таких случаях следует обратиться к Богу. — Ваш отец был глубоко верующим человеком? — Не уверен, — эта ухмылка грустнее предыдущей. Уже лучше. — Он служил при небольшой церкви далеко отсюда. Пауза. — Это мучит меня довольно давно, но пришел я только сейчас. — И что же привело Вас… — Дазай. Меня зовут Осаму Дазай. — И что же привело Вас в мой приход, Осаму Дазай? — Первое — я живу в доме напротив, второе — я хочу убить себя. — Если Вы ищете прощения, проживите долгую жизнь, молясь за отпущение уже совершённых грехов, — эти слова Куникида говорил уже десяткам, если не сотням людей. Рядовой случай. Собирать буклеты с лавочек  — не самая благодарная работа, и делать её должен не прихожанин, а кое-кто другой. Кое-кто, кого Доппо сегодня не видел даже утром, и кому следовало бы намылить шею за пропуск рабочего дня. — Повторюсь, что я уже достаточно давно об этом думаю… — Но не всегда будет мрак там… — обрывает его Куникида на полуслове, совершенно не ожидая, что и в его изречение нагло влезут: — … где теперь он огустел.* — Дазай передает ему в руки листовки, собранные с другой стороны и возвращается к начатой работе. Стоило бы сказать «спасибо», но: — Вы же и сами все знаете. — Знание не решает проблемы вместо тебя, — снова улыбка. Еще одна. И еще. Священник замечает их на его лице, пока парень проходит между последними рядами. Необдуманные решения Доппо Куникида считает грехом. Необдуманные вопросы — еще страшнее, но в его голове крутится назойливое: — А Вы не пробовали пойти по стопам отца? — Что? — Дазай дергается, будто в него попал электрический разряд. Ровная стопка листов выскальзывает из его рук и с шелестом падает на пол. Слишком неудобно собирать их снова — руки не слушаются по причине ясной только ему. Расстояние между лавками можно назвать небольшим, если не крохотным, а тянуться за теми бумагами, что находятся теперь на пару рядов дальше — истинная пытка. Тем не менее, он завершает начатое, и когда наконец поднимает голову, то смотрит прямо в глаза человеку, терпеливо ждущему продолжения. Наверное, даже единственному человеку во всем здании. — Я пробовал пить, но мне не очень нравится, а избить женщину я… скорее всего, способен. Хотя я мало с кем контактирую. На данный момент у меня даже не осталось друзей. Пауза. Священник нелепо и не к месту усмехается. Зачастую обывателям и даже более или менее осведомленным людям кажется, что «представителя слова Божьего» можно шокировать такими вещами, хотя на самом деле всё с точностью до наоборот. Даже адвокаты и судьи не сталкиваются с таким количеством грехов и раскаяний ежедневно. — Извините, падре, я понял, о чем Вы, но повел себя непочтительно, — Осаму буквально натягивает на лицо самую мягкую из своих улыбок, но она выходит крайне небрежной. Абсолютно никуда негодной. В глазах Куникиды можно явно различить сочувствие, сожаление и тоску, если подойти ближе. Значительно ближе. С другого конца зала Дазай не замечает этого. — Я прощаю, — аккуратно начинает Доппо, — и если Вы верно поняли меня, то рассмотрите эту идею. Посвятить себя богу — довольно частый выбор для тех, кто потерял всё, но ищет благодетели. — И что, работает? — И благостны они будут, — уверенно кивает головой святой отец, хотя и сам видит в этом что-то неприлично-фанатическое. Что-то из рода фэнтези для обычного человека. Что-то до зубовного скрипа неубедительное. — Жаль, что у меня так мало времени, — улыбка парня становится болезненной. — Ведь уже завтра… — Я провожу службу с раннего утра до полудня, — голос священника не должен дрожать, — и очень надеюсь, что Вы придете. — Что ставите? — Десять долларов, — этого не должно было случиться. Только не в стенах церкви. — Я никогда не переходил дорогу за десять долларов. Что ж, тогда до завтра.       Дазай, как лисица, быстро и плавно выскальзывает за дверь, издающую неуместный волнующе-решающий скрип. Листовки, которые парень собрал, аккуратно сложены на последней скамейке. Доппо забирает их и уносит на алтарь. Слегка хлопнув по аналою** рукой, Куникида выбивается из своего графика на одно пари.