Инсомния

это минуты всей моей жизни.

это секунды всех моих дней.

я раскрываю все свои карты:

ты в эпицентре боли моей.

Петя завозит на работу отчеты и много думает по пути. Конечно, было глупо надеяться, что Лёня его услышит и очнется тут же, как прекрасный принц из сказки, потому что их жизнь в данный период на сказку совсем не походила. Но все равно, Хазин чувствовал, как в нем ломается последняя надежда на что-то хорошее. Он был слишком близок к тому, чтобы сдаться, но вовремя подумал о том, что будь на его месте Лёня, он бы в жизни не опустил руки. И если это не стоило его борьбы, тогда Петя не знал, что вообще могло её стоить. Он возвращается в Склифосовский, когда солнце уже садится, красиво окрашивая белые колонны в оранжевый, а прохладный вечерний ветер ласково ерошит его волосы. Петя ощущает странное умиротворение, а еще опустошение, потому что оставил все, что болело у него внутри, в палате. - И как все прошло? - Петя хмыкает и даже не разворачивается, зная эту вечную привычку Артёма. - Было…больно, - отвечает, любуясь почти красным светом солнца, щурит глаза. - Помнишь, как ты говорил про стимул? Артём согласно хмыкает и встает рядом, касаясь свои плечом его. - Так вот, это он. Он – мой стимул, лучшая часть меня, понимаешь? Я не знаю, как буду справляться со всем этим, если потеряю его. - Всегда есть «но», так ведь? - Я разрушаю все, что попадает мне в руки. Я имею в виду, посмотри, что произошло, и подумай, по чьей вине. Я готов отпустить его, если он этого захочет. Если ему так будет лучше, - Петя даже сам слышит, что его голос полон горечи. - Я просто очень хочу, чтобы он был счастлив и спокоен. Мне ничего в жизни не хотелось сильнее. - «Если любишь – отпусти» и вся херня, да, Петь? - Артём оказывается напротив него, и на его лице появляется какая-то усталая злость. - Вот только с тобой это не сработает. Ты без него загнешься и на дно пойдешь. - Он… - Он счастлив с тобой, - говорит Стрелецкий, и в его тоне почти железная уверенность. – Возможно, ты никогда не замечал, каким взглядом он на тебя смотрит, но зато я замечал. Так вот, Петя, таким взглядом люди обычно смотрят на смысл своей жизни, не меньше. Он же с тобой ведет себя так, как будто ты – это единственное, что имеет для него значение. Неужели ты никогда этого не чувствовал? Петя уже порывается перебить и сказать, что все это не имеет смысла сейчас, когда решается вопрос жизни и смерти, но его прерывает звонок телефона Артёма. Стрелецкий кидает тихое «извини», и берет трубку, закатывая глаза. - Да, Матвей…Подожди, что? Ты можешь помедленнее? Стрелецкий ещё секунд десять слушает то, что говорят ему в телефоне, с нечитаемым выражением лица, а потом сбрасывает звонок, хватает Петю выше локтя и почти на буксире тянет в здание. Хазин пытается спросить куда они идут, и когда это не приносит никакого результата, старается вырваться из хватки, но Артём держит крепко, сжимая руку почти до онемения. Их встречают Матвей и его полубезумное сияние глаз, а также лечащий врач Лёни, который тоже светит радостной улыбкой. - Ну что, могу вас только поздравить, - он обращается ко всем, но смотрит только на Петю, адресуя слова ему. – Весьма удачное стечение обстоятельств и внутренней воли организма. Хазин находится в абсолютной прострации, и не совсем понимает, что происходит и почему все так радуются, а когда до него доходит, то он даже сказать ничего не может, а просто стоит и хлопает глазами. Не может быть. - А ты говорил – глупо, - ухмыляется Артём, пихая Петю в бок. - Подождите, он что, очнулся? - спрашивает Петя, все еще не до конца уверенный в том, что его мозги правильно обработали принятую ими информацию. - Простите моего друга, он немного туповат, - ехидно сообщает Артём снисходительно улыбающемуся доктору. - Бинго, Петь. Благодари свой волшебный голосок. - Его организм все еще сильно ослаблен, так что мы решили оставить его в интенсивной терапии на некоторое время, чтобы сделать все необходимые анализы и убрать последствия повреждений, однако он в сознании, - на этих словах Петя ощущает, что если сейчас не сядет, то просто грохнется в обморок, поэтому опускается в так удачно стоящее рядом кресло, вцепляясь пальцами в подлокотники. - Сегодня он вряд ли сможет принимать гостей, потому что сейчас им будут заниматься врачи, да и маловероятно, что он поймет хоть что-нибудь из того, что вы ему скажете, но завтра – милости просим. - Спасибо вам, доктор, - отвечает Артём за побледневшего Петю, который все еще лишен возможности говорить. - Это моя работа, - он пожимает плечами и уходит, пока Хазин безуспешно пытается прийти в себя, проводя рукой по лицу. - Ну что, Петь, - у Артёма в голосе веселье. - Кажется, ты только что выиграл в схватке с судьбой. Поздравляю. Пока Хазин едет домой, он успевает осмыслить произошедшее, и чуть расслабляется, оставляя позади часть пережитого стресса. Он приезжает в квартиру, в которой находиться последние две недели попросту боялся, и не чувствует давления стен и заполняющей все тело боли, и даже думает, что сегодня нормально поспит. Сделать это, разумеется, не удается, потому что он всю ночь думает о том, как там Лёня, и что Петя будет говорить ему утром, и будет ли говорить вообще. В голову снова не лезет ничего полезного, кроме извинений и оправданий, но их явно будет маловато, потому что Лёня пролежал в коме две недели и был на грани смерти, пока Петя за свою глупость отделался разбитым носом и моральными страданиями. Петя не представляет, как сможет посмотреть в зелёные глаза, которые так давно не видел и по которым тосковал. Он встает в девять утра и слоняется по дому до десяти, наводя порядок и отчаянно стараясь пересилить себя, потому что ему по-детски страшно. Вдруг он даже видеть его не хочет? Что тогда? Нет, конечно, Петя поймет и не будет лезть, но не дать ему хотя бы объясниться будет жестоко, а на жестокость Лёня не способен. Петя нарочито медленно собирается, едет до Склифа объездными путями, и долго сидит в машине, борясь с дрожью в коленках. Прекрати, Петя, ты уже давно не мальчик. Научись нести ответственность за свои поступки. Он доходит до палаты, натыкаясь на интереснейшую картину: Матвей, спящий на плече у Артёма, пока тот сидит, уткнувшись в книгу. Петя бесшумно достает телефон и делает пару снимков, уже предчувствуя, как сильно будет краснеть Матвей, когда увидит это. Он подходит к двери, замечая подбадривающий взгляд Артёма, и тихонько заходит внутрь, неслышно прикрывая за собой дверь. Разворачивается и встречается с уставшими, но все такими же зелёными глазами. «Боже, я так по тебе скучал», - думает Петя, но всей его храбрости хватает только на то, чтобы опустить голову и произнести тихое: - Здравствуй. - Привет, - голос у него чуть хриплый, но все такой же мелодичный, и Пете уже хочется разрыдаться, а ведь они еще даже не начали разговор. – Как ты? - Мне казалось, я должен это спрашивать. - Ты цветы принес? - Да, - Петя чувствует, как щеки заливает краска. - Спасибо. Я оценил. «Ладно, соберись, все не так страшно», - убеждает сам себя Петя, снимая пальто и оставляя его на вешалке. Он тихо присаживается на край стула, изо всех сил сдерживая себя и соблюдая дистанцию, хотя желание коснуться просто съедает его изнутри, но Петя не уверен, что все еще имеет на это право. - Ты в порядке? – Петя рассматривает бледную кожу, осунувшиеся и заостренные черты лица, хаотично лежащие волосы, избегая смотреть в глаза. - Насколько это возможно, я думаю. - Это…хорошо, - Хазину столько всего хочется сказать, но мысли путаются, и адекватно начать говорить хоть что-то он не может, так что он отворачивается, пытаясь справиться с бушующими в груди чувствами и ощущением цепкого взгляда на себе. - Слушай, я не знаю…Не знаю, хочешь ты чтобы я здесь был или нет, но если не хочешь, то я сразу же уйду, только сначала скажу кое-что. Мне очень жаль. Я, правда, очень жалею обо всем, что сказал в ту ночь, и надеюсь, ты понимаешь, что это была ложь, потому что ты мне однажды сказал, что не смог бы ненавидеть меня…Я бы тоже никогда не смог. Я знаю, что ничего не сможет оправдать того, что случилось с тобой по моей вине. Но я очень хочу надеяться, - он опускает голову, облизывая искусанные губы. – Что ты найдешь в себе силы простить меня…Когда-нибудь. На большее я и не рассчитываю. - Петя… - Да? - Подай воды, пожалуйста. Петя смотрит на устало нахмурившегося Лёню, и чертыхается про себя. Тот, наверняка, еще не может так долго выслушивать чужие бредни, он же из комы меньше суток назад вышел. Дурак ты, Петя. - Конечно. Он встает со стула, отворачиваясь к стене, сильно зажмуриваясь и сжимая руки в кулаки, и наливает воду в высокий стакан. Недолго думает, и присаживается на край кровати, потому что с его прежнего места будет крайне неудобно и передает стакан в руки, стараясь не касаться чужих пальцев. Он складывает ладони на коленках, игнорируя мысль о том, что надо бы подержать голову, и помочь хоть как-то. В его голове эта мысль обрубается одним-единственным доводом. Тебе нельзя его трогать. Замараешь. Лёня глушит стакан несколькими глотками, и отдает его обратно, смотрит на Петю как-то очень внимательно, пока Хазин пялится куда-то в его висок, потому что в глаза все еще не может. И вдруг начинает подниматься на локтях, зажмуриваясь от неприятных ощущений. - Ты что творишь, придурок, - шипит Петя, забывая обо всем, и на инстинктах укладывает ладони на плечи, надавливая и заставляя лечь обратно, почти укладываясь сверху на Лёню, и смотрит, наконец, в глаза. Все такие же потрясающие. Живые и лучистые, смотрящие с какой-то безутешной нежностью, зелёные, почти малахитовые, цвета июньской листвы, трепещущей на ветру, пронзающие насквозь, топящие до дна. Петя завороженно всматривается, и, не думая ни о чем, осторожно проводит подушечками пальцев по почти зажившей ссадине на скуле, тут же дергаясь и пытаясь встать, но ему не дают, удерживая за плечи. - Ну все, прекращай вырываться и иди сюда, - Лёня приглашающе протягивает руки, все еще морщась от боли. Хазин застывает, не до конца веря в то, что только что услышал. Он что, хочет его обнять? - У тебя переломаны рёбра, - неуверенно протягивает Петя, все еще не двигаясь никуда. - Были переломаны. - И сломана ключица. - И что, откажешь мне в обнимашках? – чуть щурит глаза в хитрой улыбке. Знает Петины слабости, и играет на них, зараза. Петя думает, что теперь знает, как это – бабочки в животе. Петя думает, что не заслуживает даже смотреть на него. Петя отпускает себя. Он аккуратно укладывается головой ему на плечо, стараясь опираться на руки, удерживая свой вес, и утыкается носом в шею, прерывисто выдыхает, когда чувствует холод рук, прикасающихся к плечам. Петя возвращается в то самое тепло, о котором он мечтал все это бесконечно долгое время, и которое чуть не потерял. От осознания этого Петю немного трясет, и Лёня это ощущает, потому что начинает нежно гладить по спине. Хазина бьет настоящая крупная дрожь. - Петь? Ты чего? - Ничего, просто, - он вдыхает запах, и все еще слышит нотки морского прибоя, и ему так хорошо, что хочется только глупо улыбаться. - Ты бы знал, как мне тебя не хватало. - Хорошо, а теперь послушай меня, - он прижимается губами к Петиной макушке, оставляя на ней долгий поцелуй. - Мне не за что тебя прощать. У нас всех бывают плохие дни, когда мы говорим что-то на эмоциях, а потом жалеем об этом. Произошедшее со мной – случайность, и уж точно не твоя вина. И я не хочу, чтобы ты уходил куда-то. Петя чуть слышно всхлипывает и жмется ближе. И за что он ему такой? Что такого Петя сделал в этой жизни, чем заслужил? - Ну, так что? Останешься? – шепчет Лёня ему на ухо, пробегая пальцами по позвоночнику. - Куда я от тебя денусь, - произносит Петя, задевая губами шею и проводя по ней кончиком носа. Поднимает голову, и впервые за последние две недели улыбается. Широко, ярко, до лучиков вокруг глаз. Лёня внимательно рассматривает его лицо несколько секунд, а потом поднимает руку, чуть хмуря брови не то от напряжения, не то от усталости, и легко касается Петиной щеки кончиками все еще не заживших пальцев. - Скажи, что ты ел или хотя бы спал, пока я валялся здесь. - Когда-нибудь ты научишься заботиться о себе больше, чем о других, - смеется Петя сквозь слёзы, наконец ощущая себя живым. Склеенным по кусочкам. Целым. Берет ладонь Лёни в свою и целует царапины, оставляя влажные следы. - Ладно, я так понимаю, что ответ отрицательный, - Лёня пытается сделать грозное лицо, но только зевает, прикрывая рот рукой. - Значит, поспишь здесь. Петя нехотя выпутывается из его рук, привставая на постели и приподнимая брови. - В каком смысле? - В том самом. Разувайся и ложись. Хазин смотрит в ответ неуверенно, обводит взглядом палату, как будто это чем-то ему поможет. - Я не... - Брось, ты собираешься отказать человеку, только что вышедшему из комы? - Нет, но... - Тогда ложись. Петя все еще никуда не двигается, смотря сверху вниз на растрепанные волосы цвета смолы, и сжимая руку Лёни в своей. - Петя, - он выдыхает, поворачивая к нему голову, впиваясь в него долгим серьёзным взглядом. - Я пока слишком быстро устаю, и сейчас я хочу спать. Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты здесь. Да и тебе не мешало бы вздремнуть. Оставайся, пожалуйста. Это был запрещённый прием, но Петя бы солгал, если бы сказал, что не пришел от него в абсолютный восторг. Он послушно скидывает ботинки и снимает свитер, оставаясь в одной футболке, и пролезает под одеяло, останавливаясь как можно дальше от Лёни, чтобы только не сделать больно и не навредить. - Да серьёзно, что ли? - Лёня закатывает глаза, осторожно поворачивается к Пете, глубоко дыша, ложится на бок. Прикрывает глаза на полминуты, видимо проверяя реакцию своих костей на подобные манипуляции, пока Хазин только взволнованно наблюдает, чувствуя тревогу, прочно устроившуюся где-то в груди. А потом Лёня, не открывая глаз, протягивает руку, обнимая Петю за талию и притягивая его к себе, а сам Петя только и может, что поддаваться, потому что он грезил об этом слишком долго, чтобы вот так взять и отказаться от прикосновений, тёплого дыхания в шею, ощущения безмятежности и спокойствия. - Перестань думать, что я хрустальный. - Ммм, хорошо, - Петю развозит в родных объятиях за секунду, так что он прячет лицо на плече, согреваясь, наконец, потому что две недели беспрестанно мерз. Но все-таки одна вещь очень его интересует. - Расскажешь мне кое о чем? В ответ тихо хмыкают, очевидно, призывая продолжить мысль. - Каково это? - спрашивает Петя, зная, что его поймут. - Ничего особенного, просто темнота, очень холодная и не очень приятная, - он чуть крепче прижимает Петю к себе. - Я слышал тебя, кстати. - Правда? И что я говорил? - Я не разобрал, что именно, просто слышал звук твоего голоса. Не исключено, что мне это приснилось. - Да, не исключено, - говорит Петя, старательно сдерживая улыбку. Он просыпается в хорошем настроении, потому что никаких кошмаров ему не снилось, что в последнее время стало редкостью, и все еще находясь в тёплых объятиях, выдыхает от удовольствия, только потом осознавая, что его разбудило тихое жужжание на ухо. Петя поднимает голову, натыкаясь на насмешливый взгляд Артёма, подпирающего противоположную стену. Приходится усаживаться на кровати, осторожно выбираясь из обнимающих его рук, пока Артём подходит ближе, громко заявляя: - Надеюсь, вы выспались, голубки, потому что... Петя приглушенно шикает на него, замечая, что Лёня начал беспокойно хмуриться и ворочаться, словно готовясь проснуться, хотя его организм явно требовал ещё здорового сна вместо дурацкой комы, а Петя вообще едва отодвинулся. Видимо, про «будет спокойнее» не соврал. Хазин аккуратно приглаживает его волосы, успокаивающе проводит пальцами по скуле, целует в висок, склоняясь к нему. - Тише, тише, все хорошо, - шепчет, убаюкивая. - Все хорошо, я здесь. Засыпай. Петя воркует над ним еще минут пять, пока Лёня опять не падает в крепкий сон, и только тогда Хазин сползает с кровати, завязывая шнурки, и все это под весьма странным взглядом Стрелецкого. Кутается в свитер, ощущая резкий контраст холодного воздуха и теплого одеяла, и выходит из палаты, напоследок сканируя взглядом силуэт на койке. Артём продолжает как-то очень странно смотреть. - Что? - не выдерживает Петя, резко разворачиваясь к нему, отвлекаясь от автомата с кофе. - Ну, во-первых, вы до отвращения милые, - отвечает он, усмехаясь и демонстрируя фотографию, на которой не видно ничего, кроме Петиной светлой макушки и тёмной макушки рядом, выглядывающих из-под одеяла. Петя даже не злится - сил нет, настроение более чем приподнятое, да и он еще не проснулся до конца - и только усмехается, пожимая плечами. Артём убирает телефон в карман. - А во-вторых, я даже не знаю, как объяснить...Вы такие...правильные вместе. Возможно, это не самое подходящее слово, но между вами такая связь, какой я давно не видел. - Не ты ли говорил нам обоим, что мы зря все это затеяли, и лучше бы Матвей удавился, чем отдал мне тогда его номер? - Ну, допустим, я. Но только это ничего не меняет. Могу поспорить, что когда ты начал свое «я виноват, и я тебя отпущу, если тебе так будет лучше», он даже тебя не слушал, а просто ждал, пока закончится твой словесный понос, и он сможет тебя обнять. Это очень ценно, знаешь. Немногим так везёт. Петя только молча соглашается и ничего не отвечает. Ему действительно повезло, потому что его, кажется, и не думали обвинять в чем-то, а еще потому, что он наконец может пребывать в том самом состоянии нежности и уюта, которое успел забыть, но теперь оно даже ощущается по-новому: ярче, ближе, до искр перед глазами, до немого трепета, до ослепляющего сияния. И Петя наконец дышит свободно. Он чувствует себя отдохнувшим и выспавшимся до крайней отметки, поэтому доезжает до дома, оставив Матвея стеречь здоровый сон Леонида, переодевается и принимает душ, и даже кофе, которым Петя давился и который оставлял горечь на языке последние четырнадцать дней, потому что пить его одному было тоскливо, кажется напитком богов. Хазин поражается тому, как присутствие только одного человека делает весь мир лучше, потому что светит солнце, температура на улице повышается, хотя вчера погода была такая же, но теперь она будто какая-то другая. Особенная. По пути обратно он опять заезжает в цветочный, игнорируя мысль о том, что теперь ему снова придется краснеть, и сразу же выбирает охапку белых пионов, источающих сладкий аромат, а еще останавливается в аптеке, покупая заживляющую мазь и вату. Палата встречает его заливающим все солнцем и сонным Матвеем, оставляющим пост, как только Петя появляется в дверях. Мальчишка несколько секунд пялится на пионы в Петиных руках, и Хазин уже ожидает какую-нибудь колкость в стиле Стрелецкого, но Матвей только выдыхает «очень красивые», а потом смущенно краснеет, и быстро выходит за дверь. Петя только хмыкает и ставит пионы рядом со вчерашним букетом, тут же чувствуя заполняющий всю палату сладкий запах, и очень надеется, что у Лёни нет аллергии. Он усаживается рядом с кроватью, укладывая на неё локти, и опирается щекой на руку, любуясь Лёней и здоровым румянцем на его щеках, возникшим то ли от тепла, то ли от продолжительного спокойного сна. Петя не выдерживает зудящего ощущения в руках, поэтому осторожно касается переносицы, скользя по ней пальцами, поднимается ко лбу, убирая прядь волос. У Лёни трепещут ресницы, и он приоткрывает глаза, смотря на Петю мутным взглядом. У Хазина все ещё перехватывает дыхание от вида зелёных глаз, и он только и может, что мягко улыбаться. - Доброго утра, соня. Точнее, вечера. - Ммм, привет, - он дергается от боли, пытаясь привстать на кровати, и Петя тут же кидается к нему, поправляя подушку и помогая устроиться поудобнее. Лёня натыкается взглядом на пионы, стоящие на тумбочке, а потом переводит на Петю смеющиеся глаза, изгибая бровь. - Что? Ты ведь сказал, что оценил. - Оценил. Я люблю пионы. Спасибо. - Не за что, - пожимает плечами Петя, устраиваясь на кровати. - Как себя чувствуешь? - Рёбра болят, а в целом довольно неплохо, - откидывает голову на подушку, слабо улыбаясь, и Петя в очередной раз думает, как сильно он скучал по этой улыбке, по блестящим осколками бутылочного стекла глазам, по вот этому его жесту, когда он взлохмачивает челку, запуская обе руки в волосы. - Хорошо, - говорит Петя, наклоняясь за мазью, лежащей на тумбочке. Лёня смотрит на него вопросительно. - Руки сюда давай. Лечить будем. В таком виде их застает Артём: Петя сидит на кровати, поджав под себя ноги, поднеся руку Лёни к глазам, и аккуратно обрабатывает порезы, периодически дуя на них, потому что Лёня сдавленно шипит, когда вата задевает особенно глубокие. Когда Стрелецкий заходит в палату, никто из них даже внимания на него не обращает, потому что Петя сконцентрирован на руках Леонида, а сам Лёня - на разглядывании Пети. Артём притворно тяжело вздыхает - ноль реакции. «Боже, вот ведь влюбленные дураки», - думает Стрелецкий, демонстративно откашливаясь. Петя мимолетом смотрит на него, на секунду поднимая голову, и тут же возвращается к своему занятию. Лёня поворачивается к нему, и выглядит таким спокойным, что у Артёма сердце радуется. - Я за вещами зашел, - он кивает на свою куртку и книгу Матвея. - Вы, два счастливых придурка, постарайтесь выглядеть менее глупо.

я открываю все свои тайны.

я не таю, что я согрешил.

я заслужил твое порицание,

но любовь сильнее, чем мир.

***

Лёню переводят в обычную палату через два дня, строго-настрого запрещая напрягаться, заниматься какими-либо физическими упражнениями и советуют максимально оградить себя от стресса, поэтому Петя отказывается привозить ему рабочий ноутбук, аргументируя это тем, что Леонид вернется в свою стезю трудоголика, и все старания врачей пойдут насмарку. Хазин не реагирует ни на жалобные глаза, ни на вечные мольбы, ни на «ну мне скучно, Петь!». Телефон он тоже обратно не отдает, потому что родственнички Лёни долго и упорно на него звонили, пока Лёня был в коме, и хотя Петя заблокировал все контакты, им ничего не стоило начать звонить с левых номеров, а нервничать Лёне было нельзя. Когда он приезжает, Леонид жалуется ему на тяжелую больничную жизнь, лежа головой у Пети на коленках, пока сам Хазин слушает звук родного голоса, перебирая в пальцах пушистые тёмные волосы, откровенно наслаждаясь. Рёбра у Лёни почти зажили, ключица тоже срослась нормально, он дышал без надрыва, хотя Петя иногда укладывал ладонь ему на грудь, чувствуя ровное биение сердца, и до конца не верил, что все обошлось, что с ним все хорошо, что он, настоящий и реальный, лежит здесь и не собирается умирать в ближайшие лет пятьдесят. А может и больше. -...и серьёзно, я больше так не могу, мне совершенно нечем заняться, - выдыхает Лёня, подставляясь под Петину руку. - Ну хочешь, я тебе книжки привезу? Или сканворды какие, м? - Хазин выпутывает пальцы из его волос, осторожно ведя ими по шее, останавливаясь на сонной артерии. - Себя привези, - хмыкает. - И еды нормальной. - А что с едой не так? - Издеваешься, да? - поднимает голову и смотрит прямо в глаза, перекладывается на спину, чуть хмурясь, потому что еще немного больно. - Ты хоть раз пробовал еду из больничных столовок? Петя отвечает многозначительным молчанием, и берет себе на заметку. На следующий день он открывает дверь в палату с ноги, тут же демонстрируя собиравшемуся было возмутиться Лёне руки, занятые большими бумажными пакетами, которые источают аппетитный запах. Лёня прищуривается и смотрит на Петю, который раскладывает содержимое пакетов на столе, вручая Леониду гигантский картонный стакан с американо из его любимой кофейни и лазанью в контейнере, которую нашел непонятно где, но которая пахнет так вкусно, что невольно закатываются глаза. Лёня довольно быстро расправляется с лазаньей при помощи пластиковой вилки, и Петя тут же подсовывает ему свежую выпечку, потому что тот сильно похудел, пока лежал в коме, а силы нужно восполнять. В конце концов, Лёня допивает кофе и отставляет стакан в сторону, откидываясь на подушки. - Ты просто благословение с небес, не иначе, - говорит, смотря на Петю этим своим невозможным бархатным взглядом, ласково ему улыбаясь. - Кстати, об этом, - Петя лезет во второй пакет, шурша чем-то, пока наконец не извлекает на свет толстую книгу. - Держи. - Собрание сочинений Шекспира? - Лёня вертит книгу в руках. - Не знал, что ты романтик. - Возможно, ты это уже читал, и если читал, то я могу привезти что-то другое... - Петя, - он прерывает его, щурясь и чуть привставая на локтях. - Кажется, мы уже говорили о чувстве вины. - Я не... - Не надо пытаться исправить то, что ты сказал или сделал, - он смотрит на него серьёзно, укладывая книгу к себе на колени. - Ты же не думаешь, что я хоть на секунду поверил в то, что ты мне тогда наговорил? Петя замолкает, не зная, что ответить. - Не выдумывай, Петь, - он протягивает к нему руку, и Хазин благодарно берет её, переплетая их пальцы, поглаживая тыльную сторону ладони. - Я ни в чем тебя не виню. И ты тоже не должен, слышишь? Хазин молчит, потому что не знает, что люди говорят в таких ситуациях, но внутри у него жгучая благодарность, которая требует выхода наружу. Он склоняется к Лёне, проходясь поцелуями-бабочками вверх по его шее, и мягко накрывает своими губами его, ощущая проходящий по телу ток.

ярче, чем солнце,

больше, чем небо,

твоя любовь сильнее, чем мир.