маркобесие

В мае в этом году стояла аномальная жара. Белое солнце плавило кости и кипятило кровь, заставляя ее вперемешку с мозгами вытекать из ушей и глаз красно-рыжей пеной. Внутри заброшенного химзавода было холодно как в семейном склепе. К маю их было уже девять. На сей момент их стало восемь. Они стояли вокруг костра. Костер разжег Максим. На растопку ушли старые доски, найденные на территории завода, сухие ветки, исписанные тетрадки и изорванные в клочья учебники. Валера Ладонежский бил в маршевый барабан, задавая ритм похоронной процессии. Корпус барабана был обтянут красной кожей. Такой же красной, как губы, галстуки и ногти мальчиков, пришедших на сегодняшние проводы. Барабанный бой, изуродованный стократным эхом, превращался в монструозный, хтонический грохот угольно-черного локомотива, мчащегося по рельсам позвоночников и шпалам хребтов. Как неживые тени, они собрались на пустынном первом этаже богом проклятого и забытого завода, окруженные безмолвием и горами промышленного мусора. В лужах керосина на грязном полу блестели отголоски кумачевого заката, проникавшего в помещение через пыльные, битые окна. Когда все было готово, Великий Магистр Марк, наконец, заговорил. ― Сегодня мы собрались здесь, чтобы изгнать из наших рядов, захоронить и предать забвению нашего некогда верного товарища, Сашу Браганчука. Мы предаем его забвению и хороним его «за воротами», как некогда хоронили самоубийц. Потому что он совершил тяжкое преступление: предательство. Марк подозрительно осматривал своих приближенных. Он медленно скользил по их пенопластово-бледным, напуганным лицам въедливым взглядом единственного глаза. Второй был перекрыт черной, непроницаемой повязкой. Безобидное, народное средство от косоглазия придавало Марку зловещее сходство с фашистским офицером. Особенно сейчас, в мерцании ритуального костра. Руки Марка были облачены в белые, шелковые перчатки. В них он сжимал ключ от Бездны. ― Кто-нибудь из вас знает, почему тайные общества являются тайными? Никто не решался ответить. ― Потому что о них никому нельзя говорить, − сказал Максим. Его голос ужасно скрипел от долгого молчания. ― Именно. Марка этот ответ более чем удовлетворил. Максим был единственный, кому было позволено говорить. Не официально, но на интуитивном уровне. Если речь – это то, что отличает животных от людей, то Максим единственный человек среди них. Просто потому, что в лицах других ребят были первобытный ужас и трепет перед Магистром, а у Максима невозмутимость и искры чистого электричества в глазах. ― Он нарушил первое правило устава и посмел трепаться о нас направо и налево. И мы не можем с этим смириться. Он посмел вставлять палки в колеса локомотиву Второй Красной Революции, который мчится на полном ходу к вратам Черной Москвы. Он был вредителем, который смел прикидываться нашим другом, а такие как он не заслуживают пощады! «Не заслуживают» − хриплым эхом вторили Барабанщик Валера и Экзекутор Максим. «Не заслуживают» − овечьим хором повторили все остальные. ― Предатели отвратительны нам! Таким как он не будет снисхождения и некому будет спасти их от гнева высших богов! − он вскидывал руки в перчатках, словно дирижер и в данный момент он был им. Дирижером симфонии грядущего всеобщего уничтожения, − Те, кто придут разбить нас снаружи или уничтожить изнутри, примут смерть от своего же меча и придут домой на щите! Их кости станут удобрением для наших бескрайних плодородных полей, а их кровь станет топливом для тракторных двигателей! Никакой пощады! «Никакой пощады!» прогремел пионерский хор. Изломанные лучи свастики отчаянно змеились, заточенные в кровавые пентаграммы на их значках. ― Начните казнь! − приказал Марк. Круг расступился. Максим подошел к костру вплотную. Он вытащил из портфеля большую фотографию Саши Браганчука. Ведомый барабанной дробью, он надорвал фотографию до середины, так, чтобы отделить голову от тела, но не до конца. А затем отправил ее в огонь, наблюдая за тем, как светлые волосы и голубые глаза предателя чернеют, обугливаются, становясь совершенно невозможными к опознанию. Аплодисменты восьми пар рук были подобны щелканью хелицеров гигантских многоножек. ― А на прощание запомните вот что, друзья мои. У меня во лбу всевидящее око, которое видит все, слышит все и знает все. Так что, десять раз подумайте, прежде чем нарушить устав. Максим перекошено ухмыльнулся. Острый как шило уголочек губ почти коснулся уха. Никакого Третьего Глаза у Марка не было. Но у Марка был Максим, багровый свет, льющийся из третьего ока на лбу которого не давал предателям и лжецам спокойно спать по ночам.

***

― Губу не раскатывай. Я сделал это не ради тебя лично. Я сделал это потому, что я не терплю нарушений правил. А предателей и вовсе ненавижу. Максим затянулся. Они остались вдвоем после церемонии. Покурить над потухшим костром. Марк понимающе кивнул. Максим оказался находкой. У него была какая-то жуткая идея фикс, сосредоточенная на предательствах и соблюдении дисциплины и всякий раз, когда что-то затрагивало ее, он срывался с цепи. Скорее всего, у этого были какие-то болезненные истоки, но Марку не было дела до этих истоков. Максим Дадаев был вечным двигателем ежедневной драмы для развлечения Марка, даже не понимая, что делает это не по своей воле. По правде говоря, этот Саша предал Марка намного раньше. Когда перестал ему нравиться и начал задавать неудобные вопросы. Неудобные вопросы расшатывают авторитет. Марк это прекрасно понимал. ― Как он там, кстати? Я в больницу не ходил и не навещал... ― Жить будет. Знаешь, как говорится: кости срастаются, гипс снимается... а подвиги остаются. Повисла пауза. На сигарете Марка было мелкими буквами нацарапано что-то на французском. Марк скурил свою сигарету наполовину, вызывая у Максима непроизвольную вспышку дежавю. ― Я месяц за ним наблюдал. Думаю, он до конца ничего не понял. Ну, может, стал до чего-то допирать уже в больничке... или пока летел с лестницы. Максим тихо рассмеялся. ― Погоди-ка. То есть, ты мне щас хочешь сказать, что месяц шпионил за ним? Тебе совсем делать нечего или?.. ― Тебе напомнить, как мы с тобой познакомились? ― Ах, да. Я забыл. И все же, Марк до сих пор не понимал, как и где Максим мог прятаться все это время и особенно не понимал, откуда он вышел в тот мартовский, слякотный день, когда Марк курил на пустыре за школой, и проскрипел у него за спиной: «Эй. Ты. Я хочу вступить в вашу банду или как там ваше сборище называется». Марк тряхнул головой. Максим продолжил: ― Много чего интересного наслушался. И понял, что просто бойкота и изгнания будет маловато. Ему не повезло, что он нарвался на меня. ― Это то-о-очно, − льстиво протянул Бесолюбов. Максим проигнорировал это. ― Знаешь, Марк, люди поразительно тупые. Они абсолютно не фильтруют, что можно говорить вслух, а что лучше держать при себе. Они видимо забыли, что стены, − он гулко постучал кулаком по железному покрытию, глядя Марку прямо в душу, − все слышат. Подумай об этом. Но Марк подумал лишь о том, моргает ли Дадаев вообще. ― Я не знаю, кто ты − абсолютный псих или прирожденный нквдшник. ― Ой, иди к черту! ― Сам иди! Окурки полетели в пепелище. Товарищи отряхнули руки и направились к лестнице, ведущей в недружелюбный, внешний мир.