WELCOME TO SUNTOWN

      Я готова была вот-вот выронить поднос прямо на этот бордовый ковролин. Будучи на грани гнева и непонимания, что выжимали меня, как тряпку, будто испытывая, держалась изо всех сил, чтобы не заорать на весь коридор.       Уж кого-кого, а свою мать я здесь совсем не рассчитывала встретить, несмотря на всю ветреность и не соответствующую её возрасту беспечность. В этот момент я даже не знала, что должна была чувствовать. Лишь сильнее вцепилась в поднос, точно он был моим спасательным кругом в океане, да так, что костяшки пальцев побелели. Мои зубы едва не скрипели от ярости — настолько сильно стиснула их, пытаясь держать себя в руках.       Мать же сама стояла передо мной ошеломлённая и какая-то потерянная. Беспомощно хватала ртом воздух, будто рыба, выброшенная на сушу, и шёлковый халат, в тон обстановке, на себе нервно теребила, несмотря на то, что он и так был плотно запахнут. Её глаза бегали, будто она пыталась сфокусироваться на чём-то, но никак не могла. Но больше всего говорило её лицо — ярко-алое, с нездоровым румянцем, который обычно появляется после нескольких бокалов вина.       Для меня же весь мир вокруг сузился до одного образа женщины передо мной. Джебом, по-прежнему стоящий рядом, растворился, стены привата исчезли, оставив только до тошноты отвратительный ковролин под моими ногами да Чхве Хэён, от неловкости руки заламывающую и беспорядочно лежащие волосы поправляющую.       Да, я не касалась её личной жизни как минимум потому, что она действительно никаким образом не касалась меня. Ведь мама никогда не тащила её домой, не демонстрировала мне ни одну из её частей. Но, проклятье… ходить в стрип-клубы?!       Ладно, я признаю, меня возмущали не столько её похождения, сколько сам факт того, что она посетила именно тот клуб, где работала я. Словно по какому-то закону подлости. Будто намеренно. Точно знала, куда именно ей надо было идти, чтобы встретить меня. А меня больше распирало не от того, что эта встреча смогла шокировать конкретно меня, а от того, что моя мать сама была потрясена встретить свою дочь, не так давно окончившую школу, именно в стрипушнике.       И тут возникало больше вопросов ко мне, не так давно ощутившей вкус совершеннолетия, нежели к сорокасемилетней женщине, которой её увлечения, в принципе, были простительны. Должно быть, я не имела права осуждать мать за её предпочтения в выборе времяпровождения, но, чёрт, я просто не знала, как реагировать на это всё, а потому мой мозг непроизвольно стал вырабатывать защитную реакцию в виде злости.       — В смысле «мама»? — откуда-то из комнаты раздался знакомый голос, а после цокот каблуков разорвал повисшую тишину и за спиной матери возник Дживайпи.       Разодетый в эффектный красный кожаный костюм, блеск которого даже в такой странный момент готов был ослепить меня, мужчина недоумённо хлопал накладными ресницами. Его костюм состоял из бюстье, украшенного ремешками, что скреплялись между собой, а также колгот в сеточку и высоких трусов, поверх которых лежала цепочка. Образ дополнялся таким же красным беретом и чокером, с которого свисало массивное кольцо, утопающее в яремной ямке. Красные кожаные перчатки до локтя завершали его вид.       Я продолжала рассматривать своего нового старого друга, на мгновение переключив внимание с матери на его, как всегда, охеренный образ.       Теперь до меня дошло, с чего он тогда у барной стойки так многозначительно посмотрел на свои наручные часы, а потом поспешил оставить нас с Ютой. Потому что у него намечался приват, который, вероятно, заблаговременно заказали. Неужели ему хватило времени так быстро подготовиться? Переодеться в костюм, в который вряд ли залезешь за пару минут, и сделать новый мейк, более подходящий к выбранному образу?       Я только сейчас обратила внимание, что Дживайпи был в белом парике с короткой чёлкой, волосы которого ровным срезом спадали на его плечи, образуя чёткое, почти идеальное каре. В макияже был сделан акцент на очень длинные и густые накладные ресницы, которые он пучками наклеил даже на нижние веки. Светлые и блестящие тени придавали его глазам сияние. Высокие графичные брови делали взгляд более открытым. На мужской щеке, рядом с внешним уголком правого глаза, расположилась небольшая нарисованная родинка. Насыщенный тёмно-красный оттенок помады с глянцевым блеском придавал губам объём, выдавая эффект увеличения. Гладкий, с контурингом тон кожи отлично подчёркивал скулы Дживая.       В целом, его макияж был, как всегда, ярким, театральным и, наверное, даже гиперболизированным, что, по сути, характерно для драг-образа. Довольно яркие и крупные красные серьги привлекали внимание издалека. Они имели сложный, многослойный дизайн в форме стилизованных цветов. Добавленные в них белые и, возможно, другие блестящие элементы создавали эффект мерцания. Судя по всему, они были довольно тяжёлыми из-за своего объёма, что только подчёркивало эту театральность и экстравагантность образа старика. Помимо этого, они идеально сочетались с макияжем и нарядом Дживайпи, добавляя ему выразительности и шарма.       Клянусь, он умел забирать всё внимание себе, иначе я не могла объяснить, куда делся весь мой гнев и каким же образом я на пару секунд забыла, что передо мной стояла моя мать.       Пак Джинён вопросительно взглянул на меня, давая таким образом понять, что он, вообще-то, ждёт ответ. И я тут же вернулась в реальность. Меня будто лицом окунули в чан с кипятком, ведь мои щёки, нос и уши стали гореть от переизбытка эмоций. Стоило только вновь столкнуться со взглядом матери, как все мои мысли тут же смешались в один здоровенный такой клубок, который никак не получалось распутать. Из него выбивалось только два момента: «Что сказать?» да «Что делать?» Всё.       — Ты чё, сюда и мать притащила на собеседование? — Дживайпи, забив на напряжение, которое едва не искрило в этом чёртовом дверном проёме, решил не давать заднюю, а потому не постеснялся в такой ситуации пошутить.       Ответом ему стал женский смех, принадлежавший далеко не одной женщине да раздавшийся из глубины комнаты, всего на мгновение заставив меня облегчённо выдохнуть и сделать немного другой вывод. Отдыхала мать в привате с подругами, а не с мужиком или, господи-боже, мужиками.       На плечо легла тяжёлая ладонь, тут же сжавшая его, а после до меня дошло, что она принадлежала Джебому. Мой взгляд затравленно метнулся в его сторону, а после вновь вернулся к матери.       — Что ты здесь делаешь? — хрипло сорвалось с моих губ, а руки задрожали.       Мама, не сразу найдя, что ответить, прочистила горло и заключила не без упрёка:       — Тот же вопрос хочется задать и тебе, если честно…       И всё на этом. Мы вновь обе замялись, не зная, что сказать и как объясниться друг перед другом. Внутри меня ураган непонятных эмоций то поднимался, то вновь успокаивался, не позволяя мне трезво взглянуть на ситуацию. Должно быть, будь у меня больше ума, я бы вручила заказ и ушла, продолжив свою работу. Но в этот момент всё казалось таким сложным, что я попросту не знала, куда себя подать.       Сжимавшая моё плечо рука Джебома неуверенно тянула меня назад. В этом жесте чувствовалось желание помочь, сделать хоть что-нибудь. Однако сам Джебом не знал, как ему лучше поступить, чтобы ненароком не ухудшить мои отношения с матерью, которые сейчас, казалось, претерпевали довольно переломный момент.       Внезапно откуда-то с конца коридора раздалось шарканье, которое заставило нас всех повернуть головы в сторону приближавшегося к нам директора. Ли Сынри словно почувствовал, как воздух в клубе накалился благодаря этой встрече, оттого явился в нужное время в нужное место. Сначала он не сразу заметил нас. Судя по его уверенной, никуда не спешащей походке, направлялся он не к нам, а куда-то дальше. Однако, заметив нас, а в частности, растерянную меня, он ускорился.       Мужчина, всё так же одетый в леопардовую шубу и солнцезащитные очки, быстрым шагом шёл к нам, довольно улыбаясь, но стоило ему поравняться со мной и моей матерью, которая, вообще-то, стояла в комнате, как улыбка с его лица вмиг исчезла.       Горшок стянул очки с переносицы и, округлив глаза, уставился на мою мать. Он будто призрака увидел, не иначе. А выражение его лица было настолько удивлённым, что только идиот мог не догадаться о том, что эти двое были знакомы и не виделись уже очень давно.       — Чхве Хэён?! — как бы на всякий случай воскликнул он, наверное, надеясь, что ему скажут, что он обознался, однако взаимное удивление моей мамы говорило об обратном.       Джебом потянул меня к себе, заставляя отступить в сторону и прижаться спиной к его корпусу. На секунду тепло его тела отвлекло меня, но я тут же забыла о нём, стоило матери назвать имя Сынри.       — Вот так встреча, Ли Сынхён… — женщина, опершись о дверной косяк плечом, скрестила руки на груди и широко улыбнулась, совершенно забыв, что я всё ещё была рядом. — А ты тут что забыл?       — Я, вообще-то, владелец этого чуда, — с важным видом сообщил он, а после с некоторым пафосом поправил очки.       — Так это на тебя работает моя дочь? — дружелюбие в тоне моей матери тут же сменилось претензией, заставив Горшка растерянно посмотреть на меня.       Его выражение лица надо было видеть. Он едва не позеленел, стоило ему переварить полученную информацию. Мужчина долго вглядывался в моё лицо, будто ища в нём поддержки (или мне так казалось) или, может, пытаясь разглядеть в нём шутку, а потом он, потупив взгляд, поджал губы и шумно выдохнул.       — Не знал, что у тебя есть дочь, — едва не прокряхтел Ли, а сам будто стал избегать зрительного контакта с гостьей.       — Теперь знаешь. Ей, кстати, двадцать один. Но это так, к слову. Достаточно же, чтобы она выросла и начала работать на такого… эм-м… бизнесмена, как ты, — Хэён нарочито выделила мой возраст, а затем окинула Сынри взглядом с головы до ног, подчёркивая своё недовольство.       Моему замешательству не было предела. А возмущению и подавно, ведь я не понимала, какого чёрта она начала что-то предъявлять мужчине, от которого зависел мой доход. И то, что Ли Сынхён не мог ничего ответить ей в противовес, вводило в ступор ещё больше. А её странная манера, выделившая мой возраст (между прочим, совершеннолетний), заставила меня сжаться всем своим нутром от странных подозрений, закрадывавшихся в голову.       Сынри был значительно ниже моей матери — примерно на голову. Ему приходилось задирать подбородок, чтобы увидеть её глаза, и это выглядело немного забавно. Он смешно заглядывал в её глаза, которые смотрели на него с какой-то понятной только ей одной усмешкой. Горшок решил встретиться с этим взглядом, перестал затравленно опускать ресницы. А потому сощурился, готовый вот-вот отстоять себя и свой бизнес.       Мы с Джебомом словно обратились в мебель. Его руки едва не приросли к моим плечам, а мои ладони уже дрожали от силы, с которой я сжимала поднос. Наблюдать за этими двумя было довольно волнительно, ведь я не знала, что именно выкинет моя мать, которая почему-то только в этот вечер решила включить режим ответственной и строгой, коей никогда не была. Чем ей насолил Горшок в прошлом, раз она общалась с ним с таким пренебрежением — оставалось только гадать.       Сынри не знал, что ей ответить, именно поэтому всё, что ему оставалось, это участие в дуэли под названием «Гляделки». А вскоре улыбка с его лица исчезла, а сам он будто осознал, что ответы искать нужно было не в её глазах.       Горшок вновь посмотрел на меня. На этот раз его взгляд был более пристальным, изучающим. Он словно пытался найти во мне что-то нечуждое, что-то, что, наверное, связывало нас. Будто причина холодности Хэён была во мне, и она далеко не заключалась в том, что я работала на Сынри. Чёрт, да словно я и была причиной!       Нависшая тишина стала такой плотной, что казалось, её можно было потрогать. Я чувствовала, как Джебом напрягся за моей спиной, словно готовясь к чему-то. Мама, казалось, наслаждалась замешательством Сынхёна, в то время как сам он будто пытался собрать осколки своего самообладания.       Взгляд Ли скользил по моим чертам, словно он пытался найти в них что-то знакомое, что-то, что могло бы объяснить этот внезапный поворот событий. В его глазах мелькнуло нечто, что я не могла понять — смесь удивления, сомнения и… узнавания?       Внезапно Горшок словно очнулся. Его взгляд стал более осмысленным, более пронзительным. Он снова посмотрел на мою мать, потом снова на меня, и так несколько раз, словно сравнивая наши лица.       Затем медленно, очень медленно его глаза расширились. Он отступил на шаг и едва не скрючился, словно его ударили под дых. Его лицо побледнело, и он, казалось, перестал дышать, потому опустил голову, смотря куда-то в пол.       — Двадцать один… — пробормотал себе под нос Сынри, а потом резко вскинул голову и посмотрел на Хэён. — Ты… ты ведь уехала сразу после…       Мама перебила его, не дав договорить:       — Да, Ли Сынхён. Я уехала. И да, она родилась через девять месяцев.       Дыхание спёрло. А поднос из моих ладоней всё-таки выпал. Я обессилено опустила руки, не зная, что было хуже во всей этой встрече. В голове образовалась такая пустота, точно в неё выстрелили, и пуля, врезавшись в височную кость, застряла, продолжая медленно врезаться глубже. Если бы не руки Джебома, я бы рухнула вслед за подносом.       — Это… это невозможно… — покачав головой, прошептала я, смотря в пространство.       Сынри смотрел на меня, как будто видел впервые. Собственно, то же самое делала я, вытаращившись на него неверящим взглядом.       Дживай, который всё это время молча стоял за спиной моей матери, присвистнул.       — Ошалеть. Вот это поворот, — заключил старик, а затем добавил: — Ну, я тогда пойду? Время истекло, дамочка.       Осторожно обогнув мою мать, Дживайпи бросил на меня сочувствующий взгляд и поспешил оставить нас. Джебом хотел последовать его примеру, однако я, вцепившись в его руку, не дала ему сделать этого из соображений, что, если он уйдёт, тогда я останусь совсем одна. А так у меня будет хотя бы мнимая поддержка, которую, я надеялась, он всё же даст мне, а не оттолкнёт.       Пол из-под моих ног будто расходился, шёл волнами, а стены сужались.       Сынри был готов осесть на пол, но через какое-то время словно в себя пришёл, а потому воскликнул:       — И ты, чёрт возьми, молчала?!       — А что я должна была сказать восемнадцатилетнему школьнику, будучи двадцатишестилетней женщиной? — мама беспечно пожала плечами, а потом посмотрела на меня так, будто вот-вот расплачется. Было видно, что она не хотела, чтобы я обо всём узнала именно так — благодаря её языку, развязавшемуся от алкоголя.       Мой ещё не прошедший шок перекрыл новый. Надо же! Она когда-то там переспала со школьником, додумалась забеременеть от него, так ещё после всего этого сбежала и не сказала, что он стал отцом! О чём она только думала?!       Горшок снова взглянул на меня, но уже не как на одну из официанток его клуба, а на как… что-то большее. Что-то, что связывало его с моей матерью. Что-то, что теперь изменило всё.       — У меня есть дочь… — он будто повторил это для себя, закрепляя эту мысль в своей голове. Будто вдалбливая себе под черепную коробку, что я — не просто дочь Чхве Хэён. Я — его дочь тоже. И, судя по его лицу, эта мысль поразила его, как удар молнии.       Глаза Сынри блестели не то от сожаления, не то от какой-то радости, но он замолчал. Он всё ещё не мог поверить в то, что обрушилось на нас двоих, точно лавина. Это переворачивало наши жизни и отношение друг к другу. Мы оба не знали, что нам теперь делать дальше.       — Я не знал, Суён… — отрешённо прошептал он в своё оправдание да ладонью прикрыл рот, замотав головой.       Не в силах больше стоять на месте в попытке осознать реальность, я, скинув с плеч руки Джебома, ринулась прочь, распинав под ногами пустые стаканы из-под коктейлей да блюда, что не так давно были аккуратно расставлены на подносе. Препятствовать не стал никто. Только сам Джебом крикнул мне вслед что-то вроде «постой», но догонять не стал.       Краем уха я уловила взволнованный, молящий тон в вопросе Сынри, адресованном моей матери: «Давай поговорим?», но останавливаться даже не намеревалась. От шума, что мы создали, некоторые двери приват-комнат распахнулись, и озадаченные гости стали выходить в коридор, чтобы узнать, что случилось. Оттого я, расталкивая каждого на своём пути, пробиралась к лестнице.       Буквально на миг среди гостей я уловила знакомое лицо, принадлежавшее Сухо. Мужчина был всё так же одет в строгий костюм, однако по нему нельзя было сказать, что он вышел из-за двери одной из комнат. Задаваться вопросом, как много он слышал, я не стала, — ясно было, что весь третий этаж был в курсе развернувшейся драмы, а потому глупо было полагать, что этот инцидент обошёл Сухо стороной.       Мужчина смотрел на меня дико, наверное, даже хмуро, от чего мне показалось, что он испытывал нечто вроде презрения ко мне. Словно ему претила сама мысль, что я могла быть дочерью директора стрип-клуба. Будто это было ещё хуже, чем сам факт моей работы в этом чёртовом заведении. Точно даже моё обнажение на сцене по сравнению с этим родством было цветочками.       Ни с чем не соизмеримый стыд сковал меня, а потому я, опустив глаза в пол, пронеслась мимо него. Не разбирая дороги, впопыхах спустилась в общий зал и, миновав сцену, где выступал Лэй, скрылась за дверью первой попавшейся уборной в противоположной стороне от кухни.       Закрыв за собой дверцу кабинки, я опустила крышку унитаза и обессилено рухнула на неё. Меня всю трясло как при лихорадке, а в совокупности с этим ещё и морозило. Непонятно откуда взявшийся озноб пробивал тело мелкой дрожью. Ладони потели настолько сильно, что я стала нервно тереть их о ткань бэггов на бёдрах.       Как так получилось вообще, что Ли Сынри — мой отец?.. Если это не глупая шутка судьбы, то я не знаю, как иначе это назвать. Глупое, случайное, невозможное совпадение.       Я не хотела верить в то, что всё было правдой. Не хотела, чтобы это как-то влияло на меня. Я просто была не готова к такой правде. Не была готова встретиться в стенах клуба с мамой. Как и не была готова в этих же стенах узнать, кто мой отец. И как же это всё тупо получилось. Так складно, будто всё подстроили, заранее зная, в какое время и куда нужно прийти, чтобы застать меня врасплох.       Что я должна была теперь делать со всей информацией, которая открылась мне сегодня? Мне следовало бросить свою работу и исчезнуть из этого клуба? Чёрт, если бы я этого хотела, то сидела бы сейчас не в туалете клуба, а в салоне такси на пути к дому Бэкхёна, от которого уже несколько дней не было не то что звонка, даже ни одного сообщения. Чем занимался мой лучший друг, оставалось мне неизвестным.       Не сдержавшись, я дала волю слезам. Они обжигали кожу, оставляя мокрые дорожки. А с ними наружу выходила вся обида, внезапно наполнившая меня изнутри за какие-то жалкие несколько минут.       Эта обида душила. Обида на мать, которая скрывала от меня личность отца, который всё это время был, оказывается, рядом. Она хранила эту тайну, словно какую-то драгоценность, запертую в тёмном сундуке. Сколько лет лжи? Сколько лет недосказанности? Почему?       Слёзы текли быстрее, смешиваясь с комками горечи и разочарования. Я чувствовала себя обманутой, преданной. Как будто у меня украли часть меня самой, часть моей истории.       В небольшом зеркале, одиноко повисшем на двери, показывалось расплывшееся от слёз лицо незнакомки с размазанным макияжем, будто отражавшим моё разбитое сердце. Кто я теперь? Чья я дочь? И как жить дальше, зная, что фундамент моей жизни оказался построен на лжи? А что насчёт дяди Сынхёна? Он тоже знал об этом?       Я всхлипнула, пытаясь унять дрожь. Нужно было что-то решать. Нужно было понять, как жить с этой новой, болезненной правдой. Но сейчас, в тесной кабинке туалета, я могла только плакать. Плакать от обиды, от непонимания, от внезапно обрушившейся на меня пустоты.       Одиночество разорвал стук в дверь, а за ним последовал настороженный вопрос, принадлежавший, судя по голосу, мужчине:       — Чувак, ты чё, дунул там, что ли?       Мои ладони машинально вытерли мокрые дорожки, а после меня одолело возмущение. Какого чёрта в женском туалете находился мужик?! Я тут же встала с унитаза и открыла дверь.       В коридоре стоял Пак Чанёль, прижимавший к себе швабру, а у его ног расположилось ведро, наполненное водой с пеной.       — Ну нихрена себе, — протянул одноклассник, щекой уперевшись в конец пластиковой ручки швабры. — Ты, по-моему, ошиблась не только в выборе работы, дорогая.       — Что ты забыл в женском туалете? — проигнорировав Чанёлевский упрёк, озлобленно спросила я, чувствуя, как кожу лица начало стягивать от высыхающих слёз.       — Крошка, это мужской толкан. Поэтому у меня к тебе встречный вопрос.       Я тут же растерянно захлопала мокрыми ресницами да начала озираться по сторонам. Благо в туалете никого не было, кроме нас двоих, но это могло в любой момент измениться. Как я могла не увидеть значок с мужской фигуркой на двери, — ума не приложу.       Я уже хотела было пройти мимо Пака, как он одним вопросом заставил меня замереть на месте:       — Хреново выглядишь. Стриптизёр твой отшил?       С чего он вообще решил, что я могла рыдать из-за Джебома — понятия не имею. Однако судя по тому, что он назвал его стриптизёром, вывод напрашивался один — Чанёль частенько бывал в этом клубе, да настолько, что уже выучил, кто и чем в его стенах занимался.       Но его попытка поддеть меня не могла остаться проигнорированной, а потому я, смерив его недовольным взглядом, озвучила первое, что пришло в голову:       — А ты, я смотрю, всё ещё ждёшь копов?       — Да не, Ли Сынри, добрая душа, решил дать мне шанс, так что я вот, теперь тоже работаю в Сантауне, — парень беспечно пожал плечами и махнул шваброй, как бы показывая, какая ему досталась работа.       Пака Чанёля будто ничуть не волновала моя пассивная агрессия. Он словно игнорировал моё отсутствие желания общаться именно сейчас. Трещал о том, что Сынри предложил ему должность уборщика взамен на то, что Чанёль перестанет торговать наркотиками в стенах его клуба. А Чанёль согласился, ибо грех упускать возможность смотреть на стриптизёрш и ещё получать за это бабки. Из всего этого рассказа меня разозлило только брошенное в мой адрес замечание:       — Видел твой танец. Не знал, что ты можешь быть секси. В школе ты такой не была, — увидев, как изменилось выражение моего лица, Чанёль тут же вскинул руки в примирительном жесте и, чуть не выронив швабру, продолжил: — Сори, я просто пытаюсь поднять тебе настроение. Вижу же, зарёванная торчишь тут.       Скрестив руки на груди, я едва снова не разрыдалась, как только он указал на мой внешний вид, но тут же взяла себя в руки. Плакать перед Чанёлем не входило в мои планы, а жаловаться ему на суку-жизнь тем более. Потому я, поджав губы, молча выслушивала его лепет о том, что плакать из-за мужиков — это верх тупости, потому как, цитирую: «Норм тёлки плачут только из-за "Хатико" и то не всегда».       Удивительно вообще, что Пак был чересчур разговорчивым со мной. В школе мы особо не общались, так как имели разные интересы, а круг нашего общения был настолько полярным, что вне занятий мы даже нигде не пересекались.       Правда, выпускной чуть сблизил нас, но только на пару часов, — когда я выкурила предложенный им косяк (напомню: я не знала, что это была травка, я думала, то была обычная сигарета, не более), а затем он каким-то образом облапал мои ноги, сказав затем, что я могла бы завести аккаунт на Онлике и продавать там фотки своих ступней. Ладно, искать логику в словах пьяного выпускника даже не стоило пытаться.       В какой-то момент Чанёль, оглядев меня с головы до ног, глубоко задумался, а после сказал:       — Вижу, всё плохо. Могу помочь.       — Как ты-то мне поможешь? — саркастично выдохнула я, закатив глаза.       Ожидала, что Чанёль, как обычно, скажет что-то сальное и отталкивающее, что только для него покажется смешным, однако он, воровато оглядевшись и убедившись, что в туалете, кроме нас двоих, по-прежнему никого не было, запустил руку в передний карман своих джинсов. А затем, достав оттуда самокрутку, протянул её мне, многозначительно заиграв бровями.       У меня чуть глаза из орбит не вывалились, когда я увидела эту смятую продолговатую бумажульку. Серьёзно? В современном обществе помощь теперь оказывается только посредством наркоты?       — Ты что, совсем идиот?! — воскликнула я, отпихнув его руку в сторону. — Тебя полиции хотели передать буквально несколько часов назад, а ты опять за своё?       — Господи, какая же ты зануда, — Чан картинно закатил глаза и приложил ладонь тыльной стороной ко лбу, едва не падая на колени. — На выпускном с тобой было веселее.       — Да пошёл ты, — наконец выйдя из кабинки, я случайно пихнула парня плечом.       — Да ладно тебе! — разведя руки в стороны, возмутился Пак и спрятал самокрутку обратно в карман.       Больше я его не слышала и не видела, а потому направилась в гримёрку, чтобы смыть с лица размазанный макияж и вернуться к работе.       Там, к слову, стриптизёров поубавилось. Видимо, программа на эту смену закончилась и все разбрелись либо по приватам, либо по всему залу.       Найдя мицеллярную воду и несколько ватных дисков, я принялась смывать с лица остатки макияжа, который, признаться честно, уходить с лица окончательно даже не собирался. Я тёрла лицо с таким остервенением, что казалось, будто вот-вот сотру следы подводки и теней вместе с кожей.       Я была близка к новому срыву, готовая с минуты на минуту бросить всё и снова разрыдаться, ударившись в самобичевание. Снова уставший мозг терзали мысли о матери, оказавшейся в стрип-клубе совсем не в то время, и о внезапно найденном отце, которого я никогда не искала.       Мир вокруг плыл, словно акварель, размытая дождём. В голове гудело, как в улье, а в груди поселилась ледяная тоска, сковавшая всё моё нутро. Директор «Сантауна»… Отец? Мой отец?..       Только вчера я смеялась над неуклюжими шутками Ли Сынри, над его вечной рассеянностью и привычкой попадать в сомнительные ситуации, неоднократно доводящие его до зала суда. Он казался мне просто забавным, немного безответственным, но в целом — неплохим мужчиной. Даже нравился, если честно. Нравился как человек. И вот теперь…       Теперь всё перевернулось с ног на голову. Теперь он не просто директор клуба, в котором я работала, не просто знакомый, не просто человек, с которым приятно поболтать. Теперь он оказался человеком, которого я никогда не знала, но который, оказывается, всегда был рядом, — стоило только прийти в клуб.       Я работала в «Сантауне» уже месяц, мечтала накопить на учёбу, а он… он был моим отцом и даже не подозревал об этом, как и я сама.       В голове роились вопросы, на которые не было ответов. Почему мама молчала двадцать один год? Почему именно сейчас решила рассказать? И как теперь смотреть в глаза этому… отцу?       Я представила его лицо, когда нам всё же придётся поговорить об этом. Растерянность? Шок? Отвращение? А что почувствую я сама? Любовь? Ненависть? Или просто оглушающую пустоту?       Мы оба не знали наверняка. И, кажется, оба боялись узнать. В воздухе повисла невидимая стена, стена молчания и непонимания.       Тревога сжимала сердце точно в тисках. Я внезапно осознала, что впервые боялась будущего, боялась перемен, боялась потерять то немногое, что у меня было. Боялась, что эта тайна, всплывшая наружу, разрушит всё.       Сынри мог попросить меня уйти из клуба. Мог запретить работать здесь. Мог больше не желать знать меня. И я действительно могла потерять всё, что обрела за минувший месяц, а именно новых друзей и парня, пусть пока ещё не моего, но всё же.       Грусть накатывала волнами, обволакивая меня, словно густой туман. И грусть эта была по потерянному времени, по упущенным возможностям, по отцу, которого у меня никогда не было.       Я смотрела в зеркало, на собственное отражение, и внезапно почувствовала себя такой одинокой и потерянной. Мир перевернулся с ног на голову, и я не знала, как жить дальше. Единственное, что я знала наверняка — мне нужно было время. Время, чтобы свыкнуться с мыслью, что, помимо матери и дяди с тётей, у меня был ещё кто-то. Папа.       Я видела его лицо, когда мама вывалила на нас эту бомбу. Смесь шока, недоверия и… чего-то ещё, чего я не смогла разобрать. Он молчал. Я молчала. Мы оба молчали, словно боялись, что любое слово разрушит хрупкое равновесие, в котором мы пытались удержаться.       Мне было больно от мысли, что он упустил столько времени, что не видел, как я росла, как делала первые шаги, как шла в школу. Всё это видел другой мужчина — мой дядя. Мне даже было жаль Сынри, потому что на миг даже показалось, что я увидела в его глазах ту же боль и то же сожаление.       Но больше всего меня пугала неизвестность. Что будет дальше? Как изменится наша жизнь?       Решив, что пора перестать думать об этом, как бы невозможно это ни было, я наконец оставила гримёрку и вышла в общий зал, где даже гостей стало меньше. Ещё бы — четвёртый час утра давал о себе знать.       Мои столики почти все оказались пусты. За исключением двух. Там всё ещё сидели две компании мужчин, по-прежнему выпивающих и что-то бурно обсуждающих. Рядом с ними извивались Солар и Сонми, по виду которых была едва заметна усталость.       Я решила подождать, когда гости позовут меня, если им что-либо потребуется, а потому, не став навязываться, села на барный стул у стойки, где активно спорили Югём и Юта.       — Слушай, корешок, ты ж с юридического, — Югём, опершись на стойку, лукаво улыбался по-прежнему хмурому Юте.       — И что теперь? — буркнул бармен, а сам уже готов был метнуть в Кима стакан, который протирал. Весь его вид буквально кричал о том, как Юта не любит, когда ему задают вопросы, связанные с его образованием.       — Скажи мне, пожалуйста, на какой закон я могу ссылаться, чтобы в секс-шопе мне позволили устроить тест-драйв секс-игрушки перед покупкой?       — В Законе «О долбоёбах» написано, что я тебе въебу за тупые вопросы, — заключил Юта и бросил на Кима испепеляющий взгляд, а вместе с этим звучно поставил стакан на стойку да так, что тот, бедный, жалобно звякнул.       Чёрные мелированные волосы с ядовито-зелёными прядями спадали на хмурый лоб, а пухлые губы то и дело поджимались. Должно быть, он тоже не просто устал, может, у Юты тоже что-то случилось, оттого он был таким нервным. Обычно пассивный парень был раздражён, а оттого не сильно настроен на дружеские беседы.       Подперев ладонью щёку, я уставилась на этих двоих, наблюдая, как Югём пытался объясниться перед барменом, а тот едва не посылал его, грозя реально «пару раз вломить вдоль хребта».       Наконец ребята обратили на меня внимание, хотя я этого ничуть не добивалась. Однако те будто опомнились. Ну, по крайней мере, Югём так точно, поскольку единственный зашевелился и придвинулся ко мне. Юта от своей работы не отвлекался.       — Сестрёнка, это тебе, — и передо мной на стойку легла пачка вишнёвых Чапман Рэд, а Югём расплылся в довольной улыбке. — Подгон.       Взяв в руки сигареты, я вопросительно посмотрела на Кима, который покачал головой, как бы лишний раз подтверждая, что они действительно для меня. Потому я выдавила из себя улыбку и одними губами прошептала:       — Спасибо.       — Да на здоровье, — хохотнул Югём а после осёкся, как только понял, что вообще сказал. — Ой. То есть ну ты поняла.       — Идиотина, — подытожил Юта, не обращая внимания на возмущённый взгляд красноволосого.       — Оставьте в покое мою малышечку! — за нашими спинами раздался оглушающий возглас Дживайпи, который обрушился на соседний стол. — Юта, пупсик, налей-ка нам чего-нибудь покрепче да побыстрее.       — Я, конечно, понимаю, что сотрудникам за счёт заведения, но вы тоже не охуевайте, — японец едва не упёр руки в боки, размахивая полотенцем да небрежно закинув его на плечо.       Успевший переодеться Дживайпи окинул бармена взглядом, не терпящим возражений, и Юта, что-то бубня себе под нос, всё же повернулся к нам спиной и принялся перебирать бутылки на пристенной зоне.       — Мне так жаль, что ты узнала об этом так, — запричитал Дживай, уже обращаясь ко мне да принявшись поглаживать мои волосы. — Твоя мамка сука, конечно, редкостная. Только о себе и думала.       — Не надо… — протянула я, взглянув на старика, а у самой глаза на мокром месте.       — Прости, — вздохнул мужчина, поправляя свой тюрбан. — Тебя Джебом обыскался. Волнуется очень. Я тоже переживаю. Что же теперь будет, козявочка…       — Да о чём вы говорите? Чё случилось? Кто-то умер, что ли? — Югём, совершенно не понимая нас, не выдержал стоять в стороне, а потому решил вклиниться в разговор.       Решив, что мне всё же необходимо выговориться и получить хоть немного поддержки, я решила поделиться новостью, которая могла бы шокировать как Югёма, так и Юту:       — Ли Сынри мой отец.       В воздухе повисла тишина. Густая и тяжёлая, как дым от сигарет. Юта замер с бутылкой текилы в руке, Югём раскрыл рот от изумления, а Дживайпи просто уставился на меня, будто узнал эту новость только что, не в силах подобрать слова.       — Чего-о-о?! — очнувшись, Ким едва не свалился со стула, округлив глаза.       — О как, — хмыкнул бармен, вторя удивлению Югёма, а сам не знал, куда взгляд деть, ведь, как бы Юта ни пытался казаться бесстрастным, эта новость его весьма и весьма удивила.       — Ага, — натянуто улыбнулась я, готовая снова разреветься.       Югём попытался разрядить обстановку неуклюжей шуткой:       — Ну, по крайней мере, теперь ты знаешь, к кому обращаться за повышением!       Но шутка прозвучала фальшиво и неуместно. Все понимали, что для меня это был не просто забавный факт, а самый сокрушительный удар. Потому Юта озлобленно хлестнул Кима полотенцем по предплечью, от чего тот, стушевавшись, опустил взгляд в пол и, покраснев, невнятно извинился.       Покачав головой, я попыталась улыбнуться, мол, всё в порядке.       — Я просто… просто… я не знаю, что мне теперь делать…       Дживайпи, обычно позитивный, приобнял меня и сочувственно протянул, головой прижавшись к моему плечу:       — Послушай, ты не обязана ничего делать. Это твоя жизнь, и ты сама решаешь, как поступить. Просто знай, что я всегда рядом, чтобы поддержать тебя, — услышав многозначительный кашель Кима, старик поспешил исправиться: — Ну, то есть мы всегда рядом.       Юта кивнул, наливая три шота текилы:       — За это стоит выпить. За то, чтобы разобраться в этом дерьме.       Мы чокнулись, и горький вкус текилы обжёг горло. В этот момент, в этом пропитанном пороком месте мы впервые были не просто коллегами, а друзьями, готовыми поддержать друг друга, несмотря ни на что. Я знала, что мне предстоял долгий и трудный путь, но, глядя на лица своих новообретённых друзей, я почувствовала, что не одинока. И это было единственное, что имело значение в этот момент.       А после Юта повторил ещё несколько шотов, с которых меня буквально унесло. Правда, не настолько, чтобы отключить все нежелательные мысли. Благо на ногах я стояла, а потому, как только один из обслуживаемых мной столиков вызвал меня, я добрела до него с самым невозмутимым видом.       Мужчины попросили счёт, который я предоставила им, и как только он оказался оплачен, гости поблагодарили меня и пожелали хорошего вечера (ночи), а затем покинули клуб.       Я убрала опустевший стол и хотела было вернуться к бару, где по-прежнему сидели Югём и Дживай, однако сделать это мне не позволили гости, сидящие за соседним столиком.       — Эй, крошка! Подойди к нам! — окликнув меня, один из трёх мужчин, сидящих за седьмым столиком, довольно оглянул своих друзей.       Солар и Сонми с ними уже не было. А судя по пьяному виду гостей, цивилизованного диалога с ними могло не выйти. Однако я, еле натянув на заплаканное лицо улыбку, направилась к ним, готовая либо принести счёт, либо принять ещё один заказ.       Стараясь не обращать внимания на шум и крики гостей, я покорно подошла к мужчинам. Господи, я буквально только что узнала, что мой отец — директор Сантауна, и это открытие сильно давило на мои плечи. Мысли о том, как я буду с ним общаться, не покидали меня ни на секунду. Потому волнение больше вызывали внутренние переживания, нежели нахальные ухмылки гостей с заискивающими переглядываниями.       — Что будете заказывать? — доставая блокнот и ручку из кармана чёрного фартука, спросила я, приготовившись записывать.       — Давай выпьем за твою красоту! — произнёс один из гостей, подмигнув мне. — Как насчёт того, чтобы присоединиться к нам? У нас тут весело!       Я тут же почувствовала, как моё сердце забилось быстрее. Попыталась вновь улыбнуться, но выходило это криво, неестественно, а в глазах мужчин читалось нечто большее, чем просто желание выпить.       — Спасибо, но мне нельзя, — ответила я, стараясь уйти от темы и игнорировать тот факт, что за минувшую смену минимум два раза я уже выпивала, правда, затем бесцеремонно возвращаясь к работе, но всё же это было совершенно другое. Пить-то запрещалось правилами внутреннего распорядка только с гостями вне приват-комнаты.       — Да ладно тебе! — вмешался другой, наклонившись ближе. — Мы видели твой танец, и ты очень горячая. Сколько хочешь, чтобы повторить его для нас здесь и сейчас? — сощурившись, он чуть понизил тон и подмигнул: — Разумеется, с условием, что ты полностью разденешься. Неужели не хочешь немного повеселиться и подзаработать?       Почувствовав, как меня охватывает тревога, я сделала шаг назад, но мужчины даже не собирались отпускать меня, а потому третий продолжил:       — Всё просто: у нас есть деньги, у тебя сиськи. Давай поможем друг другу сделать этот вечер незабываемым?       Тревога сменилась неконтролируемой злостью. Я знала, что в таких ситуациях нужно сохранять спокойствие, но мысли об отце не давали мне покоя. Я не могла позволить себе потерять контроль, но и уйти от них было сложно.       — У меня много работы, — произнесла я, стараясь говорить ровно и не выдавать своих эмоций.       — Да брось ты эту работу! — один из гостей, который подозвал меня к столику, встал и наклонился ко мне ближе, его дыхание было горячим и навязчивым. — Мы просто хотим немного пообщаться. Ты ведь не против немного развлечься с нами?       Внезапно я ощутила резкий прилив раздражительности. Однако сделала ещё один шаг назад, чтобы не создавать себе проблем, но стоявший рядом, не дождавшись моего ответа, схватил меня за руку, притянув к столу.       В этот момент я ощутила, как его рука скользнула по бедру, а затем — по моей заднице.       Это было слишком.       Я замерла, а моё сердце взволнованно забилось в бешеном ритме. Меня захлестнула буря эмоций: от страха до гнева. Я не могла поверить, что это происходило со мной в такой момент. Царившая вокруг атмосфера веселья и безумия поубавилась из-за позднего времени, а для меня этот момент стал каким-то бредовым сном.       Подняв уставший взгляд на навязчивого гостя, продолжавшего сжимать мои ягодицы, я, точно в замедленной съёмке, подняла поднос и, замахнувшись, с силой ударила нахала по лицу. Звук удара раздался настолько громко, что на мгновение всё вокруг замерло. Мужчина отшатнулся, а его лицо исказилось от боли и удивления. Из крупного носа хлынула кровь, а он тут же зажал его.       — Что в моём «нет» тебе было неясно? — гневно завопила я, замахиваясь подносом на его дружков и боковым зрением замечая, как к столику подбежал Вонхо.       — Ты, возможно, мне нос сломала, шлюха конченая! — вскрикнул гость, продолжая сжимать свой нос.       — В следующий раз это окажется твоя тупая башка, ублюдок! — выплюнула я и, развернувшись, оставила их наедине с Вонхо, который тут же принялся выпроваживать перепивших.       Злость не спешила отпускать меня, а потому я даже не заметила, как пронеслась мимо Джебома, спешившего на подмогу. Правда, теперь следовало помогать не мне, а этим затупкам, возомнившим себя царями.       Несмотря на случившееся, я не чувствовала себя хуже. Потому что хуже было уже некуда. Меня заботила только одна тема — «Отец» — но никак не проблемы каких-то мужиков с восприятием чужих отказов. Хотя об этом явно следовало переживать. Не будь я захвачена переживаниями по другому поводу, я бы непременно об этой ситуации ещё подумала, но не в этот раз.       Вернувшись к барной стойке, я попросила у Юты зажигалку, но тот, перед тем как дать мне её, любезно налил в бокал колы со льдом. Я не стала задавать лишних вопросов, молча выпила содержимое и, взяв зажигалку, удалилась к чёрному ходу.       Дверь жалобно отворилась, стоило мне навалиться на неё и толкнуть. В нос ударил запах сырости — видимо, на улице прошёл дождь, о чём свидетельствовали лужи, отбрасывающие блики от бледной луны, зависшей высоко в небе.       Я осторожно вышла на крыльцо и, совершенно не заботясь о том, что оно было мокрым и, вероятно, грязным, опустилась на него.       Достав из кармана фартука пачку сигарет, которую специально для меня купил Югём, аккуратно вытянула одну за фильтр. Тут же зажав его зубами, я поднесла язычок пламени зажигалки к кончику сигареты и, прикрыв глаза, затянулась.       Эта смена отняла все силы, а открытие, бомбой рухнувшее на меня, и подавно. Я уже не думала о том, что делать дальше. Решила — к чёрту. Как-нибудь само рассосётся. Пусть будет то, что будет, плевать. В конце концов, я ни в чём не была виновата.       Потому беспокойство отступило вместе с сигаретным дымом, который, поднимаясь, плавно растворялся у меня на глазах. Поморщившись, я подумала о том, что сигареты — херня редкостная. Ещё днём мне казалось, что они на вкус будут вишнёвыми, судя по надписям на картонке, но от вишни в них был только цвет пачки, не более. Несмотря на отвращение, которое они вызывали, я продолжала курить, отчаянно веря, что это поможет мне прийти в себя.       Спойлер: не помогло.       От курения меня только ещё больше развезло. И выпитая текила наконец ударила в голову, заставляя картинку передо мной едва ли не плыть. Какое-то облегчение опустилось на плечи, и я наконец-то расслабилась, уставившись в звёздное небо, полотно которого игриво заглядывало в переулок между высотками.       Слёзы, пролитые мной за эту смену, высохли, а в голове образовалась пустота, не позволявшая ни одной унылой мысли касаться мозга.       За спиной отворилась дверь, характерно скрипнув, но я даже не обернулась, продолжая курить и разглядывать небо. Звук аккуратных шагов, раздавшийся за спиной, затих, а некто, вышедший следом, обогнув меня, опустился рядом.       — Как ты? — не став молчать, спросил Джебом, мазнувший обеспокоенным взглядом по моему профилю.       Докурив, я потушила бычок о край подошвы своей кроссовки, и швырнула его в неподалёку стоявшую урну. Мои движения наверняка были нервными и слишком резкими для трезвого человека, что от внимания Джебома точно не скрылось.       Повернувшись к парню, я подняла большой палец, мол, я в порядке, хотя я была ничуть не в порядке.       — Я должен передать тебя твоей матери, — ровным тоном произнёс Им, а затем почти шёпотом добавил: — Или хотя бы убедиться, что ты доехала до дома.       Я вмиг оживилась. Будто в себя пришла, услышав упоминание о моей матери, а потому, встрепенувшись, повернулась всем корпусом к Джебому и, нахмурившись, совершенно серьёзно произнесла:       — Если ты сделаешь это, я возненавижу тебя, Им Джебом. И я не шучу.       Ткнув указательным пальцем в крепкую грудь, как бы подкрепляя своё явное нежелание взаимодействовать с этой женщиной в эту ночь, я демонстративно закатила глаза. В какой-то момент осознала, что брови Джебома дёрнулись от возмущения и моего откровенного передразнивания, ведь закатывать глаза — это его дурная привычка, не моя.       — Ты же понимаешь, что я не могу оставить тебя здесь, — его терпение поражало, ведь таким осторожным я ещё не видела этого парня.       Несмотря на всю тактичность, которую Им Джебом прямо-таки излучал, я, нагло усмехнувшись, придвинулась к нему и положила голову на плечо:       — А ты не оставляй. Мы можем поехать к тебе!       Хмыкнув, Джебом звонко рассмеялся и неожиданно приобнял меня.       — Господи, да ты в стельку, заюш, — убрав с моего лица непослушную прядь волос, Им продолжал смеяться.       Подняв на него недовольный взгляд, я долго всматривалась в смуглое лицо. Тонкие губы напротив перестали улыбаться, а взгляд стал серьёзнее. Мы рассматривали друг друга, будто впервые встретились. Хотя в нашу первую встречу Джебом не был так заинтересован мной, как сейчас — сидя бок о бок, обнимая за плечи, ощущая тепло моего тела рядом.       Отбросив в сторону все ненужные мысли, я первая решила сократить дистанцию между нами, решив, либо сейчас, либо никогда. Правда, только я хотела наклониться к мужским губам, как Им Джебом, шумно втянув носом воздух, поднялся на ноги.       — Собирайся, я вызову такси до дома, — заключил он, открывая дверь.       — До твоего?.. — с надеждой вздохнула я, рассматривая широкую спину.       Выдержав паузу, будто раздумывая, Джебом повернулся и напоследок не без улыбки сказал:       — До моего.       Вскоре мы, закрыв смену, уже ехали в автомобиле с молчаливым таксистом. Предрассветное небо ласково обнимало спящий город, на который я совершенно не обращала внимания, едва не вжимаясь в пиджак, коим Им учтиво накрыл мои плечи, стоило нам покинуть клуб.       Мысли занимало одно — мы ехали домой к Джебому. Наверное, мне должно было быть стыдно за свою напористость и, должно быть, чрезмерную смелость (или наглость). Только я ничего подобного не чувствовала. Наоборот, какое-то лёгкое волнение покалывало кончики пальцев, а сухость в горле заставляла изредка покашливать. Как я вообще додумалась до того, чтобы предложить Джебому поехать к нему домой — чёрт меня знает, да и какая разница, если меня с позором не послали.       Сам же Им, следя за дорогой по пути в Силлим-дон, наверное, держался из последних сил, чтобы не уснуть прямо в машине. Может, вырубиться ему мешала я.       Между нами стоял мой рюкзак, с которым я пришла на смену, и, смотря на него, я хотела, чтобы сейчас не было ни этой проклятой сумки, ни водителя такси. Пьяная голова в мыслях воспроизводила всевозможные варианты исхода этой «ночёвки» — вплоть до того, что я возомнила, будто мы с Имом Джебомом уже встречаемся, — оставалось только ему сказать об этом.       Мужская рука сжимала кресло, и я рассмотрела на коже мелкие мурашки. Вероятно, парню было холодно, но он даже не думал подавать виду. Выступившие на предплечье вены завораживали, заставляя засматриваться, точно очарованной, и глотать слюни, подобно бульдогу.       Решив, что пьяной девушке всё простительно, а с последствиями потом как-нибудь разберусь, — оставлю эту задачу завтрашней себе, — я накрыла ладонь Джебома и, даже не смотря в его сторону, будто не при делах, сжала её.       Парень растерянно посмотрел на меня, однако я продолжала делать вид, будто всё так и должно быть. Им, усмехнувшись, убрал мою руку. Я хотела было уже расстроиться, но он, переплетя наши пальцы, сжал мою ладонь в своей.       От этого жеста внутри всё натянулось струной, а внизу живота разлилось тепло, щекоча все внутренности, что скрутило от трепета, который вызвал этот парень.       Резко захотелось наплевать и на рюкзак, разделявший нас, и на таксиста. Главное ехать как можно дольше. Вот так — держась за руки. Чтобы его большой палец нежно поглаживал мой. Чтобы он, поднеся мою ладонь к своим губам, коснулся её самым ласковым поцелуем. Чтобы сказал, что я ему очень нравлюсь. А затем сам поцеловал меня — без всяких провокаций и ультиматумов.       Ноги сводило от этих поглаживаний, которые вообще были ничего не значащими, но меня, по-прежнему пьяную, они готовы были вывернуть наизнанку. Ощущение тепла чужой кожи кружило голову, заставляло откинуться на спинку сиденья, поддаться ему.       Я аккуратно выпустила ладонь из руки Джебома и, смотря в окно, почти невесомо провела кончиками вмиг заледеневших пальцев вдоль мужского предплечья, которое тут же покрылось крупными мурашками, напрягаясь.       Им, остановив руку, тихо вздохнул и покосился в мою сторону. Я повернулась к нему, сталкиваясь с тёмным взглядом, который, казалось, блестел в сумерках, закрадывающихся в салон автомобиля через окна.       — Прекрати, — одними губами прошептал Джебом, а у самого в глазах отражалось «Продолжай».       И я бы, несомненно, продолжила, если бы машина не остановилась, а таксист не прокряхтел: «Приехали». Четырёхэтажка типа «Ёнрип» скромно возвышалась на Нанхян-гиль — самой окраине Силлим-дон. Сразу стало понятно, что жил Джебом средне — как и большинство корейцев.       Мы поспешили выйти из салона. Джебом, забрав мой рюкзак, кивнул, чтобы я шла за ним. В мою сторону он не смотрел до тех пор, пока мы не оказались в тесном лифте. На его приказной панели расположилось всего три кнопки с обозначением этажей (четвёртый, как обычно, обделили суеверные), да с требуемыми действиями, — из них Им ткнул в круглую тройку, а затем кнопку закрытия двери.       — Я только переехал в новую квартиру, поэтому у меня бардак, — как только кабина скрипнула и, зашуршав, стала подниматься, парень внезапно стал оправдываться, а меня это рассмешило. — Я серьёзно. Постарайся, пожалуйста, не осуждать меня за грязь.       Прыснув, я хотела уже съязвить, но удержалась от колкого комментария. Джебом впервые показался мне не только сексуальным, но и милым. Как такого вечно серьёзного парня, к которому надо ещё суметь найти правильный подход, могла беспокоить такая мелочь.       Наверное, именно эта его уязвимость подкупила меня ещё больше. Обычно он излучал уверенность, даже надменность. А тут — пожалуйста, переживает из-за разбросанных вещей. Это было так… по-человечески. И неожиданно. Я вдруг почувствовала к нему тепло, какое-то нежное сочувствие. Захотелось приобнять его, сказать, что всё в порядке, что бардак — это нормально, особенно при переезде.       Но я сдержалась. Не хотелось спугнуть эту хрупкую искренность. Вместо этого я просто улыбнулась и сказала:       — Всё норм.       Он облегчённо выдохнул, и я заметила, как расслабились его плечи. Кажется, я прошла какой-то тест. Интересно, что будет дальше? Этот маленький эпизод заставил меня взглянуть на Има по-новому. Может быть, под маской неприступности скрывался совсем другой человек? Человек, который тоже боится показаться неидеальным. И это, признаться, меня очень заинтриговало.       Эта интрига была куда сильнее, чем все его безупречные номера в клубе и отточенные пассивно-агрессивные фразы. Наверное, раньше я видела в нём скорее вызов, головоломку, которую хотелось разгадать. А сейчас… сейчас я видела в нём человека. И этот человек, с его внезапной неуверенностью и трогательной заботой о впечатлении, которое он производит, казался мне гораздо более привлекательным.       Лифт звякнул, оповещая о прибытии на нужный этаж, и его двери открылись, выпустив нас в довольно чистый подъезд.       Подойдя к двери с номером семьдесят два, Джебом быстро открыл её, заранее приготовив ключи, а затем пропустил меня вперёд. Нашарив на стене выключатель, нажал на него, и коридор осветила яркая вспышка.       Разувшись, я прошла в глубь однушки, минуя такую же чистую кухню. Оказавшись в спальне, я робко ступила на мягкий ковёр, осматривая идеальный порядок.       Признаюсь, я ожидала другого от квартиры парня. Судя по тому, как он извинялся за «бардак», меня должен был встретить прям конкретный бардак. Однако вместо него квартира едва не сияла от чистоты, по крайней мере, коридор.       В голове крутился сумбур. «Бардак? Это он называет бардаком?» — мысленно вопрошала я, оглядывая безупречно расставленные книги на полке. Каждая вещь, казалось, занимала строго отведённое ей место. Это была не просто чистота, а какая-то маниакальная стерильность! Я ожидала увидеть горы коробок, разбросанную одежду, остатки еды на столе, в общем, признаки хаотичного переезда. Вместо этого меня встретила квартира, словно сошедшая со страниц каталога по дизайну интерьеров.       Слова Джебома о «грязи» звучали теперь как какая-то нелепая шутка. Зачем он так преуменьшал? Может, он просто стеснялся? Или у него всего-навсего было какое-то извращённое представление о беспорядке? Видел бы он мою комнату, должно быть, тотчас бы рухнул в обморок от настоящего бардака.       Мне открылось новое качество Джебома — чистоплотность, граничащая с педантичностью. Ибо, несмотря на переезд, у Има всё лежало на местах и было вполне чисто. Его предупреждение о бардаке себя не оправдало. Об этом даже говорила идеально ровно застеленная покрывалом двуспальная кровать. Из-за этого я почувствовала себя обманутой, но не в плохом смысле. Скорее, я была сбита с толку. Не понимала, зачем Джебом создал этот образ неряхи одним своим предупреждением, если на самом деле он, похоже, страдал обсессивно-компульсивным расстройством, связанным с чистотой.       — Ты соврал мне, — упрёк таки сорвался с моих губ, и я повернулась к Джебому, который принялся рыться в шкафу, откуда достал большое полотенце и свою футболку, а затем протянул их мне.       — Тебе кажется, — смутившись, пожал плечами парень.       Приняв полотенце и футболку, я продолжала недоумённо смотреть на него. Смущение Има только усиливало мою растерянность. Решив разрядить обстановку, Джебом показал мне чуть ли не вылизанную ванную и оставил одну. Здесь же, в ванной, сверкающей хромом и чистотой, я окончательно потерялась. «Он что, только что её вымыл?» — пронеслось в голове. Я не знала, смеяться мне или плакать. Вся моя картина о Джебоме, которую я успела составить, рушилась на глазах. Мне предстояло узнать этого парня с совершенно новой стороны, и это одновременно пугало и подкупало.       Ванная действительно сияла. Ни единого волоска на раковине, ни капли засохшей пасты на зеркале. Даже полотенца висели идеально ровно, словно их только что достали из упаковки.       Пока принимала душ, пытаясь смыть с себя не только минувшую смену и сопутствующие ей события, но и нарастающее недоумение, я размышляла. Может, Джебом просто был перфекционистом, который боялся показаться таковым? Или это такая своеобразная проверка на «вшивость»? Вдруг он ждал, что я начну критиковать его «бардак», а теперь разочарован, что я этого не сделала?       Выйдя из ванной, надев мужскую футболку, я увидела Джебома, сидящего в кресле. Он выглядел напряжённым, а в его глазах читалось какое-то смутное беспокойство. Почему ему было так важно, что я о нём подумаю?       Я присела на кровать, стараясь не намочить покрывало влажными волосами. Футболка оказалась мне велика, почти до колен. Она пахла его парфюмом, терпким и немного сладковатым. Запах Джебома окутывал меня, создавая странное ощущение близости и отстранённости одновременно.       Пока я была в душе, Джебом сменил постельное бельё на кровати и постелил себе на полу — у её основания. Я чувствовала себя значительно лучше. По крайней мере, опьянение чуть спало. А тёплый душ превратил меня в человека.       — Располагайся, — сказал Им, поднявшись с кресла, а затем удалился в ванную, оставив меня одну в спальне.       Сидя на краю кровати, я пыталась осмыслить всё, что произошло за последние дни. В голове всё ещё крутились обрывки мыслей о Джебоме. Его надменность вызывала у меня раздражение, но в то же время я не могла отрицать, что он мне нравился. Это было странное сочетание: его пренебрежение и моя восхищённость.       Когда я вышла на сцену, танцуя свой первый в жизни стриптиз, я чувствовала, как внутри меня что-то щёлкнуло. Это был мой способ показать ему, что я не просто «незрелая девчонка», как он думал. Я хотела, чтобы он увидел, что я могу быть желанной и сексуальной. И, похоже, это сработало. Иначе я не могла объяснить его внезапную перемену по отношению ко мне. Джебом заметно смягчился, даже улыбался мне, а затем и вовсе извинился за свои слова. А когда стал свидетелем семейной драмы, так и вовсе решил позаботиться обо мне, как будто всё между нами бесповоротно изменилось. А для этого всего лишь стоило быть напористей да понаглее, чтобы этот парень не терялся и не разбрасывался противоречивыми высказываниями типа «Суён, уйди», «Суён, подойди», «Суён, отвали», «Суён, вернись» и бла-бла-бла.       Я оглядела его квартиру, которая казалась такой уютной и одновременно чужой. В ней было что-то интимное, что заставило меня почувствовать себя несколько уязвимой. Я вспомнила, как Джебом смотрел на меня, когда я танцевала, и как его выражение лица менялось от презрения к какому-то восхищению. И это было странное ощущение — быть одновременно объектом его презрения и восхищения.       В ванной послышался шум воды, и я невольно улыбнулась. Он, казалось, стал другим, более заботливым. Но что это значило для нас? Я не могла понять, что происходило между нами. Может, это было просто временное явление, вызванное атмосферой клуба и нашими ролями в нём. Или, возможно, это было началом чего-то нового?       Я поднялась с кровати и подошла к окну, глядя на ночной город. Огни мерцали, и в воздухе витала лёгкая нега. Я чувствовала, как внутри меня что-то менялось. Может, я и не знала, что именно, но это было похоже на пробуждение от долгого, даже затяжного сна. Я никогда не думала, что смогу так сильно изменить своё восприятие себя и окружающего. В клубе я была просто официанткой, но на сцене в эту смену я стала кем-то другим — сильной, уверенной, свободной. И теперь, когда я находилась в квартире Джебома, это ощущение только усиливалось.       Вспомнив, как Им смотрел на меня, когда я танцевала, я прикусила губу. Его глаза, полные противоречий, словно искали во мне что-то, что он сам не мог понять. Я стала для него загадкой на время выступления, и это меня завораживало. Но теперь, когда он проявил заботу, я не могла избавиться от чувства, что это могло быть всего лишь маской. Может, он просто не знал, как вести себя с девушкой, которая не вписывалась в его привычный мир.       Вернувшись к кровати, я вновь села на её край, обдумывая, как же странно всё это было. В его квартире, в его футболке, с запахом Джебома, который всё ещё витал в воздухе. Мы работали вместе, но в то же время были так далеки друг от друга.       Теперь, когда он заботился обо мне, это было приятно и немного пугающе. Я не знала, как реагировать на его внимание. В его глазах я видела что-то новое, что-то, что заставляло моё сердце биться быстрее. Он был не просто стриптизёром, он был Джебомом — человеком, который, казалось, наконец-то начал видеть меня такой, какой я была.       Взволнованно коснувшись губ пальцами, будто в очередной раз напоминая себе о том поцелуе на сцене, я вновь вспомнила хриплый стон скованного парня и улыбнулась сама себе. В это же время звук воды стих, а немного погодя из ванной вышел сам Джебом. Его мокрые волосы прилипли ко лбу, а капли воды медленно скатывались по загорелой коже. Я поймала его взгляд, и в этот момент между нами возникло хорошо ощутимое напряжение. Это было как искра, которая разожгла огонь внутри меня.       Устало взглянув на меня, Джебом словно прочитал все мои мысли. В его глазах больше не было той надменности, что я привыкла видеть. Только тепло и… сочувствие? Неужели он действительно переживал обо мне? Этот взгляд быстро вернул меня в реальность, буквально приложив пару раз виском об острые грани открывшейся мне правды.       Голова вновь загудела от выпитого и от осознания того, кто мой отец. Директор Сантауна, человек, которого я никогда не видела, оказывается, всё это время был рядом. И что теперь? Выгонит ли он меня из клуба? Смогу ли я продолжать работать там, где нашла хоть какую-то стабильность, где встретила ребят, ставших мне друзьями, и… Джебома?       Страх сковал меня, словно ледяная броня. Я боялась будущего, боялась потерять всё, что у меня было. Боялась, что Джебом снова оттолкнёт меня, как делал это раньше.       — Мне страшно… — внезапно призналась я, чувствуя, как становится тяжело дышать, пока сама не переставала разглядывать влажные волосы и крепкие руки напротив. Между тем, парень подошёл ближе и сел на матрас у основания кровати, где постелил себе. Наблюдая за ним, я, особо не раздумывая, едва не шёпотом попросила: — Можно… можно ты ляжешь со мной?       Джебом, заметно удивившись, немного помедлил, а потом кивнул. Однако на пол лечь мне не позволил — встал сам и подошёл к кровати, где сидела я. Он осторожно опустился на постель, стараясь не задеть меня, и лёг рядом, на бок, лицом ко мне, оставляя между нами совсем немного места.       Запах его тела, смешанный с запахом чистого белья, окутывал меня, создавая ощущение уюта и защищённости. Я закрыла глаза, стараясь унять внезапно настигнувшую тело дрожь. Моё волнение было очевидным, но Им даже не подавал виду, что замечал его. Он не стал говорить банальности вроде «Всё будет хорошо» или «Не переживай». Вместо этого он просто протянул руку, сократив между нами расстояние, и взял мою ладонь в свою. Его рука была тёплой и сильной, и этот простой жест дал мне больше уверенности, чем любые слова, которые он мог произнести.       Так мы лежали несколько минут. Молча держась за руки и смотря друг на друга. Я чувствовала, как щёки покрывались румянцем, а потому мой взгляд стал метаться по мужскому лицу. Выдержать зрительный контакт оказалось не так просто. Но в какой-то момент я переборола себя и всё же взглянула в тёмные глаза напротив. Тишина в комнате внезапно стала какой-то особенной, наполненной невысказанными чувствами и моей собственной надеждой. Я не просто видела, я чувствовала его взгляд на себе, чувствовала каждой клеточкой своего тела его тепло, которое было так близко, но в то же время далеко от моего.       Вдруг рука Джебома осторожно коснулась моей щеки.       — Всё будет хорошо, — прошептал парень, и его голос дрогнул, заставляя меня округлить глаза. — Я обещаю.       И тогда, не выдержав, я приподнялась на локтях и прижалась к его губам, затягивая Има в нежный, робкий поцелуй, полный благодарности и ни с чем не соизмеримого желания. Джебом ответил мне; его губы, как и тогда, на сцене, были тёплыми и мягкими. Поцелуй становился всё более страстным, в нём чувствовалась вся та боль и тоска, что мы оба так долго скрывали.       В этот момент все мои страхи и сомнения отступили. Остались только мы двое, в этой маленькой комнате, в этом странном и непредсказуемом мире. И на мгновение мне показалось, что всё действительно будет хорошо.       Поцелуй длился долго, словно мы пытались вобрать в себя всю ту страсть, что копилась между нами месяцами. Его руки обвили мою талию, притягивая ближе, и я почувствовала, как всё моё тело отзывалось на его прикосновения. В этом поцелуе было что-то большее, чем просто влечение. Это было признание — такое долгожданное и желанное.       Широкая ладонь переместилась на мою макушку, поглаживая по волосам, и я сильнее вжалась в мужское тело, начиная дрожать от волнения, которое вызывали эти прикосновения. Мне хотелось большего. Я была уверена в этом на все сто. И в то же время я боялась того, чего желала.       Мир вокруг перестал существовать, когда сильные руки, оглаживая мои щёки, пальцами зарывались в спутавшиеся волосы. Ноги подкашивались, когда поцелуй становился более настойчивым, а наши языки сплетались в распаляющемся безумии. Воздух в комнате точно сгустился, а тишину в ней разрывали звуки нетерпеливых поцелуев.       Я будто вернулась на сцену, где жар чужого тела приятно ласкал кожу, а поцелуй кружил голову. Это возбуждало настолько, что даже не хотелось контролировать себя. Сама пальцами зарывалась в мягкие волосы да оглаживала крепкий торс, нагло забираясь под чужую футболку.       Джебом, поднявшись, навис надо мной и, углубив поцелуй, дышал так шумно, будто ему не хватало воздуха. Внутри меня один за другим взрывались вулканы от того, как целовался Джебом. Как я хотела этого. Как мне нравилось это. И как мне не хотелось, чтобы он останавливался.       Этого словно было недостаточно. Хотелось ощутить его руки у себя под футболкой, под бельём, везде. Хотелось Джебома настолько, что я бы не простила его, реши он остановиться.       А он, как назло, отстранился, будто протрезвев, и ошарашенно уставился на меня, лежащую уже под ним с безумным взглядом.       — Чёрт, — выругался Им и оглядел меня с головы до ног, а после спросил скорее у самого себя: — Что мы делаем?..       — Пожалуйста, — прошептала я, обняв его шею, — не останавливайся…       — Суён, ты пьяна, — нахмурился Джебом, будто только вспомнил это. — Я не могу этим воспользоваться.       — Ты и не пользуешься, я протрезвела, — поспешила заверить его я и, шумно дыша, уточнила: — И я сама хочу. Очень.       Парень отвернулся, будто раздумывал, как ему лучше поступить, а затем рухнул рядом, глубоко задумавшись.       — Так нельзя, Су, — выдохнул он с сожалением и больше не смел шевелиться.       Не согласная с ним, я придвинулась к нему. Голова была ясной, а желания в ней появлялись далеко не под воздействием успевшего выветриться алкоголя. Я осознанно хотела переступить черту между нами без возможности сделать шаг назад. Чувствовала, что была готова к этому. И подтверждением тому было всё то, через что мне пришлось пройти, чтобы Им Джебом наконец рассмотрел меня. Чтобы сам хотел целовать. Чтобы я, в конце концов, оказалась здесь — рядом с ним.       Все мои переживания рядом с ним растворились. Я не думала совершенно ни о чём. Стресс, сковывающий меня последние несколько часов, отступил, позволяя забыть о том, из-за чего рыдала в туалете клуба.       Как бы то ни звучало, но всё сложилось довольно удачно, если опустить детали семейной драмы. Я была здесь, рядом с ним — это уже многое значило. Однако, несмотря на это, я чувствовала, как дыхание Джебома становилось всё более ровным, а напряжение в воздухе постепенно спадало. Внутри меня всё ещё бушевал ураган эмоций, и я не могла позволить себе остановиться. Не могла позволить и ему сдать назад. Знала, что этот момент мог стать решающим, и не собиралась упускать его.       Я видела в глазах Джебома борьбу. Он был так близко, что я могла различить каждую черту его лица, каждую эмоцию, отражающуюся в его хмуром взгляде. Я не могла больше ждать. Прижалась к нему и, не раздумывая, снова коснулась губами его губ. На этот раз настойчиво, не терпя отказов.       Джебом сначала замер, но затем неуверенно ответил мне, его руки вновь обняли мою талию, притягивая ближе. Я чувствовала, как его возбуждённое тело реагировало на меня, и это придавало мне смелости. Я не могла поверить, что наконец-то достигла этого момента, когда он не отстранялся, а наоборот, тянулся ко мне.       — Ты не понимаешь, что делаешь, — прошептал Им, отрываясь от моих губ, но не отпуская меня. — Это всё слишком сложно.       — Я понимаю, — не раздумывая, ответила я, глядя в его глаза. — Но я не хочу, чтобы это было сложно.       Джебом снова наклонился ко мне, и я почувствовала, как его губы вновь касаются моих. Нежно, будто он пытался передать мне все свои чувства, которые долго сдерживал. Я ощущала, как его руки скользили по моей спине, оставляя за собой тепло, которое тут же разливалось по всему телу. В этот момент все страхи и сомнения, которые терзали меня где-то на периферии сознания, словно растворились в воздухе. Я была здесь, с Джебомом, и это было единственным, что имело значение.       Каждый его поцелуй был как искра, разжигающая пламя внутри меня. Я не могла поверить, что наконец-то достигла этого момента, когда Джебом был не просто рядом, а полностью увлечённым мной. Я чувствовала, как его сердце билось в унисон с моим, и это было невероятно.       — Суён, — прохрипел Джебом, отстраняясь буквально на мгновение, чтобы взглянуть мне в глаза. — Это всё изменит между нами.       Я кивнула, не отводя взгляда. Была готова к изменениям, готова к тому, чтобы оставить позади всё, через что пришлось пройти для того, чтобы наконец увидеть его таким. Не хотела больше пытаться заглянуть за маску безразличия, которую Им так долго носил, изводя меня. Я хотела, чтобы он знал, что я была готова принять его настоящего и что он был необходим мне.       — Я хочу, чтобы всё изменилось, — на одном дыхании выпалила я, совершенно ни о чём не беспокоясь.       Хотелось, чтобы Джебом знал, что я была готова принять всё, что могло произойти между нами. Очевидно, потому что не искала лёгких путей, и, возможно, именно поэтому это желание становилось только сильнее.       Он сжал мою талию, не делая каких-либо резких движений и не торопясь. Несмотря на то, что уже рассветало, а мы оба устали после ночной смены, оторваться друг от друга больше не получалось. Решив быть смелее, я резко стянула с себя футболку, оставаясь перед Имом в одном белье. Джебом закрыл глаза, будто борясь с собой, и я прижалась обнажённой грудью к его торсу, вцепившись в край его задравшейся футболки, и вновь поцеловала его.       Беря инициативу в свои руки, я оставляла торопливые поцелуи на мужской шее, щеках, ключицах. Льнула к нему всем телом, добиваясь хоть каких-нибудь действий от Джебома, который всего-навсего обнял меня за талию. Рядом с ним я будто пьянела заново. Хотелось его всего. А страх, что ему надоест терпеть мои жалкие попытки соблазнить его, и он оттолкнёт меня, а затем уйдёт спать на пол, не позволял останавливаться.       В какой-то момент Джебом, посмотрев на меня, наконец потянулся навстречу, захватывая мои губы в грубый поцелуй. Сдавшись, он огладил мою грудь, вызывая новую волну возбуждения, а после его ладонь, скользнула вниз по животу — под край белья.       Стоило только сильным пальцам коснуться клитора, как я, выгнувшись, простонала в чужие губы, а мои ноги задрожали так, что унять эту дрожь никак не получалось. Щёки тут же опалило жаром, когда пальцы, двигаясь по кругу, а затем хаотично, выбили из груди последующий стон, который вышел каким-то протяжным, рваным, бесстыдным.       Веки распахнулись, когда его пальцы были готовы проникнуть в меня, но всякий раз останавливались, возвращаясь к клитору. Я столкнулась с усмешкой, когда неосознанно начала поднимать таз навстречу его ладони. Кусая губы, я не могла контролировать себя и своё тело. Цеплялась за спину, предплечья, жмурила глаза от удовольствия, хмурилась от того, как дыхание перехватывало.       Джебом касался губами груди, рёбер, покусывал кожу, едва не сводя меня с ума. Я руки запускала в его растрёпанные волосы, прижимала к себе ближе, двигалась навстречу его пальцам, желая почувствовать их внутри, сжимала бёдра от удовольствия.       Господи, кто бы только знал, как сильно я хотела этого парня! Нежность, балансирующая с грубостью, лишала меня кислорода, а горячие прикосновения отключали голову. Казалось, ещё немного, и я вознесусь. Настолько желанными были эти прикосновения, что страсть между нами только распалялась.       Джебом, осторожно вводя в меня один палец, прикусил мою губу и без капли смущения признался:       — Тогда, на сцене, я хотел, чтобы стонала ты.       Смотря на него из-под полуприкрытых век, я потянулась за поцелуем. Появилась какая-то острая потребность услышать от Има ещё что-нибудь пошлое. Что-то, что смутило бы меня. Что заставило бы краснеть.       Его язык играл с моими сосками, а затем он покусывал их, одновременно вводя второй палец. Очередной стон вырвался из моей груди, а пальцы сильнее зарылись в чёрные волосы.       — Я так хочу тебя, — честно призналась я, вновь сталкиваясь с уставшим взглядом. — Ты не представляешь, насколько сильно.       — Представляю, — прохрипел он прямо над моим ухом, прикусив после мочку, а затем его пальцы во мне задвигались быстрее.       Чёрт возьми, я млела от каждого его действия. Готова была распадаться на атомы в этих руках. В Джебоме всё было сексуальным — даже проклятое дыхание, которое заводило меня до ещё большей дрожи в коленях.       Темп, с которым двигались его пальцы во мне, ускорялся, а вместе с тем я, извиваясь под чужим весом, едва сознание не теряла от того, как Джебом угадывал, чего хотело моё тело. Сжимая простынь, сводила бёдра от пошлых звуков, что тишину разрывали едва не в клочья.       В глазах почти темнело от ощущения, будто вот-вот взорвусь, оттого, хватаясь за крепкие руки, я услышала шёпот Има:       — Ты мне тоже нравишься, Пак Суён.       В голове одно только «Нравишься» закрутилось. Нравишься. Нравишься. Нравишься.       Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что я ещё ни разу не говорила ему, что он нравится мне. А оттого понятно стало — что видно это было невооружённым глазом. Как минимум по тому, как я вела себя с ним, и как максимум — как отзывалось моё тело на его прикосновения, становясь податливым, как я жаждала их, как губы кусала, как дрожала от оргазма, а затем от него же кончала.       Тело внезапно ослабло, а от сбившегося дыхания саднило горло. Я растерянно смотрела на Има, который, дёрнув бровью, как ни в чём не бывало поинтересовался:       — Принести воды?       — Неужели… всё? — я растерянно взглянула на Джебома, а он усмехнулся.       — В следующий раз продолжим, — парень, наклонившись ко мне, звучно поцеловал меня в висок. — Обязательно.       А затем он поднялся с кровати и ушёл в кухню, где загремела посуда и послышался шум воды. Откинувшись на подушку, я тяжело дышала, пытаясь привести дыхание в норму, а у самой улыбка до ушей растягивалась от счастья. Неужели происходящее мне не снилось?