Инсомния

- Что взять? Повтори еще раз. - Брокколи, Петь, - голос на том конце провода отдает каким-то непонятным весельем. - Только не говори, что ты опять будешь готовить какую-то хуйню из овощей, - недовольно выдает Петя, плечом прижимая телефон к уху. - Почему мы просто не можем заказать пиццу? - Потому что мы ели её позавчера, вчера и сегодня с утра. - Это не аргумент. - Перестань вредничать и иди за вином, - смеется Лёня, и Хазин улыбается стеллажам магазина, слушая это. - Нельзя было с этого начать? - Нет. Давай быстрее, я тебя дома жду, - и отключается. Петя все-таки кидает брокколи в тележку, игнорируя соблазн сказать, что он просто забыл про них, и берет гигантскую упаковку фисташкового мороженого как компенсацию подобного издевательства над организмом. Вообще-то, готовил Лёня отменно, но даже если бы это были худшие блюда в жизни Хазина, он бы все равно их нахваливал, просто потому что, ну, это же Лёня. Но поскольку было на самом деле очень вкусно, врать Пете не приходилось. Леонид всегда интересовался, что Петя хочет на завтрак/обед/ужин, и, хотя Хазин уговаривал его бросить эту готовку и провести время за более полезными занятиями, такая забота отдавалась теплом в Петино сердце. Хазин приезжает домой злой, как черт, потому что в магазинах очереди, а на дорогах пробки. Пока он затаскивает пакеты на восьмой этаж (потому что лифт не работает вот уже два дня и Петя заебался), он, кажется, успевает надорвать спину и заработать остеохондроз, так что в руки встречающего его в прихожей Лёни он практически падает, тут же утыкаясь носом в шею, и издавая не то вой, не то просто имитируя внутренний крик. - Ну-ну, уже все, - тихо усмехается тот. - Ты выдержал это ужасное испытание, умница, Петя, десять из десяти. - Я сейчас сдохну, - траурно объявляет Хазин, пошатываясь – ноги не держат абсолютно. - Попробуй только, - говорит Лёня, стягивая с Пети собственный пиджак. Хазин поддается, все еще цепляясь за шею Леонида, и только так удерживаясь в сознании. - Ну все, Петь, давай в душ, я пока приготовлю что-нибудь, и… И затыкается, потому что Петя резко поднимает голову и целует, заставляя замолкнуть. Целует бережно, на пробу ведет языком по губам, потому что сам же ночью искусал их до кровавого месива. - Могу еще подуть, чтобы не болело, - ухмыляется, отрываясь и открывая глаза, осторожно проводит кончиками пальцев по кровавой корке. - Обойдусь, - убирает Петины пальцы, попутно целуя тыльную сторону ладони. - Вали в душ. Из душа он выходит чуть более спокойный, потому что горячая вода расслабляет и немного, но усмиряет боль, так что Петя принимает это за временное обезболивающее, и усаживается на стул на кухне, мученически вздыхая и отвлекая этим Лёню от тушеных овощей с мясом. Петя чувствует усталость, и единственное, что ему хочется – это просто лежать, желательно вдвоем и в обнимку, восстанавливая душевное равновесие, полностью сбитое за день. На плечи невесомо приземляются холодные руки, которые тут же начинают аккуратно разминать все еще дико ноющие мышцы, и Хазин закрывает глаза, выгибаясь навстречу прикосновениям и издавая какой-то нездоровый стон. - Больно? - взволнованно интересуется Лёня, и его руки замирают. - Остановишься – и я тебя ударю, - шипит Петя, и ведет плечами, пытаясь вернуть ощущение блаженства от осторожных движений. - Намек понят, - смеются ему в ответ, пока Петя наклоняет голову, давая больше пространства для действий. Хазин едва не скулит от того, как приятно расслабляются плечи под умелыми руками, а когда Лёня начинает нажимать на позвонки, сильно вздрагивает и укладывает голову на сложенные на столе руки. - Ты уверен, что в порядке? Петя выдает только что-то вроде «мгмда». Лёня наклоняется к его уху, все еще поглаживая по плечам. - Ты чего тут разлегся, Петь? - шепчет мягко. - Может, пойдешь и поспишь немного? - Нет, и вообще, я тебя тут жду, - говорит Хазин, предпринимая попытку поднять голову и сесть ровно. Попытку неуспешную. - Пойдем, горе луковое, - Леонид едва ощутимо целует его в макушку. - Стой, - Петя через силу поднимается со стула, берет из ящика две ложки, и достает из морозилки упаковку так разумно купленного фисташкового мороженого – то, что надо после полосы препятствий, которую Хазин сегодня прошел. - Вот теперь пойдем. Лёня в ответ смотрит как-то снисходительно и нежно, как будто на несмышленого младенца, а потом подходит ближе и берет Петино лицо в руки, дотрагиваясь губами до лба. - Ты не болеешь? - спрашивает, приглаживая вечно топорщащиеся волосы Пети, хмурится. - Нет, с чего ты взял? - У тебя ломота в костях, довольно сильно болит голова, судя по выражению лица, и ты не любишь мороженое, - он кивает на коробку в его руках. Петя думает, что голова у него действительно болит, мороженое он правда не очень любит, и взять его было внезапным порывом, а еще думает о том, как Лёне удается вечно понимать его состояние по одному лишь взгляду на него. Он как будто всегда знает, как Петя себя чувствует, чего он хочет в эту самую секунду, о чем задумывается, когда курит на балконе, какую радиостанцию пытается найти, пока стоит на светофоре, что ищет по квартире, собираясь на работу, и кучу другой информации, которую иногда не успевает осознать даже сам Петя. Лёня как будто знает Петю лучше него самого, и, если быть до конца честным, Хазин немного этому завидует – ему и самому бы хотелось вот так угадывать желания с полуслова и практически читать мысли. Подобных талантов у Пети нет, так что ему обычно остается только спрашивать, все ли в порядке и утешающе обнимать, если он видит, что нет. - Просто устал, а мороженое мне необходимо прямо сейчас, - пожимает плечами. - Кроме того, ты же любишь фисташковое. Петя знал этот факт, как и знал то, что Лёня всегда мечтал завести кота, ненавидел жаркую погоду, покупал только мятную зубную пасту, любил классическую английскую литературу (сумасшедший), презирал чёрный чай как напиток, всегда заменяя его зелёным, обожал запах кофе, предпочитал холодные тона в одежде и в интерьере, ел только кислые яблоки, никогда не менял одеколон, стабильно пересматривал Карточный домик раз в три месяца, очень неплохо играл в шахматы, и больше всего в жизни не любил, когда ему указывают, но Пете это почему-то позволял. Все это Хазин выяснил посредством тихих полуночных разговоров, когда они оба не могли уснуть; отключали телефоны и лежали рядом, смотря в потолок, говорили о чем угодно приглушенными голосами, наслаждаясь теплом и близостью друг друга, Петя грел вечно холодные пальцы в своей руке, слыша спокойное дыхание и родной голос, и улыбался неверяще, потому что это было до боли похоже на какой-то слишком хороший сон, и в этом конкретном моменте хотелось остаться навсегда. Лёня смеряет его еще парочкой встревоженных взглядов по пути в гостиную, и останавливается в недоумении, когда Петя резко меняет курс и идет в спальню. Хазин падает на прохладное мягкое одеяло, и испускает облегченный выдох, переползая к изголовью кровати, пока Лёня с умилением на лице наблюдает за всем этим. Сфотографировать бы его сейчас, такого безмятежного и домашнего, укутавшегося в одеяло, открывающего упаковку мороженого… - Ты чего там встал, иди сюда. …и очень романтичного. Они валяются так весь вечер: Лёня сидит, прижавшись спиной к изголовью и держа в руках томик Джека Лондона, сосредоточенно вчитываясь, Петя опирается на его согнутые колени и просто смотрит. Обводит взглядом растрепанные угольные волосы, острую линию челюсти, уставленные на книгу глаза под веером ресниц, расслабленно опущенные плечи, и не может на него налюбоваться. Он успевает сходить на кухню, вернуть мороженое на место, потому что Леонид от сладкого неожиданно отказался, а сам Петя больше нескольких ложек не осилил – десерт не вызывал ничего, кроме тошноты. Когда он возвращается, Лёня все так же сидит, не отрываясь от чтения, и Петя подползает к нему, забирая книгу из рук и откидывая куда-то в другой угол комнаты, устраиваясь на её месте сам. Укладывается головой на живот, утыкаясь носом в ткань футболки и тихо выдыхает, чувствуя, как его обнимает знакомая атмосфера спокойствия, заставляя головную боль притупиться, а странное ощущение слабости – уйти на второй план. Потребность близости звучит хрустальным переливом где-то в висках. - Может, завтра дома останешься? - холодные пальцы осторожно скользят по Петиному лбу, и Хазин замурчать готов от того, насколько ему лучше от одного только прикосновения. - Ты, похоже, все-таки заболел. - У меня нет температуры. - Мне кажется, что есть. - У тебя холодные руки, - и сразу же жалеет, потому что теряет успокаивающее касание. - Все хорошо, отосплюсь и пройдет, - Петя не дает убрать ладонь, прижимая её к своему лбу. Дома остаться Петя не может, потому что установки отца о маменькином сынке и о том, что «настоящий мужик никогда не болеет, а только выдумывает» все еще сидят где-то глубоко в мозгах, и Хазин никогда не пропускал работу, даже после дикого похмелья, отходняков, и прочих прелестей жизни, потому что отец наверняка бы об этом узнал. Потом, он, конечно, страдал в отделении, огрызаясь на всех, кто к нему подходил или слишком громко дышал. Убрать эти установки нельзя, Петя знает – пытался, и не раз, потому что очень хотел, потому что думал, что сможет быть как все люди, нормально выражать эмоции и быть искренним, хотя бы в отношении тех, кто ему дорог. Лёня перекладывает его у себя на руках, сдвигаясь так, чтобы Пете было удобно, и выключает светильник, который окрашивал комнату в уютное жёлтое сияние. - Поспи, - шепчет на ухо, пока Хазин прижимается теснее, пряча лицо у него на шее. Спустя несколько минут Петю начинает бить озноб, и Лёня это чувствует, потому что мягко отстраняет его от себя и встает. Хазин разочарованно бурчит, теряя источник тепла, пытаясь ухватить за руку, но сил для этого явно не хватает. - Куда?... - Тш, я сейчас, - шикает на него Леонид, мимолетно гладя по волосам. Возвращается через минуты три, хотя для Пети, по ощущениям, проходит целая вечность – звон в ушах начинает тяжело отдаваться в виски, ему жарко, но одновременно холодно, ноет шея, и вся боль, которую до этого отстраняли прохладные длинные пальцы, возвращается в утроенном объеме. Лёня осторожно приподнимает его голову, поднося к губам стакан, и Петя едва не захлебывается горькой жидкостью, но допивает все до конца. - Ну и гадость, - хрипит, сглатывая неприятный привкус. - Что это? - Жаропонижающее, - в его голосе неприкрытое волнение. - Очень плохо? - Да я в норме, - говорит Петя, откидываясь на подушки, пока Лёня убирает с его взмокшего лба волосы. - Сделаю вид, что поверил. Хазин на это слабо хмыкает и тянет к себе – нужно ближеближеближе, вернуть животворящее тепло, морозные прикосновения пальцев (Лёня состоял из противоречий, а Петя никогда не был против), сверкающую разрядами тока на контрастах температур кожи нежность и ощущение наполненности. Ощущение целостности.

***

Петя разом выпадает из сна, резко открывая глаза, и первое, что он видит – родную зелень глаз, и от этого становится чуть легче. Голова болит, но уже не так сильно, а в горле першит адски, и вместо слов изо рта вырывается хрип. Леонид подает ему стакан воды, и Петя его залпом осушивает, чувствуя, как вода неприятно дерет глотку. - Как себя чувствуешь? - Нормально. Лёня, сидящий на кровати и уже одетый в рубашку и брюки, наклоняется к нему, целуя в висок, пытаясь понять снизилась ли температура. Результатом, очевидно, остается доволен, но сведенные брови выдают его тревожность. - Там на кухне есть яичница и вчерашнее мясо с овощами, будет аппетит – поешь, пожалуйста. Еще я заварил черный чай с лимоном, как ты любишь. На подоконнике таблетки, если вдруг станет хуже. Останься сегодня дома и не заставляй меня волноваться, ладно? Петя очень надеется, что его лицо не выдает всех тех внутренних метаний, которые он сейчас испытывает. С одной стороны, очень хочется остаться в кровати, проспать еще часов шесть, и не волновать Лёню, потому что он не любит, когда тот волнуется или обеспокоенно хмурится, как сейчас. С другой – надо идти на работу, потому что на самом деле это не болезнь, а так, минутные слабости. - Ладно. Лёня улыбается ему, и Петю где-то под ребрами колет совесть, потому что ему доверяют, вот так, безоговорочно, не прося никаких доказательств, от мягкого изгиба губ каждый раз рвется что-то внутри, и Петя в который раз осознает что не оправдывает ни доверия этого, ни улыбок этих прекрасных, ни прикосновений, ни-че-го. И от этого больно. По-настоящему. Когда Лёня уезжает, Петя через силу поднимается с кровати и идет в теплый душ, надеясь, что он хоть немного его взбодрит. Он очень долго не может собраться с мыслями, и организм срочно требует дополнительную дозу отдыха, но Хазин желанию вернуться обратно в кровать, уткнуться носом в подушку с запахом моря и видеть в каком-нибудь хорошем сне теплые солёные волны упорно противится. Надевает любимую чёрную водолазку, джинсы, запивает водой пару таблеток нурофена, и с улыбкой смотрит на целый чайник чёрного чая. Выпить этот самый чай представляется единственной возможностью позавтракать, потому что его все еще тошнит даже от одной мысли про то, чтобы поесть. Вести машину тоже кажется невыполнимой задачей в его состоянии, так что приходится вызывать такси. Петя несется по лестнице, на ходу пытаясь попасть в рукава пальто, и проклиная чертов лифт, который все еще не работает. Его заносит на пролетах и голова слегка кружится, но поскольку Хазин всегда был слишком упертым, с трудом, но он это игнорирует. В такси он думает о том, что будет, если Лёня приедет домой на обед и не застанет его там, и понимает, что тот, скорее всего, просто заедет в отделение и заберет его, не говоря ни слова. Наверняка будет хмуриться и злиться про себя, а это намного хуже, потому что вот такая спокойная, почти ледяная ярость – это то, что Петя никогда не мог выносить. Пусть бы лучше кричал и разбрасывался всем, что под руку попадается, как Петин отец – с таким поведением Хазин хотя бы знал, что делать. С опасно темнеющими глазами и обманчиво спокойным голосом – понятия не имел. В отделении спокойно, и Петя даже немного приободряется, выпивает химозный кофе из автомата, и садится за работу. Забывается в отчетах и материалах дел, пока тихую писанину и щелканье клавиатуры не нарушает звонок. Входящий вызов от: Лёня Петя чертыхается, отключает звук, и не берет трубку. Телефон продолжает вибрировать, двигаясь на столе, и Хазин решает, что если сейчас он ответит, то где-нибудь, но проколется, а Лёня всегда слишком хорошо определял, когда Петя лжет, и ему не составит труда понять, что он не дома. «Подумает, что я сплю», - думает Петя, так и не поднимая трубку. Телефон благополучно прекращает звонить. Вина неприятной пленкой оседает в горле. Хазин изо всех сил пытается абстрагироваться, буквально заставляя себя вернуться в рабочее русло и не думать, что Лёня, скорее всего, сидит в своем просторном светлом кабинете и переживает как там Петя, когда сам Петя даже не удосужился проявить банальное уважение к оказанным жестам заботы и внимания, или хотя бы ответить на звонок. Телефон звонит второй раз, и Хазину даже смотреть на дисплей не хочется, но взгляд он все же опускает, тут же бледнея. Входящий вызов от: Отец «Дай ему хотя бы шанс все исправить», - слёзно умоляла мама, обнимая Петю. - Да? - звучит максимально неуверенно, но Пете простительно, он в шоке. - Петруня, здравствуй, - Хазин от обращения морщится, нервно стуча ручкой по поверхности стола. - Ты что-то хотел? Если опять задабривать чьих-то дочек, то я не согласен, и даже не звони мне с этим, - Петя сжимает губы в тонкую линию, откидывая ручку на стол. - Прямо так сразу и не согласен? - Юрию Андреевичу, кажется, немного смешно. Пете вообще нет. - Зачем ты мне звонишь? - шипит Хазин в трубку. Услужила со своими шансами, спасибо, мам. - Не злись, Петя, я с миром. Мы с твоей матерью планируем праздничный ужин на следующей неделе, и к нам должен заехать Алексей Аркадьевич, ты должен его помнить, - Петя понятия не имеет, кто это. - Он будет вместе с семьей, и мы подумали... - Не ебет меня, что вы там подумали, - вскидывается Петя; демоны внутри начинают бешеную пляску, и нельзя, нельзя, нужно успокоиться, сконцентрируйся на чем-нибудь, ну же. - Меня там не будет. - Пётр... - У тебя нет власти надо мной, - ну же, господи, вспомни что-то, давай. - Ты мне и так достаточно крови свернул. Больше не надо, спасибо. Давай, Петя, хоть что-нибудь хорошее. Светлое. Переплетенные пальцы, смятые простыни, утренний кофе на балконе, ласковая улыбка, искусанная шея, бесконечная нежность по коже, долгие разговоры по ночам. Дьявольский шепот внутри становится только громче. - Петя, пойми, мы ведь не просто так... - отец, кажется, призывает на помощь последнюю выдержку. - Не лезь ко мне. Я не буду играть в семью, которой уже давно нет. И скидывает вызов. Темнота поднимается откуда-то из глубины, и Петя ощущает её, слишком остро, как она обвивает запястья, как заполняет внутренности вязким мазутом, как все его нутро затапливает ненависть. Хазину очень хочется ударить что-нибудь (или кого-нибудь), и раздражение в нем закипает, ожидая извержения, как лава из вулкана. Петя не может с этим бороться, потому что это сильнее, сокрушительнее, это властвует над ним, и он ничего не сможет сделать. Кроме одного. Он листает список контактов, в поисках хоть кого-нибудь из старой жизни, потому что иначе это и назвать нельзя. Но сейчас ему просто жизненно необходимо расслабиться, успокоиться, отпустить. Заставить темноту отступить и не сорваться на кого-нибудь раньше времени. Контакты находятся быстро - Петя ведь их так и не почистил, рассчитывая сам не зная на что. Он некстати вспоминает про обещание, которое давал, стоя на балконе и смотря в зелёные глаза, но позвонить сейчас Лёне сил у него не хватит. Как и смелости. И ладно, Петя признает, что он жалкий, но какая теперь разница? - О, смотрите кто объявился. Давно тебя не слышал, Петюня. - Скажи, что вы сегодня на обычном месте в обычном состоянии. - Все так, товарищ майор, - пьяный голос на том конце смеется. - Приходи, мы и тебе отсыпем. Петя отключается, опуская голову и едва не плача, потому что это снова происходит, а ведь он обещал, обещал, и какая теперь цена его словам? Разве люди поступают так с теми, кого любят? Хазин подрывается с места, забирая пальто с вешалки, и указывает адрес чертовой трехгорной мануфактуры, игнорируя навязчивое желание написать совсем другой, приехать, получить объятия, заверение в том, что все будет хорошо, что они со всем справятся, что он не один, и совсем немного тихой ругани и осуждающих взглядов, ты начерта встал с постели, ты же болеешь, чудо. Ненависть к самому себе растет в нем в геометрической прогрессии, как и жалость, и Петя думает, что пункт "жалеть себя" скоро официально войдет в его распорядок дня. А других ты пожалел, Петь? Он приезжает в клуб, и застывает на пару секунд, впитывая атмосферу этого места, которая теперь необъяснимо чужая, не его, и ему внезапно хочется сбежать, вернуться в квартиру, забраться под одеяло и заснуть, ощущая рядом бархатное окутывающее тепло, сжимая холодные пальцы в своей теплой ладони. Он этого, конечно, не делает. Старая компания радостно приветствует его, похлопывая по плечам, пока Петя силится вспомнить имена некоторых из них, потому что в последнее время весь его мир начинался и заканчивался только на одном человеке, о котором он в данную секунду не позволяет себе даже думать. Зелёный чай, сериалы по вечерам, ленивые поцелуи на диване, тёмные волосы, подсвеченные солнцем, смех над ситкомами, запах чего-то вкусного с кухни, тёплый душ вдвоем, белоснежные рубашки, так красиво сидящие на Пете. Хазин разом снюхивает дорожку, даже не поморщившись. Старые ощущения возвращаются облачной эйфорией, становится так легко-легко, и даже пучина самоненависти, в которую ввергал себя Петя последние часы, уже не кажется такой глубокой и затягивающей. Пете хочется не то позвонить отцу и высказать все, что он думает о нем и его невероятно дерьмовом воспитании и отношении, не то матери - поплакаться о том, какой он жалкий и ни на что не способный, не то вообще Стрелецкому - чтобы помог и дал совет, или вправил мозги своим чудодейственным методом. Телефон демонстрирует пятнадцать процентов зарядки, и Петя решает не звонить никому, потому что ему еще такси обратно вызывать.

***

Все, естественно, оборачивается крахом. Петя вспоминает Илью только тогда, когда заводит его в подворотню, и ему становится по-настоящему страшно. Страшно до дрожи в тонких пальцах, до передергивания плечами, до вдохов и выдохов во весь объем легких. Петя предполагает, что сейчас будет происходить, и хотя действие наркотиков ему мешает, судорожно пытается придумать, что ему делать, потому что умирать вот так не хочется. «Надо было остаться дома», - думает Петя и горько усмехается. И ладно, он согласен с тем, что его надо избить, но удар головой об лестницу - это уже слишком. Пете неизвестным образом удается вывернуться, и он убегает. Да, немного позорно, но хотя бы живой. Спустя минут пять непрерывного бега, Петя оказывается непонятно где, и, прижимаясь спиной к стене, оседает на землю. Он едва не захлебывается кровью, льющейся фонтаном из носа, вытирая её рукавом пальто, которое теперь безнадежно испорчено (нашел время подумать об этом, конечно). Хазин достает телефон, и пытается разглядеть хоть что-нибудь на экране сквозь кровавую пелену, закрывающую глаза, а железный привкус во рту совсем не помогает сосредоточиться. Получается рассмотреть только "заряд батареи 3%", поэтому он нажимает на быстром наборе "1" и слушает долгие гудки. - Петь? Что такое? - голос у него взволнованный и нервный, и Хазин морщится. - Я...сижу здесь, - нет, а что он думал сказать? Привет, я сижу в крови непонятно где, забери меня? - Где? И что у тебя с голосом? - Не знаю, я возле мануфактуры был, тут кровь... - мозги у Пети, кажется, совсем перестают работать, и он говорит что попало. Он слышит в трубке какое-то шуршание, и предполагает, что Лёня уже дома. Судя по времени, так и есть. Интересно, почему тогда не звонил? - Попробуй объяснить где ты, - и в этом слышится та самая ледяная ярость, которая вдруг раздражает Петю до предела. - Совсем за меня не волнуешься, да? - он откидывает голову, прислоняясь затылком к бетонной стене. Усмехается в ночное небо. - Петя, что ты такое... - Знаешь, - обрывает его Петя, через силу поднимаясь. - Я, на самом деле, плохой человек. И не заслуживаю того, чтобы ты со мной носился. Но ты все равно почему-то продолжаешь. Не надоело? - Петя... - Улыбки эти твои дурацкие, - продолжает, не обращая внимания и не осознавая что говорит, закрывает глаза. - Чай зелёный, заботу, книги, любовь к котам эту глупую - ненавижу я это все, понимаешь? Я такой, поломанный, мне вся эта правильность и нормальность не нужна. Ненавижу я её, понимаешь? И тебя ненавижу... Телефон издает оглушительный писк, окончательно разряжаясь и выключаясь. - ...потому что люблю больше жизни, - выдыхает Петя в пустоту.

допустимая доза

боли

превышена

не говори

лишнего