Это всё из-за пирожных

Холодный метал дважды прокрутился в дверном замке, пропуская внутрь позднего гостя. Арсений резким хлопком закрыл за собой дверь квартиры Шастуна и устало прижался к ней спиной. Зажмурил глаза, стараясь прийти в себя и утихомирить бушующие мысли. Кинул рюкзак на стоящий рядом пуфик и, даже не удосужившись снять обувь, помчал на кухню. "... где всегда лежали мои любимые пирожные..." Нормальный человек сразу подошёл бы к холодильнику, но всё не так просто, правда? У Антона сладости, а уж тем более его вкуснейшие заварнушки, никогда не задерживались надолго, так что смысла нести их АЖ до холодильника просто не было. Они всегда лежали в небольшом ящичке под столом. Поэтому сейчас Попов стоял именно перед ним. Стоял и не мог пошевелиться, а лишь смотрел на него, будто в каком-то гипнотическом трансе. Вся решительность парня заметно угасла, а если быть точнее, пропала целиком и полностью. Потому что кто знает какие ещё беды может таить этот ящик Пандоры? Арс боялся. Очень сильно боялся. Он не знал что там лежит, почему Шаст придумал такой длинный квест, и стоит ли вообще туда смотреть. Это пугало до мелкой дрожи в руках, пробирало до костей, пускало мурашки по всему телу, но, безусловно, притягивало, как магнит. Арс боялся откровений. Ему было сложно говорить от чистого сердца, а если при нём это делали другие, он готов был сквозь землю провалиться. Ведь знал, что ему доверяют, не пытаются скрывать свою сущность, выкладывают все козыри сразу, на свой страх и риск, и поэтому вдвойне волновался. В два раза сильнее переживал эмоции. И когда они были плохие, разрывал себя изнутри на мельчайшие кусочки, стараясь помочь чего бы то ни стоило. Но получалось крайне редко. И Антону вряд ли можно вообще помочь... Арс боялся узнать правду. Было страшно даже подумать о том, что же мог сделать человек, который знает, что уходит из твоей жизни навсегда. Парень даже представить не мог что, настолько личное и тщательно скрываемое, находилось буквально в метре от него. Правда страшит всегда, но лучше жить с ней в этом сером мире, чем кайфовать в розовых очках. Арс боялся увидеть признание. Текст, которой нельзя писать в общую записку. Страшился прочитать это, ведь знал, что не выдержит. Просто сорвётся. Не криком, а сознанием. Упадёт с такой высокой скалы и даже не разобьётся, ведь душа провалится прямиком в ад. Бояться - это нормально, ведь у каждого есть свой страх. Но, встретившись с ним, очень сложно не рассыпаться в пух и прах. Арс просто боялся чувствовать, потому что знал, что не сможет остановиться. Ведь чувства - это всегда боль. Лишь иногда она бывает сладкой, но мы же не принцессы диснеевских сказок. Большими усилиями воли, переборов водопад нахлынувших эмоций, пропустив абсолютно каждую из них сквозь себя, Попов, на свой страх и риск, с огромнейшим желанием разобраться во всём и выяснить таки чёртову правду, дёрнул ящик за ручку. Под большущей кучей лекарств ("А тут ведь когда-то лежали пирожные...") Арсений нашёл аккуратно сложенный пополам листок. На одной из половинок виднелось краткое:

"Арс, прости"

Парень, с уже ставшим ему родным комом в горле, развернул записку: "Привет, Арс! Если ты нашёл эту записку, то тебе стоит задуматься о карьере детектива, а если нет, то это, наверное, к лучшему. Если честно, я даже не знаю с чего начать... Глупо опять просить прощения, ведь слишком сложно простить то, что я натворил. Кашу я заварил нехилую и, пожалуйста, не старайся расхлёбывать её за меня. Раз сам не выкручусь из этой ситуации, значит, так должно было случиться. Я смирился с этим, поэтому, прошу, сделай то же самое. Прости, что заставил тебя ехать в другую часть Москвы, но написать это в общей записке было бы рискованно. Да и вообще писать об этом рискованно. Даже тебе. Но я не мог уйти просто так. От совести почти ничего не осталось, а она всё равно заставила меня взяться за ручку. Но я ей благодарен, ведь мне станет намного легче, если ты узнаешь. В последнее время я так часто совершаю необдуманные поступки, о которых, скорее всего, буду жалеть всю жизнь, сколько бы она не длилась. Так вот, я очень надеюсь, что эта записка не один из них. Арс, ты помнишь, как мы впервые встретились? Нет? Если честно, я тоже. Но я тогда даже подумать не мог, что всё так сильно изменится. Нет, я не про популярность, заработок и остальное, а про жизнь. Про грёбаную жизнь, в которой ты оставил свой большущий след, а если точнее, топчишься там до сих пор, не уступая место абсолютно, сука, никому. Не обнаглели ли вы, сударь? Хотя, на этот вопрос скорее всего должен отвечать я. Видимо, у меня с диабетом шиза двинулась. Помнишь тот вечер, когда мы "Бешеных псов" смотрели? Да? Я тоже. Абсолютно всё прекрасно помню. Даже слишком. Я действительно спать хотел, а ты рядом был. Ну, и оно как-то само получилось. Но, чёрт, знаешь какой ты тёплый, Арс? Уютный такой, домашний. И тёплый. Ты как обогреватель какой-то, при чём ещё и очень мощный, потому что грёбаным теплом от тебя несёт за километр. Ты его, в прямом смысле слова, излучаешь. Передаёшь словами поддержки, когда люди в этом нуждаются, или мягкой улыбкой (ох, чёрт, какая же она красивая!), когда хочешь подбодрить. Да ты одним своим присутствием заставляешь чувствовать себя лучше! Ты согреваешь людей изнутри. Отдаёшь им своё тепло, заставляя их сердца искриться в ответ. И, что удивительно, оно никогда у тебя не заканчивается. Потому что ты ходячий, мать твою, генератор счастья! А если к тебе прикоснуться, то ты не греешь. Ты плавишь. Усердно так, настойчиво плавишь, пока одна лужица не останется. Поэтому тогда я не встал. Просто не смог. Просто не хотел. Просто утонул в тебе. Погрузился на самое дно, не взяв с собой ни акваланг, ни баллон с воздухом, ни трубку. Да я грёбан вдох сделать не успел, а уже полностью захлебнулся в твоём тепле. Чёрт, Арс, я думал сгорю заживо! Но, одновременно с этим, даже мысли не было о том, чтобы отодвинуться от тебя. Потому что ты слишком манишь. Тянешь к себе, как чёртов магнит. И это чувство уже давно не даёт мне покоя. Ведь это не нормально. Это совсем не здраво. Я не чувствовал такого раньше и это пиздец как пугает! Но ещё страшнее тот факт, что чувства эти, скорее всего, односторонние. Поэтому написал об этом так поздно. Только сейчас хватило смелости вылить душу и, знаешь, я, с одной стороны, рад, что не увижу твою реакцию. Не хочу рушить нашу дружбу, хотя именно это сейчас и делаю. А ведь знаешь как это сложно? Это пиздецки, мать твою, сложно! Чуть ли не каждый день встречать объект своего обожания и при этом знать, что до конца жизни не сможешь открыть ему правду. Чуть ли не каждый день видеть твою улыбку, вдыхать знакомый, чтоб его, запах (я из-за тебя теперь люблю кофе нюхать, как наркоман какой-то, честное слово) и что, блин, хуже всего - чувствовать твоё ёбано тепло. Но жизнь, это не поле с ромашками, так что умей и крапиву рвать, так ведь? Чёрт, я не знаю, что ещё писать. Я далеко не поэт или писатель, но даже для меня этих чувств слишком много, и они сами как-то выливаются на бумагу. Слушай, я знаю, что поступил как подонок, но, прошу, пойми, что не мог иначе. Прочитав ещё раз всю эту записку, я наконец-то с уверенностью могу признаться и тебе, и себе, что люблю тебя, Арс... И, честно, мне уже плевать, как сильно ты усомнишься во мне - я должен был сказать. И я это сделал. Прости меня, пожалуйста, за всё это дерьмо. Прошу, пойми правильно и не осуждай.

Искренне твой двухметровый оболтус"

Последние рядки прочитать было довольно сложно, потому что синяя паста поплыла по бумаге, оставляя за собой нечёткие очертания букв. Нет, Шастун не проливал ничего на записку, это были слёзы. Его слёзы. Уже давно засохшие солёные разводы, которые в данный момент пополняли свои ряды новыми мокрыми пятнами. Арсений не плакал, не рыдал, не бился в истерии. Слёзы просто сами по себе катились по щекам. Без особых чувств или эмоций. Они просто лились ручьём на новую футболку, или падали прямиком на записку, вычеркивая оттуда очередное слово. А Попов тупо смотрел на листок. Десять минут, двадцать, час, не было смысла обращать внимание на время. Он перечитывал текст, искал что-то между строк, цеплялся за каждую букву, потому что не мог поверить. Не мог переварить у себя в голове всё случившееся. Не мог смириться с утратой. Это уже была не паника. Слишком много Арс паниковал. Надо наконец собраться. Хотя кому он это говорит? Где-то в самой глубине души зарождалась неистовая злость. Адская, вселенская, пиздецки сильная злость. Такая, чтоб рвать и метать под большим приливом адреналина. И парень это знал, поэтому старался держаться как можно дольше, не давать эмоциям верх, сохранять холодный разум. Потому что он даже подумать боялся, что будет, стоит ему проиграть эту битву. Ты думал, как остановить одну волну, и не увидел грядущее цунами. Руки не дрожали, а лишь сильнее сцеплялись в кулаки, грозясь разорвать к чертям тонкую бумагу. Он бережно положил листок на стол и грубо впился короткими ногтями в собственную кожу. Костяшки побелели, на руках появились царапины, а слёзы всё продолжали затапливать кухню. Они были неподвластны хозяину. Всё тело подчинялось лишь эмоциям. Уже давно надоевший ком в горле, настолько прирос к Арсению, что тот даже не замечал его. Не обращал внимания. Потому что готов был закричать. Заорать. Сорвать себе к чертям голос. Но высвободить всю эту дрянь. Выкинуть её наружу. Живьём вырвать из груди. Лишь бы не чувствовать. Потому что слишком больно. Невыносимо. Невозможно. Слишком. Разум сдавал позиции. Подкатившая волна истерии грозилась вот-вот прорвать и без того не крепкую плотину, которая так усердно сдерживала организм от нервного срыва, и накрыть его с головой, без права на спасение. Попов закрыл рот кулаком, зубами впиваясь прямо в побелевшие костяшки, раздирая руки до горького вкуса металла на губах, и глухо простонал. Дыхание сбилось уже давно, и парень жадно хватал каждый грамм необходимого кислорода, потому что, казалось, скоро вообще забудет как дышать. Колени обессилено подкашивались, а четкость зрения упала до минимума из-за всё ещё льющихся слёз, но он, сам тому удивляясь, твёрдо стоял на своих двоих. Собравшись с духом и стараясь прийти в себя, Арсений поднял затуманенный взгляд и попытался хоть немного вытереть слёзы. Сделал глубокий вдох. Сел за стол в попытках перевести дыхание. Увидел фотографию, стоящую напротив. И в стену полетела ближайшая чашка. Затем ещё одна, и ещё. Он бы добрался и до тарелок, если бы те не стояли так далеко. Это было последней каплей. Дальше сдерживаться не осталось сил. Потому что это была их фотография. Сделанная в каком-то из городов России на прошлогодних гастролях и одна из немногих, не попавших в сеть. Шастун, чуть ли не сгибаясь пополам, опустил голову на плечо Попова, пытаясь хоть как-то остановить смех, а тот, в свою очередь, такой же лыбой давился, потому что по ту сторону камеры Матвиенко попался на их очередной розыгрыш. Казалось бы обычная фотка, а стоит в рамочке ещё и на самом видном месте. И как Арс раньше ничего не замечал? Или Антон тоже её прятал перед приходом гостей? От нагрянувших воспоминаний истерия лишь усилилась и в ход пошли его собственные руки, которые, как оказалось, были не на много прочнее посуды. Он просто бил. Пытался выбить эмоции, раздирающие пополам. Разбивая костяшки вдребезги, надеялся, что боль пройдёт, но та, будто бы питаясь его безысходностью и паникой, как жизненно важной энергией, лишь усиливалась, заставляя бить с ещё большим энтузиазмом. Ты старался сдержаться, говорил - не надо, А демоны внутри танцевали ламбаду. Вся кухня была усыпана осколками битой посуды и давно пошатнувшейся нервной системы, стены измазаны в крови, а руки содрогались при малейшем движении от резких молний боли. Но это не помешало дотянуться до фотографии и сжать её так сильно, что казалось стекло рамки тоже лопнет. Зачем? Потому что это единственное что у него осталось, не считая двух записок и разбитого к чертям сердца. Это единственное, что Шаст добровольно оставил после себя, кроме ноющей боли в груди и желания наорать на весь мир разом. Потому что эта тёплая, счастливая фотография - единственное, что давало надежду. Она, как лучик солнца в кромешной темноте, будто бы твердила, мол, всё наладится. Потому что Антон знал, что Попову понадобится поддержка. Поэтому оставил фото. Ведь его улыбка действительно придавала сил. Арс любил, когда Шаст улыбался. Хотел, чтобы он вновь улыбнулся. И знал, что приложит к этому все свои усилия. Прислонившись лбом к холодному стеклу, Арсений не сдержал громкого выдоха и устало закрыл глаза. Фотография, как грёбана икона, стала самым ценным и заставляла верить. Просто верить. Как синоптикам из телека, передающим прогноз погоды. Как гороскопам из инстаграма. Как бабке-гадалке из соседнего подъезда. Взять и вслепую верить. Потому что делать больше ничего не остаётся. Оборвана жизнь до нитки, везде хлам, бардак - не убраться. Но, вспомнив плохие привычки, продолжишь миром любоваться. Обессиленно опустившись на пол, парень опрокинул голову назад, макушкой упираясь в какой-то из нижних шкафчиков кухни. Шмыгнул носом, точь-в-точь маленький мальчишка, только что разбивший коленку. Попытался вытереть слёзы, но тут же ужаснулся, увидев состояние своих рук. Об футболку такое уже не обтереть. Ну и ладно. Не до этого сейчас. - Шаст, до чего ты меня довёл? - еле слышный хриплый шепот донёсся от искусанных губ, когда Попов вновь провёл большим пальцем по фото, пытаясь очистить фигуру его владельца от собственной крови, правда, в конечном итоге её прибавилось ещё больше. - Ты чего раньше не сказал? - но Шастун, игнорируя вопрос, продолжал улыбаться. С морщинками возле глаз, утыкаясь в чужое плечо. Со всей своей искренностью. Какой же он красивый, когда так открыто и заливисто смеётся. Какой же милый, когда по-детски закрывает лицо руками. Какой же он всё таки Антон. - Я бы помог, - и Арсений на фотографии не хуже. Широкая улыбка с ямочками на щеках, глаза полные чёртиков, рука с серебреным перстнем, сжимающая плечо друга в сильном порыве смеха. Каким же счастливым он был тогда. А сейчас даже в зеркало смотреть не хочется. - Знать бы как это сделать, - и снова на глаза наворачиваются слёзы.

***

В ту ночь Арсений долго не мог уснуть. Точнее, вообще не спал. Он лежал на кровати Шастуна, поджав под себя ноги, обхватив колени руками и до боли закусив губу, прижимая к себе фоторамку так сильно, что, возможно, останется синяк, и не один. В комнате всё ещё витал тот самый аромат и это сводило с ума. Чтобы описать этот запах просто не хватило бы словарного запаса. Потому что он очень личный, чересчур особенный, слишком антоновский. И это действует как дурман. Личный дурман Попова. Но лучше сходить с ума, хотя бы вдыхая знакомый аромат, чем в своей одинокой серой квартире. Потому что от этого никуда не деться. Голова готова была взорваться от количества мыслей, роившихся в ней, как школьники в коридоре на большом перерыве. Ведь нельзя не думать. Это просто невозможно. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Всё по стандартной схеме. Вот только плюс недавняя истерика, полнейшая безысходность и разъедающие изнутри эмоции. Так ещё и ответы хрен узнаешь. Надежды даже на малейшую зацепочку нет. Ведь всё, что осталось - это две записки, фотография и пустота, зарождающаяся глубоко внутри. Поэтому Арс не мог уснуть. Просто потому что. Потому что слишком больно.