Bad religion.

— И-и-и ты кого-то ждёшь, — Эдогава Рампо, алтарник, складывает пальцы пистолетом и прицеливается ровно в макушку Куникиде. — Дело раскрыто. — Играешь в «Шерлока Холмса»? Займись своей работой, — священник поворачивается в кресле и небрежно трет ладонями глаза: ночь почему-то выдалась тревожной. Сны снились одни и те же и состояли из запахов. Спать приходилось урывками, а в пять утра липкая дремота его оставила. — Я асоциален? Нет, что Вы, святой отец, Бог миловал, — Рампо даже не изменяет своей позы — выдает фразу на автомате. Он также сидит в кресле, держа в руках открытую книгу Фрейда. Не лучшее чтиво для этого места. — Хватит паясничать, — в ушах стучит, а пальцы чуть немеют на концах. Следствие недосыпа или предпосылка к чему-то большему. Уже давно пройденному, но не забытому. Подготовленные заранее десять долларов жгут и оттягивают карман, — это неприлично. — Надеюсь, что та девушка, которую ты ожидаешь… — Это не девушка. — А вот это уже неприлично, — Рампо поднимает книгу так, чтобы Куникида мог разглядеть обложку и пару раз стучит пальцем по фамилии автора. — Прекрати. Я ожидаю человека, с которым заключил спор, — он отмахивается рукой от недодетектива-недопсихианалитика, как от назойливой мухи. — И спор этот очень важный, потому что у тебя вспотели ладони… Ты странно смотришь на меня, — алтарник наконец отрывается от своей книжки. — Не хочу пропустить момент, когда ты вспыхнешь синим пламенем. — Это всё? — Перестань меня анализировать и отправляйся в зал, — Куникида поворачивается к столу. Он крайне увлечен первой попавшейся стопкой бумаг. По крайней мере, так должно казаться. Эдогава нехотя поднимается и на секунду замирает в дверях: — В последнее время я крайне увлечен людскими эмоциями. — Тогда подайся наконец в сыщики. Дельный совет. Колоссально уместный. Невероятно нужный для того, чтобы побыть в одиночестве и тишине, так как мигрень, о которой Куникида уже давно успел забыть, снова зашевелилась где-то в подкорке. — Как пожелаете, Ваше Преосвященство, — Рампо отвешивает поклон, достойный самого Папы Римского, но удаляется с неутолимой улыбкой победителя на губах. Да, хорошо, допустим, что он прав. В комнате жарко и ладони всё же вспотели… Кофе. Срочно. — Большой американо без сахара с корицей, — звонко. Резко. Ровно так, как и должно быть. — Вам сюда нельзя, — серьезный тон Куникиды выбьет из накатанной колеи любого, и никто не решится сказать что-то, вроде: — Да, и правда, пришел немного раньше начала службы, а Вашей десяткой, святой отец, я оплачу свои услуги по доставке напитков прямо в… офис. Кстати, я бы выбрал двойной латте. В той кофейне он просто нечто. — Нет, Вы не понимаете, Вам действительно сюда нельзя. — В свою защиту хочу сказать, что также действительно нельзя заключать сделки в храме, — глаза светлые, комната темная, голос уверенный, но недостаточно. То, что нужно. — И если Вы хотите сейчас высказаться мне на этот счёт — то тоже нельзя. Таковы правила. Мы не можем менять их по своему усмотрению, ведь не то, что входит в уста, оскверняет человека… — Но то, что выходит из уст.* Вы мне это говорите? — смехотворно, но стоит продолжать. — Здесь больше никого нет, — бросив эту фразу, Осаму садится в кресло напротив Куникиды, закидывая ногу на ногу и слегка покачиваясь. Пол-оборота влево. Пол-оборота вправо. Стоп. — Послушайте, после вчерашнего разговора за кого Вы меня принимаете? — Возможно, за единственного друга, — Дазай отвечает ровно через секунду, будто заранее репетировал этот диалог, стоя перед зеркалом в ванной. Такого уж единственного? Прямо уж друга? Время перевести тему. — Приходская школа? Факультет теологии? — просто догадки, ничего более. — Нет, школа была обычная, а в колледж я так и не поступил. — Ваши знания впечатляют. «Если ты только не заучиваешь цитаты перед приходом в храм», — мерзко-язвительная мысль удивляет даже самого Куникиду, но не отражается на лице. И это к лучшему. — В детстве я прислуживал при алтаре в храме моего отца, но я, вроде как, перерос это, — он снова улыбается. Проклятье. — Что именно? Вы переросли Бога? — Нет, я перерос песнопения, хлеб и вино. И это утомительно. — Предположу, что… — Куникида обрывает себя на полуслове. И это конец. Разговор зашел в тупик, и Дазай спрыгнул с насиженного местечка с необъяснимой грацией. — Что ж, удачи. — Вы не останетесь на службу? — Если честно, все эти заветы немного не по мне, тем более, я обещал прийти — я пришел. Да, это правда, но сейчас… он ожидает реакции. Вот только какой? Может быть, ему хочется услышать просящее «пожалуйста», но вполне может быть, что он ждёт одобрения своему уходу. Совершенно неясно, о чём этот парень думает, постоянно улыбаясь, без причины на то. Не в силах сделать выбор между двумя простейшими вариантами, Куникида молчит. Подобные решения не входили в его планы на сегодня. Дазай некоторое время оглядывается, стараясь отвлечься от распятья из темного дерева, чернеющего на белой стене, но в итоге просто закатывает глаза, выдыхая и разводя руки в стороны. Почти детский жест. Скорее всего, сейчас он скажет: — Ладно, я появлюсь в зале ближе к концу, договорились? — Не мне указывать Вам. Я могу быть только советчиком. — Красивый ответ, думаю, это значит да. Кстати, Ваш кофе на столе. Ещё увидимся. «Он послан мне дьяволом? Что ж».

***

На последнем ряду нет никого, кроме взлохмаченного и слишком увлеченного буклетом парня. — Вы можете брать их с собой, — учтиво обращается к нему Рампо. — Да, я знаю. У меня таких целая стопка. Я часто бывал в этой церкви раньше, даже несмотря на то что эти походы приносили мало утешения. Буквально пару месяцев назад здесь проповедовал другой священник, и, честно говоря, сейчас, — Осаму закусывает губу, прищурившись, — я удивлен. Девушка, сидящая напротив, поворачивается, смеряет их обоих безразлично-ненавистным взглядом и снова возвращается к чтению листовки «О спасении». В такой ранний час она выглядит безупречно. Ей всё равно на мучения Христа. Она здесь явно не за этим. Дазай чувствует, что после проповеди она лично поблагодарит священника. Возможно, даже тепло улыбнется ему. Возможно, продолжит приходить ровно в десять утра каждый день. — Это правда. Но прошлого священника перевели, и, знаете, — в глазах Эдогавы загорелось что-то, что невозможно было не заметить. Что-то понятное даже младенцу, — Куникида-сан отлично справляется с новой должностью. Он — один из почтеннейших и честнейших людей, которых я только встречал. — А что, много было других? На момент Рампо стушевался, прикрыв смущение улыбкой, натянутой ради одной короткой фразы: — Совсем немного. — Тогда становится всё веселее и веселее, не находите? — Осаму задает этот вопрос в пустоту, не отрывая взгляда от святого отца, но и не слушая проповеди. Такое случается. И случается довольно часто с молодыми студентками из колледжа неподалеку, с уже овдовевшими или ещё мечтающими овдоветь женщинами, а также с наркоманами, центром внимания которых является любой объект, издающий звук. Дазай, в свою очередь, на слове «аминь» благоговейно закрывает глаза. Эдогава покидает его, прокручивая в голове навязчивое: «Психопат». Небольшая толпа слушавших довольно быстро ретируется из зала. Когда в храме из посторонних остается только он один, Осаму, подойдя ближе к закрывающему библию Куникиде, одобрительно хлопает ладонью об ладонь. — У Вас отлично получилось, хотя я так и не понял, зачем приходили все эти люди. С библией в руках стоит говорить правду и только правду: — Большинство считает, что молиться нужно именно в церквях и приходах, потому что это дом божий на земле. — Но Вы так не считаете? Время опустить библию обратно на стол. Ложь во благо? Впрочем, нет нужды: — Нет. Молиться можно хоть посреди шоссе, хоть в мёртвой пустыне. — А как насчёт моей квартиры? — Что? — Я живу на первом этаже почти что небоскреба. Как насчёт моей квартиры? — Да, Дазай, Бог непременно Вас услышит, — вспомнив вчерашние разговоры про самоубийство, Куникида поправляет очки, придавая своему виду лишней, чопорной и почти комичной серьезности. — Понимаете, вероятнее всего, на всех этажах выше не прозвучит ни одной молитвы. — Девушки любят Вас? Подобными фразами Вы будто льете приторно-сладкий сироп, — Осаму оглядывается по сторонам, но не замечает ни единой живой души, за которую можно было бы зацепиться с намеком. — Всегда говорите, что думаете? — Ложь идёт вразрез с религией, — правда. — Похвально, — ложь. — Придете завтра? — Хотите опять сделать ставку? Тогда давайте лучше выйдем. — Я всего лишь задаю вопрос. — Прекрасно. Как только парень закрывает за собой дверь, Доппо возвращается в кабинет и почти что бросает очки на стол. — О чём вы говорили? — Рампо странно ухмыляется, задавая этот вопрос. Ему действительно нужно знать. Подобные личности для увлечённого эмоциями Эдогавы — просто клад. — Ни о чём, в общем-то. Тебя он заинтересовал? — Хм, как посмотреть. В научном смысле — конечно, ведь он абсолютный психопат. Куникида с недоверием крутит в руках бумажный стаканчик. Он безумно любит корицу. — Этот мужчина… принесёт много несчастья в наш храм, — лицо алтарника становится задумчиво-недовольным. — Снова психоанализ? — Нет, дедукция, — она никогда не подводила Эдогаву. По странному стечению обстоятельств то, что он говорит, чудесным образом сбывается. Пути Господни неисповедимы. — Что ж… Пока что он принёс только кофе. Рампо пристально смотрит святому отцу в глаза и, не сказав и слова, удаляется в зал. Куникида, покидая кабинет, не выключает свет. Острое чувство незавершенности берет верх, как только дверь за ним закрывается. Нехотя он возвращается обратно, щёлкает по выключателю рукой и, наконец обретя спокойствие, набирает номер лучшего врача в мире: — Акико, я хочу помочь человеку, но не знаю, с чего начать. — Без приветствия? Удивил. Да и кто звонит в такую рань? Доппо слышит, как на том конце провода девушка, ругаясь, потягивается, вероятно, только что оторвав голову от подушки. Далее — шорох, короткий выдох и тихий, но уже вполне настроенный на рабочий лад голос: — Думаю, тебе стоит начать сначала.