Bad religion.

— Раньше я был мафиози, и, если тут все же есть камеры, Вы обречены, святой отец. Однокомнатная квартира и правда вся как на ладони из любого угла. Обречен, забавно. Думать об этом нет ни времени, ни желания. Осаму сидит у окна с высоким бокалом, явно не предназначенным для бурбона, и даже не поворачивается на звук открывшейся двери. Ни единого лишнего движения. Подоконник завален бинтами, пол — книгами, но, кроме этого, в полутемной комнате сложно различить что-то еще.  — На столе… — начал Дазай, но споткнулся на середине предложения. — Я приготовил его для Вас. Куникида медленно подходит, берёт стакан в руку и перекатывает кубики льда от одного края к другому. — Почему ты перестал приходить? — Потому что Вам это было не нужно. И я принял довольно мудрое решение, согласитесь? — вопросом на вопрос — самая нечестная игра. — Я всегда с подозрением относился к мудрости. Гнетущая тишина хуже дурацких и неуместных похвал. Поэтому: — Когда я узнал, что ты покинул клан, я был приятно удивлен, — Доппо прерывает молчание. — Наводили справки? — глаза Осаму подозрительно сужаются. — Если Вас кто-то подослал, мне придется убить Вас самостоятельно. — Осторожность бы тебе не помешала, это правда, — мягкая улыбка стирает подозрения с лица бывшего мафиози, — но я узнал случайно. Один из моих друзей рассказал, после чего посоветовал держаться от тебя подальше. — А почему не послушали его? — Вера в людей — сложная вещь. Не думаю, что смогу это толково объяснить. Вопрос, который Куникида собирается задать, слишком личный, чтобы быть простым. Для отчаянных поступков не нужно иметь холодную голову: — Почему ты сбежал? — Это просто, — наконец-то Дазай поворачивается к нему, свешивая ноги с кровати. В его лице ничего не поменялось, только глаза кажутся темнее, а улыбка — несчастнее. — Я потерял единственного друга, и его последним желанием было, чтобы я тянулся к свету. Я попробовал, но, кажется, переборщил. Вы здесь. — Я хотел бы предложить тебе работу. Думаю, сама идея тебе понравится, — да, Фукузава будет долго ворчать, но в итоге уступит, священник уверен в этом на сто из ста. — Все что я умею — это неплохо стрелять, — Дазай разводит руками немного небрежно. Он отрекается от этого навыка: отмахивается от него, как от горького пережитка прошлого. — Попадаешь в сердце? — этой фразе есть рекордное количество оправданий, но Куникида не произносит больше ни слова. — Иногда бывает, — по лицу невозможно определить, готов ли Осаму развратно подмигнуть или горестно заплакать. — Собираешься вернуться? Ты всё еще мафиози, Дазай? — звук имени этого сумасшедшего, сорвавшийся с языка, отдает привкусом кислой конфеты. — Уже нет. А Вы все ещё священник? — эта его улыбка похожа на улыбку Йосано. — Как видишь, — внезапно стало стыдно за свою одежду: за этот маленький белый квадратик у воротника чёрной рубашки, за бусины чёток, обмотанных вокруг руки, и за идеально выглаженные брюки. Провалиться сквозь землю не выйдет — под паркетом невыносимо прочный бетонный каркас. — Скажите, падре, — Дазай подходит ближе, отодвигает стул и складывает руки на столе, пристально всматриваясь в неприлично красное лицо своего собеседника, — влюбляться с первого взгляда неверно? — Нет ничего абсолютно верного, — Куникида пожимает плечами, будто всё действительно так. — А заповеди божьи? — Просто подсказки. Холодный виски сжигает горло дотла, но Доппо не морщится. — А ты не святой уж точно, — усмешка, нет, улыбка, выглядит до безумия натуральной. Наконец-то. — И ты туда же. Дазай вопросительно наклоняет голову к правому плечу. — Ты хотел, чтобы я одобрил все твои ошибки? — этот вопрос безнадежен. — Не все. Одну. Священик не понимает до конца, почему этот парень имеет над ним такую власть, но если когда-нибудь поймет, то всему конец. Лёд в стакане начал таять быстрее, и это не иллюзия. Куникида не тратит ни секунды на раздумья — совершенно всё равно, что этого не было в планах, он запишет всё детально и педантично, но потом, или же… Нет, сейчас не стоит думать о ежедневнике. Сейчас произойдет что-то совершенно выходящее из ряда вон. Сейчас есть вещи поважнее. Он опускается на колени, случайно неуклюже коснувшись теплой щеки Осаму, останавливается на секунду. — У Вас красивые глаза, святой отец, — комната сужается до звука этого голоса. Обычно такую процедуру проводят с теми, кто не в состоянии исповедаться сам. Не в состоянии прийти в церковь, опуститься на неудобный трехногий стул и рассказать обо всем, о чём жалеет и рыдает в подушку ночами. Обычно такую процедуру проводят для тех, кто боится Божьего гнева. Не может спасти себя сам. Доппо убирает непослушные пряди со лба Дазая и прикладывает к нему большой палец правой руки: — Отпускаю грехи твои. Раз. — Во имя отца. Два. — И сына. Три. — И святого духа. Четыре. — Аминь. — Мне нужно поцеловать руку? — да, так положено, но… «Нет ничего абсолютно верного».