За озерной гладью.

Широкая столичная площадь в выходной день всегда гудела особенно сильно, и Милице — маленькой сиротке-лавочнице, подрабатывающей у тетки за собственное содержание — сильно пригодился ее небольшой рост для лавирования через густую оживленную толпу. Ее осенние башмачки весело стучали об каменную кладку, когда девчонка перескакивала дырки между плитками. Она старалась не обронить ни единого ингредиента из больших карманов своей многослойной юбчонки, сделанной из множества разноцветных лоскутков, и потому постоянно поправляла застежки и крайне ненадежную лямку тяжелой сумки, которая грозилась сломать ее хрупкое детское плечо. Тетушка, почувствовав заметный наплыв клиентов, отправила Милицу разносить товары заказчикам самостоятельно, и девочка была до чертиков рада даже такой прогулке — в конце концов, нечасто в столице можно было увидеть такое количество народу за раз. По слухам, распространяющимся по базару с какой-то нереальной скоростью, сегодня имперские глашатаи должны были объявить какую-то важную весть, и теперь на главную площадь стекались представители множества самых разнообразных сословий. Из своих владений вырвалась местная аристократия, заодно прихватив с собой целые семьи, и теперь полноценные процессии из десяти-двенадцати человек, включая охрану, перемещались по площади в очень хаотичном порядке. Милице было одиннадцать — через год тетка как раз обещала отдать ее в школу для ведьм, — но уже сейчас она машинально отмечала для себя, какими уставшими казались лица женщин, находящихся под конвоем из четырех-пяти детей. Впрочем, их эмоции удачно прикрывали дымчатые вуали и громкие крики зазывал, пытающихся привлечь внимание к какой-то очередной фальшивой сенсации. Милица неверяще фыркнула, когда услышала про близящуюся свадьбу Великого Князя и Верховной Чародейки, и помчалась в дом нового заказчика — сегодня хотелось освободиться пораньше. Каждый житель Мурома чуть ли не с пеленок знал всех членов императорской семьи. Когда энвелльские солдаты иронизировали отношение к правительству во вражеском государстве, в большей степени они даже не шутили — время от времени почитание Муромовых взаправду доходило до какого-то пугающего уровня фанатизма. Газеты платили баснословные деньги за любые относительно подтвержденные сплетни, так или иначе касающиеся юных отпрысков семейства, поэтому Илья и Юля, словно какие-то ручные животные, были приучены к абсолютной скрытности, не допускающей поблажек даже для мнимых друзей и однокашников. Детей лишали отличительных знаков императорской семьи и искусственными средствами старались изменить выделяющийся рыжий цвет волос на что-нибудь более нейтральное, чтобы случайно выданная ими информация — за что Илью, кстати, в своем кабинете частенько наказывал отец — не стала восприниматься никем всерьез. Однако новости утекали из дворца гораздо быстрее, чем успевали там появляться, и никакие меры предосторожности не спасали Муромовых от обрастания множественными домыслами. Целые серии теорий из нескольких слоев пытались разгадать десятки новостных агенств, и люди без преувеличения серьезно следили за каждой новой истиной, просачивающейся на первые полосы любительской прессы. Никакая цензура с последующим эшафотом была не в силах прервать работу этого конвейера бесконечных сплетен. Ни один из членов семьи не мог покинуть стены Игнекора без официального уведомления императора в целях собственной безопасности. Муромовы старались хранить собственные тайны вопреки всему внешнему влиянию. Но свадьба — это было ясно еще с полномасштабной пафосной помолвки — не станет событием, которое будут так долго скрывать. Жалкие крупицы постоянно утекающей информации давно дали понять, что император возлагает огромные надежды на будущего ребенка Ильи и Киры. Еще бы: Муром отчаянно нуждался в могуществе, которого от Ильи, честно говоря, уже никто и не ждал. Милица не прониклась всеми тонкостями межличностных дворцовых отношений, потому что, во-первых, еще не достигла такого возраста, чтобы этим сильно увлекаться, а, во-вторых, урывками хватала информацию по чуть-чуть и отовсюду. Ее постоянными источниками были украденные газеты и бесконечные базарные сплетни и переговоры, между тесно составленных лавчонок ползущие особенно быстро; девочка могла услышать часть диалога двух знатных особ, пока разносила колбы с магическими ингредиентами, или даже стать случайной свидетельницей диалога двух ленивых гвардейцев на страже какого-нибудь непримечательного государственного здания. Милица, не останавливаясь, вытащила из одного из кармашков юбки перевязанный бечевкой скромный листочек и донельзя деловито изучила содержимое тетушкиного списка покупателей. Та никогда не давала девочке далекие адреса, чтобы она не потерялась среди незнакомых районов и не была украдена на неблагополучных улочках, поэтому Милица направилась к близлежащей к рынку улице. Позволить себе жить в центре могли лишь единицы горожан, и девочка, свершившись со списком, в этом только убедилась: некой госпоже А. полагалось аж двенадцать разнообразных ингредиентов. Сбавив темп, Милица засеменила в сторону указанного дома. Выкрашенное в ярко-алый цвет здание мгновенно сообщало об очень высоком статусе своего хозяина — по праву такие дома могли иметь только особы исключительно аристократические, приближенные к самому императору. Сердце девочки предупреждающе забилось быстрее: почему-то у нее не было хорошего предчувствия насчет этого места. Богатые люди за весь опыт ее работы поделились на два типа. Первый был невероятно мягок и обходителен, потому им нужны были магические предметы без лишних вопросов, а Милице — деньги. Второй же представляли люди очень агрессивные, причем, по наблюдениям самой девочки, обычно это были мужчины средних лет и одинокие женщины. Такие могли столкнуть ее с лестницы, оставив ее без части оплаты (тогда тетушка ругалась с ней и вычеркивала соответствующих клиентов из своего списка), или, что хуже, попытаться завести с ней отношения, абсолютно противоречащие всем нормам морали. Ей было сложно сопротивляться взрослым, а особенно больно было от бьющего по щекам правила — клиент всегда прав. Поежившись, девочка робко поздоровалась со стражей возле забора и продемонстрировала им сумку с магическими приблудами как доказательство цели своего визита. — Проходи, — мельком кивнул ей один из охранников. — Госпожа Айслин ждет тебя в нижней зале. Милица осторожно, почти встав на цыпочки, двинулась внутрь дома. Ее нервно потряхивало от встречи с незнакомкой. Наконец она достигла нужной комнаты, тяжело втянула носом воздух и просочилась внутрь. Ее не заинтересовал интерьер комнаты или дорогая мебель, которой было обставлено все помещение — взгляд девочки безвозвратно приковала к себе изящная фигура. У причудливого полукруглого окна стояла, оперевшись на подоконник, стройная светловолосая девушка в длинном струящемся белоснежном платье. В ее ладонях лежал, переливаясь, темно-синий плащ. Такие вещи обычно носили священники — тетка нередко продавала контрабандистский ладан местной церкви по весьма демократичным ценам. — Здр… — голос девочки предательски сорвался на более высокую ноту и она, кашлянув, продолжила: — здравствуйте. Вы заказывали материалы в «Волшебной лавке миссис Казэаль». — Ох, — женщина стремительно обернулась к ней и мягко улыбнулась, мгновенно располагая к себе, — я даже не заметила, как ты вошла. Все двенадцать товаров на месте? — Да, — Милица почувствовала себя увереннее, и ее голос стал заметно тверже. — С вас сто тридцать шесть мидрий. Девчонка расстегнула сумку и вытащила наружу плотный бархатный мешочек, доверху набитый всякой всячиной: редкими полуночными сухоцветами, кровью загадочного происхождения и особыми видами кристаллов. Оценивающе взвесив поклажу в своих руках — покупательница явно брала такой набор не в первый раз, потому что Милица ощутила в ее действиях определенный уровень профессионализма, — девушка сосредоточенно кивнула и высыпала в ладони девочки горсть блестящих золотых монеток. Девчонка знала, что здесь больше заданной суммы: вес монет сильно превышал тот, который должен был быть в ее ладонях после оплаты. — Спасибо за доставку, — по губам покупательницы пробежалась еще одна полуулыбка. Прощаться словами Милица не стала — она низко поклонилась щедрой госпоже и чуть ли не побежав от счастья поспешила на выход, мысленно предвкушая, куда пойдут ее щедрые чаевые. Гремящие монетки весело звенели, перекатываясь, в сумке, и с такой приятной ношей девчонке шагалось в разы быстрее и легче. «Может, — думала она, переступая плитку за плиткой и стараясь не наступать на швы между ними, — не буду пару месяцев работать в честь такого, или новую юбку наконец куплю взамен этой, или…» Кто-то безжалостно выдернул ее из торопящейся обратно на площадь толпы, очень больно, до хруста в локте потянув за детскую руку. Девочка не успела даже вскрикнуть, чтобы позвать себе на помощь — тяжелая, перепачканная в грязи и машинном масле ладонь зажала ей рот так, что Милица не смогла сделать даже свободного вдоха. В нос мгновенно скользнул отравляющей змеей отвратительнейший помойный смрад. Так пахли жители только одного столичного района, и именно туда тетушка никогда не отправляла свою племянницу. — Юная ведьмочка, — хищно улыбнулся, брюзжа слюной, один из старых теткиных визитеров. Он никогда не знал меры в алкоголе, не мог себя контролировать, когда вдрызг напивался в местных тавернах, и спиртом от него несло настолько сильно, что девочку вмиг затошнило. — Думаю, тетка хорошо заплатит за тебя, а вот сейчас… От кожаной сумки, небрежно отброшенной в сторону, послышался стекольный звон — судя по всему, разбились несколько склянок с товарами. Девочка машинально подумала о том, сколько дней ей потребуется для того, чтобы отработать нанесенный ущерб. Последнее, что появилось у нее в мыслях перед тем, как грязные руки забрались под ее лоскутную юбку — лик удивительно красивой светловолосой девушки, стоявшей у окна в богатом доме. А после этого настала темнота, потому что Милица потеряла сознание.

***

I've battled hard with the face in the mirror

Every scar makes me dig down deeper

Илья был не намного, но ниже Фила, однако Черных был готов поклясться всем Энвеллом, что князь, когда начинал злиться, становился больше в размерах, словно разгорался самым настоящим огнем. От Муромова буквально распространялся физический жар — настолько сильными оказались его эмоции. Они стояли посреди комнаты: Илья только вернулся с собрания, а Фил, коротающий свое время в изучении его личной библиотеки, решил начать прогулки по комнате, которые быстро накрылись медным тазом из-за князя. — Какого хрена? — прошипел Муромов, в упор глядя на Фила. Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы начать догадываться, что блондин определенно где-то накосячил. — Ты страшен в гневе, — прокомментировал Фил, машинально пятясь назад — его водная магия мигом встала на защиту от пламени и воспротивилась такому пагубному влиянию. — Я не понимаю, что я делаю не так, — злость в голосе Ильи была смещена искренним разочарованием, — чтобы ты обращался со мной, как с бесполезной картонной куклой. Ты ненавидишь меня? Презираешь? Почему ты остаешься рядом, но в то же время рядом не находишься? Неужели это правда я виноват в том, что ты ко мне чувствуешь? Фил счел нужным промолчать и не прогадал — Илья сразу же продолжил свою тираду, вернув в голос пышущую жаром агрессию: — И, позволь спросить, когда ты собирался сказать мне об этом? Прямо во время восстания или уже после него? «Прости, Илюш, но мы с твоей невестой мутим какую-то хрень против твоей семьи»? Злость снова сменилась — на сей раз с верховенства ее столкнуло бесконечное отчаяние, от которого даже невозмутимому прежде Филу стало не по себе, потому что пали его защитные водные стены: — Почему я узнаю об этом от Киры, Фил? Я что, не заслужил твоего доверия? По-твоему, ведьма, которая в любой момент может тебя предать, потому что якшалась, я напомню, с твоим бывшим другом, гораздо надежнее? Почему ты вообще решил, что имеешь право разбирать проблемы моей безопасности, которая касается только меня самого? Черных попытался было протянуть к нему руку, чтобы немного сбавить его пыл, но спровоцировал лишь усиление защитной реакции — языки пламени, которые успели расползтись по рукам Ильи, хлестанули по ладони блондина конюшенным кнутом. Чертыхнувшись, тот машинально отпрянул от боли, которая полностью пронзила его раскрытую ладонь. На лице Муромова мгновенно отразился страх и испуг. Тот наверняка не хотел ранить Фила. Впрочем, их быстро сменила восстановившая позиции агрессия. — Отойди. Это короткое слово Илья швырнул блондину прямо в лицо. Боль от пламени показалась крайне ничтожной по сравнению с той, что оно нанесло. Фил практически физически смог ощутить стены, которые, появившись с этим «отойди», отгородили князя от окружающего мира. Так быстро и полностью доверие Муромова еще никто не терял. — Что?.. — равнодушие в голосе Фила потеснила полнейшая растерянность и ошеломление. Его руки беспомощно потянулись назад, к Илье, но застыли в воздухе — застыли, вспомнив причиненную боль и собственный идиотизм. — Я говорю на другом языке? — тон Ильи был железным, ледяным, обжигающе холодным. — Отойди от меня. Прочь. — Сделаю вид, что не знаю твоего языка, — Фил знал, что шуткой он ничего не исправит, но все равно перешел на тюльвейский, язык Хладодола. Собственно говоря, это была единственная защитная реакция, на которую он был способен в данный момент. — У меня нет никакого желания общаться с тобой ни на одном из языков. Тюльвейский Ильи был, казалось, открытием для его эмоций, бушевавших прежде в закрытой душе штормом из неиссякаемого пламени — настолько хлестко и уничтожающе в его руках не звучал еще ни один язык. Ничего южного, теплого, согревающего здесь не осталось. Когда Муромов говорил, Фил воочию видел бескрайние снега северного королевства, и его тело пробивала лихорадочная дрожь. Каждое новое слово, каждая коротко сказанная гласная, не растянутая в привычном южном акценте, становились тошнотворными ударами под дых. Илья стянул с огненных волос объемный княжеский венец. Кровавая корона была вдоль и поперек увешана самыми разными рубинами, но сейчас камни приобрели общий неестественно-темный цвет. Муромов со злостью бросил венец на кровать. Филу почудилось, что на белоснежном полотне постельного белья расплылась огромная лужа багровой крови. — А знаешь что, Фил? — Илья продолжал на тюльвейском и уже открыто издевался над ним. — Знаешь, зачем отец вызывал меня к себе? Сегодня наша с Кирой свадьба. На день раньше, чем вы там планировали, ты в курсе? Понравилось целоваться с Юлей? Лучше, чем со мной, правда? Вот и мне с Кирой в таком случае целоваться на глазах у всего Муромова понравится. Представляешь, тебе предоставится сладкая возможность наблюдать все действо сверху. Ты приглашен в верхнюю палату, прямо к моему отцу. Не под своим настоящим именем, конечно же, Кира уже об этом позаботилась. Астер? Потрясающее имя. Жаль, конечно, что ты утратил настоящего себя. Взгляд Ильи практически на долю секунды перестал быть злым и ненавидящим. Черных, стоящий на самом краю пропасти с истерикой, даже затаил дыхание — настолько разбитым и беззащитным показался Муромов, что плакать захотелось исключительно от этого. Осознание причиненной князю боли доходило до Фила постепенно, и этот накапливающий эффект бил в разы сильнее всего предыдущего. — Да пошел ты, — одними губами произнес Илья, поставив заключительную точку в их диалоге, и быстрым шагом удалился из комнаты. Черных словно оказался парализован собственной паникой. Он впервые за долгое время перестал понимать, что ему делать дальше. Муромов снова, в который раз по-лисьи его бросил, однако на этот раз Фил был целиком и полностью виноват в его действиях сам. Сознание расценивало действия своего хозяина как предательство. Возражать этому было сложно, потому что Черных взаправду повел себя просто ужасно. Он не стал нагонять Илью: дождавшись, пока пройдет несколько минут с момента его ухода, Черных через отвращение надел на себя лицо несуществующего человека и посмотрел в зеркало. — А где настоящий я? — унылым голосом спросил он у ровной поверхности. Не дождавшись ответа, он развернулся на сто восемьдесят градусов и покинул комнату вслед за ее хозяином. Казалось, что из помещения снова забрали все жизненные силы, как это было раньше с уходом Ильи в Энвелл — на книжных полках вновь осела серебристо-серая пыль, а ощущение пустоты поглотило все следы жизни. Пальцы Фила механически сжимали балюстраду, грозясь сцарапать всю белую краску с узорчатых рельефов. Черных становился все мрачнее и мрачнее, будто прямо на его лице сгущались тучи. Его ощущение полного дискомфорта и отсутствия безопасности приумножились в разы, стоило только взойти на обзорную площадку. Перед его глазами стояло бесчисленное количество солдат: кричащие красные мундиры, символ бесконечной боли, которые даже визуально наносили герцогу душевные раны, разбавлялись лаконичными черными одеяниями чародейской гвардии, от коих Филу, признаться, тоже было очень не по себе. Черных Мундиров, благо, среди неразборчивых цветных пятен заметно не было, но логика подсказывала, что торжество такого масштаба они пропускать не будут. Перед солдатами выстроились толпы зевак и наблюдателей всех слоев общества, что стало поводом для мысленной отметки Черных по поводу муромского фанатизма. От внимания других гостей императорской ложи Фила спасал только плащ, обозначающий его принадлежность к высшим приближенным. К нему уже несколько раз обратились на «Ваше Светлость», и Черных каждый раз вздрагивал от звучания этого словосочетания. — Что, — подошла к нему Юля, язвительно улыбаясь его траурному выражению лица, — неприятненько вышло, правда? Фил благоразумно проигнорировал ее слова — в противном случае девушку смыло бы с балкончика тайфуном прямо сейчас. Он начал порядком уставать от слежения за окружающей его обстановкой, потому что из поля зрения нельзя было выпускать ни единой детали — вокруг было слишком много опасности. Громкие фанфары, алые знамена, Роза Ветров, главные часы — все это пронеслось перед глазами Фила смазанной чередой событий, мусорных для восприятия герцога. Внимание Черных ждало только одного. Илья появился на всеобщем обозрении под какофонию каких-то неразборчивых звуков. Происходящее вокруг замедлилось в разы; все, кроме сияющей фигуры Муромова, размылось акварельными пятнами. Он выглядел поразительно невозмутимым для человека, который час назад срывался на нравящемся ему парне, и эта привычная теплая улыбка с ее натуральной, не притворной наигранной беглостью, была адресована не Филу, от чего у последнего застывало сердце. Она была направлена в сторону Сменкиной, плывущей навстречу князю в пышных темных юбках. Черных чувствовал окружающие его восторг и благоговение в сторону этой парочки кожей. «Стадо, — зло подумал он. — Несчастное императорское стадо.» Кира подняла с лица черную вуаль и улыбнулась Илье навстречу. Толпа дружно заликовала — послышались одобряющие крики, хлопки в ладоши, и полились со всех сторон типичные свадебные фразочки. Гул фанфар усилился — или это снова играло воображение Фила? — и Черных плотно зажмурил глаза, когда Муромов потянулся к Кире за поцелуем. Под его ладонями, окутанными плотной дымкой магического тумана, начал расползаться узорчатый лед, который быстро перекинулся на столбики баллюстрады и дополз до ног хозяина.

Внутри что-то тихо разбилось.