За озерной гладью.

Больно было и плохо, ты не спасал меня, герой

Твое оружие — слово, ты не полезешь в бой

Муромов никогда не мог похвастаться званием и репутацией гения, миллионера, филантропа и плэйбоя, однако уникальная инженерная мысля иногда проскальзывала через его бесконечный мысленный поток. В такие моменты на ободранном, обглоданном и обгрызенном листке бумаги, впопыхах найденном в какой-то дыре, появлялись штрихообразные записи, которые позже конвертировались во вполне адекватные, но — что важно! — теоретические разработки. Как правило, они уходили в ящик заброшенных вещей и до-о-олгое время не волновали своего создателя, пока у него не возникало острой необходимости в собственных наработках. В таком случае с ящика сдувался многолетний слой пыли, снималась паутина, и самый-нужный-в-мире-чертеж обязательно находил свою стезю. Так произошло и с уникальной системой сообщений. Ее Илья сочинил из старых-престарых заметок по поводу его исследований в области магии. Он искренне сомневался в их надобности, пока ему не понадобилось срочно придумать способ передачи сообщений в Энвелл. Официальная почта отпадала сразу, неофициальная отслеживалась тоже, а самостоятельно передавать письма было, конечно, невозможно. Тогда Муромов смог создать Растворение, которое работало только между драконами. Этот необычный способ передачи информации заключался в том, что стихийная магия позволяла рассеять текст — буквы проносились по ветру и собирались в заданной точке с помощью магического концентрата. Так, с помощью незаурядного таланта Муромова, письмо за письмом в Энвелле появлялась актуальная информация по поводу военных позиций и баз, которую Илья вытягивал из совета. На этот раз письмо с информацией Вик получил незадолго до сообщения военных о первой попытке прорыва лесной защиты. Пресвятую пятерку в лице Фила, Аглаи, Макса, Анастасии и, непосредственно, Вика приписка «попытка» слегка обнадеживала, но уверенности не добавляла. Письма Ильи содержались от Фила втайне, а потому остальные четыре человека обсуждали регулярные данные между собой и принимали точечные решения, способные полностью перевернуть вражеские позиции. На этот раз все было куда серьезнее, чем раньше — первый из шести барьеров был зверски прорван, и противники начали продвигаться в лес. — Я уезжаю домой, — холодно сообщила Анастасия и жестом заставила замолчать даже своего жениха. Ее взгляд ненадолго потеплел, когда она обратилась к Максу: — Уезжать я не хочу, правда, но моя помощь в качестве страны-союзника может сыграть неплохую роль. — Не стоит ввязываться в течение войны, пока я не отдам соответствующее распоряжение, — попросил Фил. — Твой отец весьма неглуп, и просто так он не будет развязывать открытую войну. Вот когда мы сдадим последний рубеж… — Даже не думай об этом, — встревоженно перебила его Аглая. — Никого и никому мы сдавать не будем, ладно? Под всеобщий шумок Вик тихо развернул крафтовый конверт с изящно выведенным на нем собственным именем и быстро-быстро пробежался глазами по тексту. Его лицо заметно вытянулось и побледнело, а глаза почему-то стали похожи на стеклянные зеленые шарики, вот-вот готовые выкатиться из глазниц. Из зала совещаний стремглав вылетела сначала разозленная Анастасия. Вслед за ней за дверь выскочил и виноватый Макс, повторяющий себе под нос что-то про несправедливость любви, и, наконец, вереницу завершила Аглая, помчавшаяся успокаивать подругу. В кабинете остался лишь Вик, нервно сминавший текст письма в пальцах все сильнее и сильнее, и Фил, который с неприкрытым интересом рассматривал бумагу в руках Сменкина. Терпение Черных вскоре иссякло, и тот совершенно ненавязчиво кашлянул в сторону друга, напомнив о своем присутствии. — Что это? — Блондин едва заметно кивнул в адрес конверта. — Письмо, — просто так ответил Вик и неловко сложил листок в несколько раз. Черных не стал его останавливать и лишь пожал плечами, будто бы ничего не видел. — Резонно, — хмыкнул он. — Чье письмо-то? Поколебавшись, Вик решил рассказать правду: — Ильи. Он регулярно сообщает мне о подготовке настоящих военных действий с подробной расстановкой войск. Как это обычно и бывало, при упоминании Муромова Фил завелся мгновенно. Он стал ледяным во всех планах — внешности, поведении и, что вырвалось сразу, речи: — Это может быть фальсификацией, — холодно напомнил он. — Наши разведчики подтверждают эти данные, — с лёгкой насмешкой ответил Вик. Он не пытался подколоть Фила его отношением к Илье, нет. Просто так, провокации. — Тогда Илья дурак, — зло бросил Черных, отвернувшись к окну. — Ты говоришь об этом уже неделю, — фыркнул в ответ Сменкин. — Твои заявления беспочвенные и основываются лишь на том, что Муромов не стал подчиняться твоим детским хотелкам. — Я когда-нибудь говорил о том, что вы меня бесите? Фил щелкнул пальцами, желаясь поскорее избавиться от имени князя в своей голове, и оказался там, где ему дважды разбили сердце. Озеро было все таким же прекрасным, отбрасывая причудливые солнечные зайчики от волнующейся воды. Оно успокаивало не только морально, выстраивая на место поломанную нервную систему. Влажный ветер, пробегавший по глади, чуть всколыхнул камыши и пригладил волосы в мягком материнском жесте. Певчие птицы на секунду замолчали, дав Филу время для очищающего вдоха, и тут же запели свою мелодию заново, стоило только расправиться его легким. Черных медленно выдохнул, проклянув свою склонность к мазохизму, и протянул руку к воде. Прозрачные капли не сразу закружились вокруг его запястий, а сначала пролетели мимо его щек, незаметно вобрав в себя плотные соленые капли его слез. Фил с детства знал, что слезы — проявление слабости. Он не плакал, когда разбивал коленки. Он не плакал, когда потерял свою первую мягкую игрушку. Он не плакал, когда военные сообщили семилетнему мальчишке о смерти родителей и не проронил ни единой слезинки на их похоронах. Он давал волю чувством всего-навсего два раза, и они оба втоптали его в грязь, поэтому Черных больше не плакал — на это уже не осталось никаких сил. Слезы не могли исправить сказанных слов и вернуть Илью в Энвелл, зато оставляли после себя незаполенную пустоту, которая тут же забивалась различным информационным мусором. Филу всегда нравилось оставаться там наедине с собой. Эта зона будто бы была его зоной комфорта, в которой насилие над собой ничего не значило. Здесь никто не мог заметить его шрамов на руках или кровоподтёков на лице. Никто не осуждал его за самобичевание и постоянное нытье, когда Фил оставался наедине и давал себя пожалеть. Ему было комфортно и уютно в своем маленьком спрессованном мирке, покидать который у него не было ни сил, ни желания. Вихрь из каплей обволок руки аж до предплечья, начав трансформацию в настоящий человеческий облик дракона. Филу нравилось носить маски, под которыми он мог стать кем угодно не только для себя, но и для семьи, коллег и друзей, поэтому чередование образов было его собственным стилем. В них было легко потерять себя в попытках что-то забыть, однако четыре заветные буквы все равно выстраивались в его голове в ненужном порядке. Илья тоже был его слабостью, признавать которую не хотелось, и Фил усердно пытался выбросить его из своей жизни, но тот возвращался вновь то в письмах Вику, то в новостях, то в разговорах на площади. Чем больше он видел упоминания об Илье, тем ярче осознавал, что безвозвратно привязывался, и это играло злую шутку с его хрупкими чувствами. «Я сильный.» «У меня нет слабостей.» «Я справлюсь сам.» Безупречно голубое небо мгновенно затянулось наплывшими из ниоткуда тучами. Все сводилось к ливню. Сквозь поверхность воды было заметно, как медленно опускается на дно тело Фила. Он продолжал дышать под водой, пользуясь уникальными драконьими механизмами, и собирался основательно почистить свои мысли от так называемого «мусора». «Он мне не нужен.» Никто не знал, что в комнате Фила, внутри отчетной финансовой тетрадки с частично вырванными листами хранилась целая и невредимая записка Ильи, которую тот сжег сильнейшим ведьмовским заклятием.