За озерной гладью.

И я вновь просыпаюсь, с каждым днем все сильнее

Ощущая под кожей боль от резкой потери

Будто вырвали сердце, оставив лишь рану

В которой уверенно и медленно вянут…

— Он ебанутый! Ебанутый на всю голову! Вниз полетела хрустальная ваза. Аглая поморщилась от жалобного звона, с которым она разбилась об паркет. Кажется, это была уже пятая вещь в кабинете, подвергшаяся влиянию истерики Фила, выражавшейся именно в разрушении всего под рукой. Девушка, конечно, не считала убитые предметы, однако мысленно составляла чек для отчётов, чтобы оценить причинённый историческим реликвиям ущерб. Когда Черных потянулся за тяжёлым толковым словарем, нервы его сестры окончательно сдали — терпеть издевательства над литературой она была не намерена. — Прекрати материться и истерить, как тупая сказочная принцесса, — жестоко произнесла она. — Мальчик его бросил, вы посмотрите! Мальчик, на секундочку, попытался твою жопу спасти, а ты… Вик, заранее обсудив такой ход с Ильёй, рассказал все одной лишь Аглае. Та отнеслась к решению Муромова крайне одобрительно и вслед за Сменкиным встала на его сторону. Филу поначалу она тоже объяснять ничего не стала — это было попросту бесполезно, — но сейчас девушка банально не выдерживала. — Да хрен с моей жопой, он меня бро… — Он всех нас спасти пытается, идиот! — уже заорала Аглая, бросая вслед за вазой стеклянный чайный сервиз, который когда-то в знак дипломатии между Хладодолом и Энвеллом им подарила Анастасия. — Хватит думать только о себе, начни наконец выполнять свои прямые обязанности! — Прямые обязанности, — тупо повторил Фил, медленно сползая по стене на колени. — Прямые обязанности… Намереваясь прервать агонию старшего брата, Аглая недовольно поджала губы и добавила: — Ты все еще воспринимаешь Илью, как маленького ребенка. Признай — он давно не твой ученик, и он знает, что делать в своей стране, правда? Эта разлука пойдет на пользу вам обоим. Взвесишь ценность ваших отношений, поймешь, как сильно тебе его не хват… — Да мне никто сейчас не нужен! Водный всплеск, внезапно ворвавшийся в комнату через окно, чуть не сбил Аглаю с ног. Та, предчувствовав подобный исход, успела отшагнуть в сторону, чтобы поток сорвал со стены подробную карту Энвелла и оставшуюся в живых фотографию Ильи, вырезанную из какой-то муромской газеты. — Скорее, ты не нужен себе, — тонко намекнула девушка, скрестив руки на груди. — Ты ведь всегда этого хотел, правда? Чтобы он исчез и больше никогда не появлялся в твоей жизни, не нарушал порядок устоявшихся вещей и не ставил под сомнение войну с Муромом. Он исчез, Фил, все! Где же твоя напускная радость, которую ты пытался впихнуть себе три часа назад, пока бился головой об плитку вокруг гарнизона на глазах у сотни солдат? Он предал тебя, как ты этого и хотел, так на что ты жалуешься теперь? Слова Аглаи были жесткими, будто тяжелые кожаные плети, но ничего более отрезвляющего для Фила в мире больше не существовало. Она безжалостно била своего брата по лицу одними только звуками, чтобы прекратить его беспомощные рыдания и сопливые просьбы о возвращении Ильи. Они оба знали — ему нельзя оставаться в таком состоянии надолго, иначе все полетит к чертовой матери. Фил медленно-медленно поднялся с колен, направив взгляд красных мокрых глаз на свою сестру. Даже после смерти Сашки он не был настолько жалок, потому что тогда у него не было ощущения того, что его втоптали в грязь. Аглая, повинуясь неловкому сестринскому чувству, осторожно притянула Фила к себе и прошептала: — Прекращай ныть и погнали разрабатывать военные стратегии, король ты наш недоделанный.

***

«По шкале от одного до десяти, атмосфера — ноль». Илья, содрагаясь от холода, так внезапно настигшего его в Муроме, кутался в свой тонюсенький символический плащ и щурился от ослепляющего света многочисленных фонарей. Моргарт около получаса допрашивал его так, будто и вправду сомневался в том, что князь на самом деле жив и здоров. Актерская игра позволила Илье чуть ли не захлебываться слезами в рассказе о том, как все это время он жил в лесу и лопал за обе щеки комаров, червей и шишки, умывался утренней росой и молился Создателю каждые тридцать шесть минут по строгому разработанному графику. В итоге Черный Мундир пришел к выводу о том, что из столицы необходимо вызвать отца Ильи и, конечно же — куда же без нее! — Киру, потому что та невероятно сильно беспокоится о жизни своего дорогого и любимого жениха. Холодному по атмосфере дворцу Илья по очевидным причинам предпочел холодную по погоде улицу, и теперь он был вынужден прозябать под дождем в отсутствии столичной делегации. Он никогда не чувствовал себя настолько брошенным, как это острое чувство вонзалось в его кожу сейчас. Мысленно он давно убедил себя в том, что делает это не только ради себя, но сейчас опасные эгоистичные нотки ядовитой нитью заскользили через его податливое сердце. «Захотел вернуться в зону комфорта, Илья?» «Здесь у тебя нет риска быть пойманным из-за статуса, правда?» В какой-то степени Энвелл, этот чертов маленький городок, был открытым сопротивлением, в странный период истории отделившимся от основного государства. Если бы Илью попросили пройти глупые тесты на профориентацию вроде тех, что раздавали детям в школе, то в тесте «К какой армии ты бы принадлежал, будучи гребаным князем Мурома» ответ получился бы непрезентабельным «Упс, у вас сопротивление! Придумайте сами, за какие грехи вы его получили!». Он был яростным сопротивлением снаружи и не менее пылким сопротивлением внутри. Его сердце всякий раз вырывалось из груди, стоило только прочитать мельком отчет о новых военнопленных по причине совершенно глупых законов. Режим, установленный отцом, бесил князя. Устаревшие шестеренки общей системы, ржавые и не смазанные свежим машинным маслом, отказывались поддерживать тот порядок, появившийся еще пятьсот лет назад. После Энвелла, такого яркого со своими удивительными праздниками и открытыми людьми, все было чуждым и серым. Илья с трудом понимал, от чего он ежится больше — от холода или от отвращения, да и тонкая грань, разделяющая отвращение к себе и отвращение к Мурому, почему-то бесследно стерлась за душевными терзаниями. Издалека послышался характерный стук копыт, и князь встрепенулся навстречу источнику звука. Неприятное возбуждение пощипивающими мурашками прошлось по коже. Морально Илья еще не был готов к этой встрече, пускай и всячески пытался убедить себя в обратном. Поведение отца было непредсказуемым, и вариации его действий расходились от тюрьмы до хвалебных песен, поэтому никаких ожиданий его сын старался пока что не строить. Первым делом парень хотел увидеть сестру — свой единственный возможный гарант безопасности, — а уже потом разбираться со всем тем дерьмом, которое кралось за ним по пятам. Издалека голос прибывшего императора казался Муромову белым шумом, поэтому, пересилив себя и все свои принципы, он нерешительно сделал несколько шагов вперед навстречу своему противному прошлому и почти мгновенно оказался в удушливых объятиях Киры, сбившей его с ног. Мех, которым был отстрочен капюшон ее плаща, приятно щекотал пострадавшие щеки, однако Илья все равно стиснул зубы и через огромное моральное усилие приобнял девушку за талию, ощущая себя так, будто он оказался в плену у самой ядовитой кобры. — Ми-и-илый, — слащаво пропела девушка, нарочито шумно хлопоча вокруг него, — я так по тебе скучала! Энвелльцы, наверное, тебя пытали? «Поцелуи Фила — в какой-то степени та еще пытка», — мысленно рассудил Илья, тихо хмыкнув, но вслух произнёс лишь: — Они держали меня в подвале с марами. Вся кожа исцарапана, представляешь? Сменкина вела себя так, будто стремилась заявить свои права на тушку бедного Илюшки. Муромов искренне старался не прокручивать раз за разом сцену того, как поцелуй Киры заставляет его стошнить прямо на пятьсот слоев ее юбок, но соответствующий болезненный ком уже выжидающе разместился в его горле. Общество Киры пускай и являлось для него максимально неприятным, но все же сумело сгладить ожидание отца, мило общавшегося с Моргартом близ здания военного корпуса. Совершенно не по-джентельменски отпихнув девушку в сторону, Илья сам зашагал навстречу своим страхам. «Как там Вик говорил? Безумно можно быть…» — Привет, пап. Его голос неестественно-механическими звуками вырвался изо рта вместе с назойливым кашлем Черного Мундира. Тот, снисходительно усмехнувшись столь нахальному по меркам придворного этикета обращения — он словно списал эту погрешность на возраст Ильи, и князь старательно удерживал себя в шаге от злости, — отступил к замку и оставил родственников наедине. Отец практически не изменился со дня коронации. Вечно суженные зеленые глаза смотрели на сына с некоторой неприкрытой враждебностью и подозрением. — Мама умерла, — равнодушно сообщил он, повернув голову в сторону леса. Илья проигнорировал тот невыносимо острый невидимый клинок, только что прошедший пару раз сквозь его грудную клетку по только-только затянувшимся ранам, и сухо ответил: — Я в курсе. Их диалог никак не походил на адекватный разговор между членами семьи, долгое время находившимися в отдалении друг от друга. За это время Илья полностью осознал бесполезность отца в своей жизни, а тот… Да и черт с ним, в общем-то — императору даже в глаза смотреть не хотелось. Князь никогда не относился к нему, как к отцу, потому что таковым он и не являлся. Император слишком много времени проводил не с детьми, а с бумажками, армией и местной церковью. — У нас пополнение в отряде Мундиров, — однообразный обмен фактами продолжался. — Я уже знаком с Артом, спасибо, — кивнул в ответ Илья, стараясь избегать взгляда отца. — Удивительно одаренный молодой человек. Как его отношения с Кирой? — Она взяла его под личную опеку, — последовал ответ. — Он все-таки еще мальчишка, почти твой ровесник, но уже отличился среди отряда. «Убийством матери?» — Помощью в шпионаже, да? — вместо этого произнес Илья хриплым голосом. — Пару раз мы пересекались с ним во дворце местной аристократии. Их противный бесталантный принц-эгоист сильно меня бесит. Я работал у них в канцелярии, и могу сказать одно — о готовящейся войне, судя по всему, не знал никто. — Ты вернулся, чтобы их спасти, Илья? В ответ отцу сначала последовало гробовое молчание, но Муромов все же выдавил из себя ложь: — Я вернулся, когда понял, что шпионаж не принесет нам никакой пользы. Он вдребезги разбил сердце любимого человека, чтобы спасти его страну. Илья знал, что внутри себя Фил хранил слишком много ужасающей боли, которая однажды может привести его к концу, но он жертвовал не только чувствами блондина — князю пришлось оставить на белых простынях комнаты Александра и свое сердце. Личные интересы всегда оставались ниже политики, и все же Илье хотелось вернуться и встать плечом к плечу с теми, кто в одночасье стали для него ближе родственников. — Артем сказал, — задумчиво начал император, — что ты был намерен продолжать свою деятельность в Энвелле, пока не получил предложение с возвращением взамен на избежание войны. Илья с трудом сглотнул вновь образовавшийся в горле ком. — Ты всегда знал о том, что я поддерживаю дипломатию, а не кровопролитие. Я не вижу смысла нападать на государство с магической защитой своих границ. — Государство? — с насмешкой в голосе переспросил отец. — Ты только что назвал наш регион государством, Илья? Этот жалкий городишко с парой-тройкой деревень… — Государство, — твердо ответил Илья. — Хладодол признает Энвелл страной, и западные земли также согласны с этой позицией. Мнение большинства всё-таки настаивает на суверенности. — Бред, — император тряхнул головой, будто бы выгоняя из головы мысли о возможной независимости Энвелла. — Твое возвращение все равно ничего не изменило. Моргарт только что сообщил о том, что подготовка Правого и Левого крыла уже давно закончена, а особые отряды прибудут к границе уже через несколько дней. Илья почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Слова отца застряли в его голове, словно заевшая пластинка — иголка разума жалобно царапала по дорожке одной и той же мысли. Это все ложь. Нужно быть слишком глупым, чтобы не догадаться, что сын для императора весит явно меньше, чем Энвелл, но внутри Ильи все равно оставался слабый огонек надежды. Как оказалось, огонек совершенно безнадёжный и глупый, потому что отец сумел потушить его одним вздохом. — Как скоро мы наступим на границы? — на одном вдохе произнес князь. Император пристально посмотрел на своего отпрыска, но комментировать его странное поведение не стал. — Через неделю мы планируем разрушить лесной барьер. С приобретением Кирой сил дракона это стало вполне возможным. Жаль, конечно, что ты не можешь похвастаться ничем магическим, но твоя невеста очень хорошо спасла наше положение… Вашу свадьбу, к слову говоря, мы планируем сразу после того, как отвоюем Энвелл. Не сказанные им слова царапали Илье горло, яростно ища выход наружу, но у него попросту не было сил на то, чтобы кому-то сопротивляться. От собственной ничтожности немножечко хотелось лечь под рельсы, но князя останавливала лишь логика, до сих пор не сбежавшая с тонущего корабля. В голове грязными штрихами вырисовывался план действий, и, пускай Муромов и не был способен на адекватные решения, слабая надежда все равно воспрянула где-то на самой глубине его души. Первым делом нужно было запомнить всего-навсего одно правило — никому не говорить о своей магии. — Я устал, — тяжело вздохнул князь и для большей театральности привалился к близстоящей ели. — Преодоление границы, пускай и с помощью вашего проводника, далось мне слишком тяжело. — Хочешь вернуться домой, Илья? «Здесь нет моего дома.» — Да, отец. — Мы попросили Моргарта дать возможность воспользоваться переходом, — произнес тот. — Я останусь здесь еще на пару дней, а ты отправишься назад вместе с Кирой. Я поручил ей наблюдать за твоим состоянием, так что она, наверное, лучше переночует в твоей комнат… — Нет, — резким тоном оборвал его Илья, но тут же гораздо более мягко, чтобы не вызывать подозрений, добавил: — Я лучше позову сестру. Не хочу отвлекать Киру от подготовки. — Юля тоже не безработная, — заметил император. — Она активно занята подготовкой к переговорам с Хладодолом. Илья мрачно усмехнулся. Судя по тому, что сестре отдали должность, которую парень успешно занимал вот уже пять лет, вычеркнуть его из истории семьи пытались все. — И все же я не хочу отвлекать Киру, — надавил Муромов. — Ей следует побольше времени посвятить грядущему походу и отдыху. С минуту отец молчал. Илья уже подготовился к проигрышу, но внезапно тот смилостивился: — Ладно. Я предупрежу Юлю, чтобы она подождала тебя в комнате. Вернешься сейчас или еще немного времени уделишь нашей военной кампании? — Пожалуй, я отложу ваше предложение до более сосредоточенного состояния, — деликатно отказался Илья. Император не удосужился даже кивнуть ему в ответ, мгновенно переключившись на молодого офицера с очень важным вопросом. Муромов давно перестал чувствовать боль, оказываясь ненужным для собственного отца. Для него в мире существовало более миллиона вещей, которые были важнее сына, и Илье всегда было гораздо проще смириться со своим положением, чем бороться с такой позицией императора. Встретившись с Кирой уже внутри замка Моргарта, он не посмотрел ей в глаза и просто шагнул внутрь зеркала, плавно растекшимся под его ладонью. Сквозь сумбурный вихрь перехода показались знакомые интерьеры, и Муромов очень медленно втянул воздух ртом. С этого момента начинался самый сложный квест в его жизни — «чужой среди своих». Красные ковры, красные портьеры, красные кресла и диваны, красные стены, красные книги — даже цвета Главной Залы кричали на Муромова со всей своей враждебностью и не давали ни на секунду расслабиться в знакомой обстановке. Патриотизм в замке Розы Ветров давно превратился в идиотский фанатизм и не затронул разве что личные покои членов императорской семьи. Во всех же остальных комнатах царила комбинация из золотого и красного, символизирующая государственные символы, и огромное количество портретов на стенах повсюду могло довести обитателей замка до психоза. Лица бабушек, дедушек, тетей, дядей и племянников теперь с немым укором смотрели на Илью со стен, и парень уличил себя в прогрессирующей шизофрении. Не дослушав даже «приветственную» реплику от Киры, он бросился вверх по лестнице, пропуская от нетерпения по несколько ступенек за раз. Ему хотелось убедиться и в сохранности своих вещей, и в здравствовании сестры, и в собственном благополучии, а потому им руководил распустившийся в теле страх. Илья дернул за ручку двери и буквально ввалился в свои покои, внутри которых в полной гармонии располагались книжные шкафы, географические карты, исторические рукописи и Юлия Муромова собственной персоной. Отношения брата и сестры далеким от семьи людям казались донельзя холодными. Большинство считали, что Илья ненавидит Юлию за магические способности, а та, в свою очередь, презирает брата за наличие члена — правом престолонаследия издавна владели исключительно лица мужского пола — и в силу собственного ужасно стервозного характера. На деле же, изображая на публике чужих друг для друга людей, брат и сестра оставались все теми же людьми. Им были не чужды обычные эмоции и детские перепалки, и, играя в холодность, никто из них никогда не забывал о родстве. В случае чего они могли вступиться друг за друга несмотря ни на что, и эту связь объяснить не могли даже их родители. Княжна расположилась на его кровати, подобрав пышные юбки платья, и Илья едва сдержался от смешка. Расфуфыренную Юлю он видел только на балах, и сейчас, когда ее рыжие волосы порядком растрепались во все стороны, она была похоже больше на пугало, нежели на императорскую особу. — Привет, — осторожно поздоровался Илья, усевшись рядом. Критический осмотр комнаты показал, что за время его отсутствия в замке в покои Муромова заходила только сестра, что весьма и весьма успокоило тревожность парня. — Живой? — достаточно прямолинейно спросила его сестра, не став церемониться со встречей гостей. — Не очень, — честно признался Муромов. — Я понял, что меня совершенно не устраивает политика отца, я безнадежно влюбился в… представителя знати Энвелла и был вынужден совершить предательство в пользу Мурома, но ставка не сыграла от слова совсем. — Это какую такую рецензию ты прочитал, что решил мне ее пересказать? И вообще, с каких пор в твою речь вошли столь изощренные обороты? — Жизнь меняет людей, — Илья отвел взгляд к окну, на подоконнике которого расположились горы классической литературы. — Если честно, настроение ныть и страдать. — Ной и страдай, — просто так ответила его сестра, обнадеживающе обняла парня за плечи, и Муромов, не выдержав, рассказал ей все. Он, захлебываясь слезами, чего прежде не случалось никогда, рассказывал про поцелуи у озера, ехидные шутки Фила и его глубокие синие глаза, бормотал что-то про доброту Вика и тренировки с Анастасией, а девушка ни разу не перебила его всхлипывания и лишь ободряюще поглаживала его по медно-рыжим волосам, так красиво подходившим к грядущей осени.

…В мире этом остались лишь бури и кратеры

И сердце, что верно и хорошо спрятано.