Bad religion.

— Вы сегодня опаздываете, святой отец, — проще объяснить теорию струн, чем удивительно празднично причесанную Йосано в столь ранний час. В церкви. В кресле священника. — На приключения потянуло, значит? — Несильно… — это оправдание — именно то, что девушка жаждет услышать. Именно то, что она посмакует и проглотит с радостью. — Так потянуло, что протащило через три района, — мягко вставляет Рампо, щёлкая пальцами. Куникида полностью игнорирует выпад. Сдавать позиции поздно и глупо. — А ты интересный, я бы взяла тебя в штат. Давно занимаешься психологией? — Всю жизнь, — настолько приторно и вдохновлённо, что щёлочки глаз алтарника становятся совсем непроницаемыми для света. Лучше оставить их и заняться чем-то действительно важным. Он безусловно опоздал, и это непростительная ошибка. Если Эдогава всё утро чесал языком в кабинете, то к проповеди готово ровным счетом ничего. Куникиде нужно это исправить. — Ладно, остынь, — мурлычет Йосано. — Я пришла проведать тебя и довольна тем, что увидела. На следующей неделе пришлю полку. Повесишь над столом. Скоро пылинке будет негде упасть из-за артиллерии картонных стаканов… из-под кофе… Ты серьезно? Доппо не знает, почему хранит весь этот корично-бумажный хлам, но его психолог не требует объяснений. Благослови её Бог. — Останешься? — Лучше прогуляюсь, не хочу портить атмосферу, — Акико машет сигаретой из стороны в сторону, не извиняясь. — Удачи, — такая улыбка от Куникиды должна стоить около тысячи долларов. Примерно. — Ты слишком плохого обо мне мнения, я люблю свою работу, — алтарник влезает слишком и невпопад. — Что? — Она заявилась всего десять минут назад. Молча рассматривала твой стол, ухмылялась, — он растягивает фразу, приходя к какому-то логическому или не совсем выводу. — Она хорошая. Тебе следует держаться таких людей. — На что бы ты ни намекал, дорога в Рай тебе заказана, — в притворном тоне голоса священника тает шум каблуков по каменному полу и жалобный скрип двери храма. — У кого что болит… — бесы отплясывают что-то своё на актёрски выброшенной в сторону Доппо ладони. «Было бы неплохо облить его святой водой и посмотреть, как корчится». — Пойду поприветствую постоянных прихожан, — Рампо исчезает со скоростью, превышающей вторую космическую. Дверь тихо хлопает прямо перед носом Куникиды. Он не удивлён, нет. Но делает пометку на случай, если Эдогава всё же умеет читать мысли: не допустить появления хоть малость непристойного момента из воспоминаний в его присутствии. И вообще, с каких это пор… — …уважаемый и всеми любимый падре не выходит к полному залу ожидающих? — меланхоличный, сонный, знакомый полушёпот. Крайне необычное утро.

****

Долго бегать глазами по одухотворенным лицам не приходится: Осаму занимает место в первом ряду. Его волосы растрёпанны, а сборник чтений лежит рядом за ненадобностью. Такой, как Дазай, не позволит себе забыть, пропустить или перепутать ни единой строчки. Иногда он вторит словам священника одними губами. Девушка, сидящая справа от него, бездумно и слегка взбудораженно переводит взгляд с книги на пол и обратно. Интеллект всегда привлекает. Возбуждает. Заставляет чувствовать себя слабым. Она смущается почти что до дыма из ушей к тому моменту, как находит нужную страницу. Куникида усмехается про себя. Осаму улыбается в ответ. Он определенно знает, что будет дальше, поэтому не отводит взгляда уже минуту, даже не моргает. Ждёт. И Доппо смиряется. В этот раз он не проиграет. Гляделки — шалость для детей, а то, что должно произойти сейчас, намного страшнее и определенно притянет гораздо более ужасные последствия. В священном писании ничего нельзя изменить — всем известный бесполезный факт. Поэтому после короткого вдоха, чуть громче, чем следовало: — Смотри глазами твоими и слушай ушами твоими, и прилагай сердце твоё ко всему, что я буду показывать тебе, ибо ты для того и приведён сюда.* На последней лавочке с левого края Ацуши Накаджима улыбается какому-то до невыносимости мрачному парню, указывая пальцем на этот отрывок в книге Ветхого Завета.