За озерной гладью.

…Скажи, как дальше жить.

Тик-так. Илья повернул голову сначала вправо, а затем обратно, влево, разминая затекшую шею. Тик-так. В воздухе витал ненавязчивый аромат благовоний, который уже смешался с какими-то побочными ароматами. Илья смог различить пряный кориандр, настойчивую смоляную сосну и едва заметные, подавленные двумя предыдущими запахами, ноты горечавки. В памяти тут же всплыл венок, подаренный на площади Филу — его цветочной композиции весьма и весьма подошел бы этот запах. Тик-так. Он понял, что находится не в своей комнате, а в комнате Фила, когда чуть-чуть приоткрыл глаза. Сейчас князь мог рассмотреть комнату поближе — в его прошлые пребывания в этом помещении не удавалось ничего изучить. Здесь не было пафосных элементов, однако интерьер буквально кричал о том, что здесь обитает кто-то эмоционально тяжелый. Сил на то, чтобы встать или хотя бы сесть, совершенно не было, и Муромов безвольно распластался на кровати, созерцая белый потолок и самую заурядную люстру. Тик-так. Этот надоедающий звук издавали старинные часы, — их, поворачиваясь, князь успел зацепить взглядом, — в стеклянном корпусе. Металлический маятник мерно шатался туда-сюда, и именно из-за него Илье и пришлось перевернуться. Не следить за ним было невозможно, а от этого постоянного перемещения взгляда начинала кружиться голова. На часах, кстати, было двенадцать, и Муромов мысленно прикинул, сколько он уже валялся в отключке. Честно говоря, он совершенно не помнил весь вчерашний день — в памяти все застыло какими-то беспорядочными рваными обрывками. В руках сохранился неприятный болезненный тремор, и Илья, тяжело вздохнув, с трудом все же поднялся с кровати, чтобы размять затекшие конечности. Комната Фила, честно говоря, не вызывала никакого интереса. Здесь было достаточно скучно, и Муромова привлекал лишь очередной портрет над камином. На шатающихся ногах он подошел ближе, усердно сощурил глаза, чтобы сквозь дымчатую пелену головокружения разглядеть хоть что-то, и с удивлением узнал знакомое лицо. Эта же женщина, а Илья ошибаться ну никак не мог, была изображена на картине напротив комнаты блондина. На этом портрете сильно сменилось ее облачение и внешний вид в целом. Пышное праздничное платье сменилось синим военным обмундированием, какое было и у Черных, а черты лица женщины стали еще сильнее напоминать Аглаю и Фила. Рядом с женщиной на портрете был изображен мужчина. Опираясь на полученные знания, Муромов предположил, что это отец Черных. В его внешности хорошо угадывались русые волосы Макса, глубокие и почему-то печальные синие глаза блондинистых брата и сестры и хитро-заигрывающая улыбка Фила. Подписи к картине не было, но Илья на сто с лишним процентов был уверен, что эти люди являлись родителями Фила. При повторном взгляде на женщину сердце Муромова сделало болезненный толчок. Воспоминания, так хорошо прикрываемые прежде забвением сна, обнажились, словно лезвия клинков и вонзились в сердце так, что снова стало тяжело дышать. Илья почувствовал, как по щекам одна за другой заскользили неконтролируемые слезы — накопившиеся за все время нахождения в Энвелле эмоции давали о себе знать в самом негативном ключе. Князь плюхнулся обратно на кровать, прикрыв обнаженные плечи одеялом, и сильно сгорбился, будто пытался защититься от невидимой угрозы. — Привет. Фил просочился в комнату совершенно бесшумно и незаметно, поэтому Муромов, продолжая балансировать на тоненьком краю между «это не слезы, это вода» и истерикой, ожидаемо вздрогнул и пуглво прикрыл лицо ладонями. Последним, что ему сейчас хотелось, было чувство стыда, а именно оно появлялось в жизни князя, когда тот начинал плакать на глазах у кого бы то ни было. Черных внимательно посмотрел сначала на Илью, словно обыскивал его на предмет чего-то запрещённого, после чего произнес: — Не думал, что ты будешь так убиваться по императрице. Это был удар по сердцу. Муромов не убивался по императрице. На императрицу, если быть честным, ему было все равно. Даже несмотря на то поклонение власти, которое было организовано в Муроме, особого фанатизма к правящей чете у него не было. Он не любил императора, потому что отец постоянно ассоциировался у него лишь с насилием, злостью и холодностью, не питал теплых чувств к предкам и даже Создателю. Каждый, кто каким-либо образом относился к фамилии «Муромов», в глазах других сразу же становился жестоким диктатором. Кровопролитные войны, страх и полный тоталитаризм — единственное, с чем когда-либо сопоставляли правительство империи. Илья все еще не убивался по императрице. Он убивался по потерянной в одночасье горячо любимой матери. Вместо полноценного вдоха князь шумно всхлипнул и дрожащим от рыданий голосом ответил: — Поддержка, конечно, у тебя суперская. — Не льсти моему очарованию, — Фил небрежно отмахнулся. — Как ты себя чувствуешь? Илья слегка изумленно посмотрел на Черных сквозь пальцы. Беспокойство, да еще и от кого? Странно. Конечно, вполне возможно, что это была попытка «вернуть должок» насчет восстановления блондина, но тогда почему именно такая? — Нормально я себя чувствую, — Муромов продолжал прижимать ладони к лицу, отчего слезы скапливались на руках. Это заставляло задыхаться, однако собственная репутация по-прежнему была ему дороже. Фил был его потенциальным врагом, а врагам обычно не жалуются на то, как вокруг все плохо, как плохо тебе и как ты хочешь, чтобы тебя обняли и защитили. — Если ты чувствуешь себя нормально, то я — хладодольская принцесса, — ответил Фил. — А ну-ка убери от себя руки. — Это с чего это вдруг? — защищаясь от вторжения в свое личное пространство, процедил Илья. Он чувствовал, что еще чуть-чуть, и Фил перейдет через его личные границы, но пока что его крепость оставалась под защитой. Надежной ли? — Ну, например, — Фил медленно подобрался к собственной кровати, — ты тусуешься в моей комнате и под моим покровительством. Я не думаю, что тебе стоит молчать. Это все же важно, как бы ты меня не ненавидел. Черных, соблюдая полную осторожность, сел рядом, но при этом он учитывал предельно допустимое расстояние, и мысленно Илья поблагодарил его за тактичность. — Я тебя не ненавижу, — он отрицательно покачал головой, грустно улыбнувшись. — Если ты думаешь, что я ненавижу тебя за выбор Леса, то ты ошибаешься. По сути, я тебя благодарить должен — я же не на улице сейчас живу, а практически в королевском замке. Да и что-то я не видел радости на твоем лице, когда ты узнал, что императрица, — Муромов судорожно сглотнул, — умерла. — Ее убили, — поправил его Фил. Он выглядел серьезнее обычного, и его отточенные скулы стали еще более четкими. — Даже несмотря на то, сколько моих родственников и близких забрал Муром… я все равно не испытываю особенной радости. Илья прикрыл глаза, и слезы, соскальзывая с ресниц, устремились по щекам с новой силой. Он не хотел навредить Филу, но тихо спросил: — Сколько ты потерял, чтобы выиграть? Лицо блондина чуть скривилось, но тот вновь взял себя в руки. Это умение контролировать собственные эмоции Илью и впечатляло, и… страшило. Ничто не уходило бесследно, оставляя свой отпечаток, и Муромову было страшно. Страшно за Фила, копившего в себе слишком много негативных эмоций. Страшно за то, что могло произойти с ним, если случится хоть что-нибудь добивающее. Страшно за непоколебимый сейчас водоем в его синих глазах, который в одночасье мог стать неконтролируемым водопадом. — Я не выигрывал, — осипшим голосом произнес Фил. — Никто из нас еще не выиграл. Мы лишь теряем — мы с Аглаей и Максом потеряли родителей, Вик — мать, а я… я потерял Сашу. — Ты храбро сражаешься за свою свободу, — тихо ответил Илья, со странным особым трепетом выделяя «ты». — Вы храбро сражаетесь за свою свободу. — Я никогда не пойду под флагом Мурома, — вдруг твердо произнес Фил. Его лицо — решительное, одухотворённое и строгое — едва осветилось свечным пламенем, которое подожгло лишь его острые черты, но Илья уже затаил дыхание. Фил сражался, сражался отчаянно и эмоционально… …Но они оба знали, что именно так следует сражаться. До вчерашнего дня Илья никогда не испытывал чувства потери. Время от времени ему было грустно, как, наверное, и любому человеку в его возрасте, но он никогда не терял кого-то из близких. Когда умер дедушка — предыдущий император Мурома, — стоя на церковном отпевании в храме Создателя, семилетний Илья думал лишь о том, какой политики будет придерживаться в дальнейшем его отец, и будет ли он так же жестоко обращаться с Энвеллом. Ему было все равно на смерть деда, точно так же наплевать на исчезновение бабушки, потому что та никогда не любила своего внука за отсутствие магических способностей и не считала его серьезным кандидатом на престол. Безразличие, по словам многих родственников, с детства было характерной чертой характера юного наследника. В то время, как его сестренка с восторгом посещала государственные мероприятия, Илья испытывал необъяснимое отторжение ко всем без исключения традициям Мурома — запрещенные империей учебники истории, рассказывавшие об ужасающих кровопролитных войнах, пускай и нечасто, но попадали в руки любопытствующего мальчишки. Он неоднократно, в открытую, критиковал позицию отца, за что окончательно убил отношениям с ним, с упорством и до самого конца отвергал и презирал кандидатуру Киры как своей потенциальной невесты и ненавидел походы в церковь, сам того до конца не осознавая. Муромов мысленно усмехнулся, вспомнив себя в первый день в Энвелле, когда он искренне не понимал, почему загремел сюда. Князь-предатель с революционными мыслями, который загремел в государство, с которым у него вообще-то война. Бинго, Илья, бинго! Потеря, глубокая, как бездонная пропасть, саднила сильнее любой раны при каждом воспоминании о ней. Он в одночасье лишился единственного человека, хоть как-то связывавшего его с родным и таким противным ему государством. Илья как будто остался совсем-совсем один, потому что его основная и самая надежная опора сгорела дотла в безжалостном пламени. Уже практически не было смысла возвращаться туда, что ему давным-давно осточертевало. Погибла женщина, всегда поддерживавшая своего сына во время нападок и издевок остальных родственников. Она любила его таким, каким он был всегда — нелепым князем без магии, — любила его и тогда, когда он исчез, он был уверен, а сейчас… Сейчас он остался совершенно беззащитным, но со свойственным себе упорством он отказывался это признавать. Фил с ярко выраженной тревогой на лице все это время наблюдал за парнем, который переживал сейчас самый серьезный кризис, потому что в его жизни все летело к чертовой матери. Внутренний мир рушился под давлением подлой реальности, а эмоции оставляли повод для затянувшейся минуты молчания. Рука блондина невольно, дрогнув на полпути, ободряюще легла на колено Ильи, и тот впервые не почувствовал в этом жесте никакого подтекста. Патриархальные устои рухнули в его голове вместе с горьким и болезненным осознанием собственной патриотической «испорченности», и ему стало откровенно все равно. Фил оказывал поддержку, а это было в тысячи раз важнее, чем сборище государственных мудаков, установивших свои идиотские правила. Муромов пытался понять, в какой именно момент он стал доверять блондину настолько сильно, что сейчас позволял ему себя трогать за что-то, помимо руки. — Насколько тебе больно? — едва слышно произнес Черных. Он мягко, боясь разрушить те невероятно хрупкие отношения между ними, убрал ладони Ильи от его лица. Чувствуя невесомые прикосновения прохладных пальцев до своих разгоряченных щек, князя пронзали быстро сменяющиеся волны мурашек, и тот пытался отличить страдания от непонятного тепла, которое распространялось с каждым новым касанием по всему его телу. Фил спасал даже несмотря на то, что сам недавно потерял близкого ему человека. Фил спасал просто потому, что каждый его взгляд успокаивал, когда ты смотрел на безмятежную синеву. Фил казался… нет, Фил именно был кем-то реально серьезным. Кем-то, кто мог уберечь Илью от самого себя. Муромов был благодарен Филу за то, что сейчас, в минуты пожарища в его сердце, не прозвучало ни одного «мне жаль», которое ранило бы в разы сильнее. Псевдоподдержка, как называла это его сестра, была еще хуже самих страданий, и в этом Илья был с ней целиком и полностью солидарен. Фил был рядом безо всяких лишних слов, хотя мог просто отвернуться — Илья не стал бы осуждать его за это. — Ты правда можешь мне доверять, — шепотом произнес Фил. Каждое его слово, сладкое и тягучее, словно мед, успокаивало и убаюкивало, заставляя раны Муромова сглаживаться и зарастать, и тот понял, что он приближается к опасной точке. К точке, когда он полностью перестанет чувствовать песчаное побережье водоема, и, оттолкнувшись, нырнет в него с головой. Сейчас ему было все равно и на опасность проделываемых действий, и на теоретическую возможность осуждения со стороны Фила; он не делал осторожные шаги к резкому обрыву, а бежал к его краю. Его руки, мокрые от слез, поднялись вверх и легли на плечи блондина, аккуратно, но тем не менее по-змеиному обвивая его шею. Он не удивился, когда почувствовал, что в ответ Черных притягивает его к себе за талию и прижимает к себе. — Прости, что порчу тебе одежду, — шепотом извинился Муромов, утыкаясь мокрым лицом в его плечо. — Точно так же ты сказал и вчера, проделывая то же самое, — все тем же шепотом сообщил Фил, прижимая его еще ближе. Теперь Илья мог отчетливо ощущать каждый толчок его сердца, волнами жара отдававшийся и в груди князя. Головокружительный запах композиции из сосновых игл, игры кориандра и четкой и яркой горечавки с ее необычным медовым оттенком заполнил ноздри и овладел легкими. И Фил, и запах его магии были теплыми, почти горячими, будто только-только заваренный чай или самое сердце пламени. — Извини, — Илья шмыгнул носом, еще сильнее обнимая Фила. — Наверное, я нарушаю твои границы, и мне стои… — Не стоит, — мягко перебил его Черных. — Все в порядке. Парень ненадолго замолчал, и Илья, воспользовавшись моментом, тихо всхлипнул еще раз, отчего одна из ладоней Фила аккуратно легла ему на макушку. Странно было ощущать его прикосновения через чужие волосы, стоявшие торчком, но это было все так же успокаивающе-приятно, как и все остальное. — Все обязательно будет в порядке, — медленно проговорил Фил. — Я обещаю.

…Это новый рассвет, Это новый день, Это новая жизнь, Для меня. …И я чувствую себя хорошо.