За озерной гладью.

«Все силы Сопротивления, признанные ранее военными преступниками, указом Его Императорского Величества с сегодняшнего дня освобождаются от всех правительственных обвинений.»

Фил тихо зевнул и, зажмурив глаза от удовольствия, медленно потянулся к потолку. Он понятия не имел, в каком часу удалось уложить спать Илью и когда заснул он сам, избавившись от навязчивых тревожных мыслей, но при быстром осмотре комнаты стали понятны несколько вещей: во-первых, Илья умудрился таинственно ускользнуть из комнаты — на его месте осталась лишь смятая простыня, — во-вторых, исчезновение Ильи повлекло за собой исчезновение с вешалки его одежды, что явно доказывало, что его не убили, а, в-третьих, Черных почувствовал в воздухе яркий магический след, принадлежащий именно Муромову. Его колдовство Фил мог узнать из миллиона других — только волшебство Ильи могло светиться переливающимися золотыми звездами и распространять прохладный хвойно-цитрусовый запах повсюду, до чего только рыжеволосый парень успел коснуться с утра: Черных рассеяно провел ладонью по столешнице, на лакированной поверхности которой магия распространилась легкой туманной прохладцей, прошелся по холодному каменному подоконнику, зацепив пальцами капли не застывшего еще свечного воска, и решительно направился на выход, накинув на плечи легкую одеялообразную накидку — этакий элемент многострадальных энвелльских регалий, который ему удалось стащить в другую страну. За Ильей тянулась едва заметная металлическая нить. Фил зашагал вслед за ней очень непринужденным прогулочным шагом. Она провела его по пустому — в такую-то неприятно-холодную рань кроме прислуги никто не спешил покидать своих теплых кроватей — коридору, свернула на винтовую лестницу и устремилась на одну из башенных крыш. — Утренняя зарядка с местным императором выглядит просто великолепно, — проворчал себе под нос Фил, наступив уже на сто семьдесят третью ступеньку лестницы, которая даже не думала кончаться в темноте башенной неизвестности. Когда он вышел наружу, он запыхался уже настолько, что захотел сбросить накидку к чертовой матери, но вспомнил про беспощадные осенние морозы и благоразумно одумался. Солнце безнадежно спало за горизонтом; его редкие-редкие лучи, слабые настолько, что пробиваться через тучи они могли лишь с огромным трудом, сумели очертить силуэт Ильи настолько четко, что Фил едва не присвистнул от удивления. Мягкие черты лица, по-осеннему рыжие волосы, горящие веснушки — этот булочный по обыкновению мальчик сейчас держал в руках боевое стрелковое оружие и прицеливался в парящую в воздухе соломенную мишень. Желание отвлечь Илью пересилило желание за ним понаблюдать: — Свидание на Северной? Ты издеваешься? Муромов резко повернул голову и тут же снисходительно улыбнулся, узнав своего молодого человека. Стрела, которую он держал, ловко выскользнула из пальцев и почему-то бесследно исчезла на полу. — В следующий раз обязательно выберу Северо-Восток, мой сладкий, — подмигнул Черных тот. — Ты просто не представляешь, насколько красивые оттуда порой открываются виды… Фил, ухмыляясь, подошел ближе. Он привычным жестом положил свою руку к нему на талию и поприветствовал Илью коротким, практически незаметным поцелуем в шею, который отозвался миллионом умопомрачительных взрывов на коже рыжеволосого парня — тот поймал в воздухе ладонь Черных, снятую было после поцелуя, и, притянув ее к себе, коснулся с улыбкой губами бледной кожи. — Выспался? — буднично поинтересовался Илья, возвращаясь к своему основному занятию с луком, стрелами и прочими метательно-стреляющими штуками: он, не взяв даже в руки стрелу, просто так натянул тетиву и прицелился в воздух. — Это лучше спросить у тебя, — ответил Фил и лениво устроился рядом, полуоперевшись на арку башенной бойницы. — Сколько ты спал? Час? Два? — Два с половиной, — поправил его Илья, на что блондин очень выразительно закатил глаза. Черных, к слову, так и не смог разгадать загадку его стрельбы несуществующими стрелами, а потому решил все-таки убедиться в отсутствии у Муромова проблем с психикой. На всякий случай. — Хочешь, я научу тебя стрелять? — полюбопытствовал он. — За поцелуй. А то за мое отсутствие ты как-то сдулся и крышей поехал, что аж пустотой в пустоту стрелять пытаешься. Хотя, в общем-то, даже логично звучит: пустотой и в пустоту… Илья отвлекся от своего кропотливого занятия, опустил лук и смерил Фила испепеляющим взглядом, который очень явно гласил о том, что рыжеволосый парень думает насчет уровня интеллекта Черных. — Во-первых, ты мне очень сильно мешаешь. Во-вторых, твоя утренняя попытка в гейроманс совсем меня не впечатляет. В-третьих, Фил, кого ты пытаешься научить стрелять? Профессионального лучника? Илья очень-очень язвительно улыбнулся — такого рода улыбки обычно мелькали на его лице в те моменты, когда он задумывал какие-то коварные гадости: в следующую секунду Черных увидел, что все это время тот сжимал в руках длинную, но крайне тонкую и почему-то очень странную стрелу. Целый колчан с такими же лежал немного поодаль от ног парня на полу. Наконечник стрел был очень нестандартным и необычным, не характерным для привычного оружия. Он был испещрен множеством завивающихся линий, настолько маленьких и едва заметных глазу, что Филу пришлось вплотную подойти к Илье для их рассмотрения. Такого не делали нигде: ни на юге, ни на севере, ни где-либо еще. — Откуда? — удивленно спросил Фил. Он попытался взять стрелу из рук Муромова, но тот одернул ее и предостерегающе качнул головой. — Магия подгоняет стрелы под меня. Смотри, — Илья любовно, как гладят обычно по голове детей, провел пальцами по металлическому наконечнику, и борозды, образовавшиеся линиями, мгновенно наполнились текучим вязким пламенем, — удобно. А горят-то как… Взмахом руки Муромов заставил свою будущую мишень — соломенную куклу — занять статичное положение в воздухе. — Не знал, что ты так хорошо управляешься с воздухом, — отметил Фил. — Фигурка даже не шатается. Илья выпустил из пальцев стрелу, которую он натянул за те несколько несчастных секунд, пока Черных рассматривал чудеса магии. Ее взлохмаченное оперение едва скользнуло по кончикам бледных пальцев; подожженое магией острие стрелы прочертило после себя яркий, похожий на кометный, след, врезалось в самое сердце соломенной фигурки и обратило ее в пепел за долю секунды — Фил с удивлением отметил, что ни единого следа горения, кроме, разве что, самого пепла, совсем не осталось. Уголки губ Ильи дрогнули: — У нас с Кирой осталась магическая связь. Поэтому моя связь с воздухом гораздо крепче, чем с той же землей. В самый последний момент Фил перевалился через ограждение, поймал взлетевший в воздух пепел в ладонь и, рассмотрев его поближе на предмет какого-либо подвоха, слегка дунул на него. Легкое серебристое свечение — признак их родовой магии — едва коснулось его кожи, а вот пепелюшка внезапно воспламенилась вновь и обратилась в крупную бабочку — взмахнув белоснежными крыльями, та вспорхнула на дуновении ветра в воздух. — А я целовался с твоей сестрой, и у меня, как видишь, есть сильная связь с землей, — съязвил Фил. — Я тебе этого не простил, — отрицательно покачал головой Муромов. Вслед за прошлой соломенной куклой в воздух взметнулась новая, но Черных присвистнул от одного только ее вида: на месте лица у нее была прицепленная булавкой вырезка из газеты с его собственным лицом. Движения рук Ильи были резкими, четкими, молниеносными; он точно знал, что он делал, и стрела, выпущенная им в воздух, поразила свою цель в самое сердце. Фил машинально ойкнул. — Ладно-ладно, понял-понял, — примирительно произнес он, смягчил голос и перешел на игривый полушепот: — Не злитесь, Ваше Императорское Величество. Илья слегка прищурился: — Мне нравится, когда ты меня так называешь. — Тебе же не нравится быть императором, — заметил Фил, вспомнив прошедшую ночь. — Мне нравится, — повторил, ухмыляясь, Илья, — когда ты меня так называешь. Он притянул Фила за руку, утопил свою ладонь в растрепанных после сна светлых волосах и мягко поцеловал его, развеивая все остатки сна. Черных, почувствовав холод от его прикосновения, стянул с себя накидку и набросил ее на плечи Муромова, после чего его собственная рука осторожно приподняла край чужой рубашки и скользнула вдоль позвоночника Ильи. Столкновение пылающе-горячей южной кожи и прохладных пальцев оказалось умопомрачительным: Муромов резко углубил поцелуй, простонав в губы Фила нечто удовлетворенно-невнятное, а тот, в свою очередь, ощутил очень приятное тепло внизу живота и смог наконец расслабиться. — И вот так ты начинаешь день, на который запланированы отцовские похороны? — голос Фила должен был звучать упрекающе, но тот не мог перестать хихикать от абсурдности ситуации, в которой они оказались. — На этот же день запланирована встреча северной делегации, — голос Ильи стал равнодушно-деловитым, растеряв все нотки теплой домашней хрипотцы, и Фил, не сдержавшись, разочарованно выдохнул. — Макс приедет? — И он, и брат нашей уважаемой Регинлейв, — подтвердил Муромов, но его голос вдруг опустил регалии своего хозяина и ни разу не прозвучал официально-серьезным. — Так что это, пожалуй, единственный момент за сегодня, когда я вижу тебя живым, здоровым и без всякого лишнего окружения. Намек ясен? — Какой еще намек? — притворно-глуповато моргнул глазами Фил, притянув Илью к себе максимально близко. — Ни слова не понимаю. Напомни, что ты там от меня хочешь, маленький корыстный правитель? — Это плата за обучение, вредный светловолосый плебей, — по-лисьи хитростный оскал Муромова стал последним, что Черных запомнил перед тем, как полностью оказаться во власти чужих пламенных желаний. В отличие от бесконечного множества самых разнообразных церемоний, проводимых когда-либо в Муроме, похороны правителя всегда были исключительно приватными. Илья был полностью уверен в том, что, если бы религия решила диктовать условия для императорской семьи — а такого невозможно было достичь даже с технической точки зрения, — погребение ушедших в мир иной все равно осталось бы вне компетенции церкви. Муромов-младший уже пропустил похороны матери, на которых он, честно говоря, и не смог бы присутствовать с психологической точки зрения. Он знал — подойди он к матери тогда, когда Фил, колеблясь, предложил ему отправиться на границу вдвоем, он потерял бы сознание, едва завидев изуродованный темной магией труп чуть ли не единственного любимого человека. Стоя же перед гробом мертвого отца, чьи губы исказились под действием сестринского яда в кривой кислой усмешке, которую при жизни у него наблюдали перед самыми жестокими решениями и приговорами, Илья не испытывал даже душевной пустоты. Церемонию предстояло вести ему, о чем незадолго до ее начала его оповестила сестра. Муромов не имел ни малейшего понятия о том, как своих родственников хоронят нормальные люди. Вдобавок ко всему, ситуацию значительно усложнял тот факт, какими отношения между Ильей и его отцом были при жизни. Полностью пустая церемониальная зала Игнекора — эка невидаль после воцарения на престол нового члена правящей семьи — давила на сознание князя еще сильнее, чем лежащий перед ним ледяной труп. Только сейчас к нему пришло окончательное понимание того, что в отце не было ни толики магии. Под дряблой кожей не теплилось ни единой искорки, ни единого затухающего огонька: Муромов-старший был пуст, а в его сыне медленно поднималась с новой силой очень старая, зашитая сотни раз злость. Получать палкой по рукам за то, что ты бездарность, от человека, в котором этого дара даже и не могло быть? Терпеть насмешки от учителей в Академии? Илья с горечью отбросил бесполезные воспоминания в мысленный камин. Его похолодевшие ладони все еще грели утренние воспоминания о Филе. — Теперь и мне приятные мысли на похоронах кажутся абсурдными, — посетовал Муромов мертвому отцу. — Невероятно, как он довел меня до исступления. Даже «приватная» церемония включала в себя близких друзей семьи, полный сбор Мундиров («Здоровья Арту», — ехидно подумал Илья, составляя список приглашений) и пару-тройку иностранных послов для фиксации акта похорон. Радовало то, что, кроме Мундиров, всех остальных гостей Муромов знал достаточно хорошо. По крайней мере это позволило избежать неловких ситуаций с «проявлением уважения к отцу» и создать относительно безопасную атмосферу. Очень относительно безопасную. Очень — здесь шанс того, что Илью захотят убить, понижался до рекордных тридцати процентов. Еще одним приятным и крайне немаловажным дополнением такого неприятного события было наличие Фила. Тот факт, что его истинный облик мог лицезреть исключительно сам создатель такой маскировки, очень уж тешило самолюбие Муромова. Он то и дело бросал в сторону своего мнимого советника пламенные взгляды, памятуя о потрясающей утренней разрядке, и лукаво-полуехидные бездонные глаза среди толпы искренне скорбящих лиц отвечали ему не менее горячо. С ничуть не обременяющей совесть мыслью о том, что прапрапрадед-основатель убил бы его за такую бессердечную церемонию, Илья тихо кашлянул в кулак, сделал крайне важное лицо, поправил белоснежную завязку мундира в тысячный раз, дабы избежать подло подкрадывающийся нервный срыв, и вдохновенно начал заранее подготовленную речь: — Наш ныне покойный император был очень важен для всех нас. Бесполезно сейчас распинаться над тем, насколько много хороших дел он сделал и насколько много принятых им решений оказались поистине верными, — Муромов сглотнул, вспомнив о семи своих ссылках от дворца, — но он был и прекрасным отцом для меня и моей сестры. Юля стояла немного поодаль и задумчиво буравила взглядом подол собственного траурного платья, сотканного накануне из легкой дымчатой сетки. Услышав последнюю фразу Ильи, она показательно громко фыркнула: внимание на нее обратили даже личные фрейлины, тут же зашептавшиеся между собой. — Я не буду затягивать сегодняшнюю церемонию погребения долгими речами. Кто-то желает высказаться, или я могу приступать к ритуалу? Муромов скосил взгляд на Моргарта. Невозмутимый предводитель Мундиров едва заметно кивнул ему в знак того, что можно продолжать. Илья расправил плечи и показательно громко щелкнул пальцами, от чего Фил, как главный выпендрежник в данном обществе, решил закатить глаза. Юный император преследовал же одну-единственную цель — напомнить всем о своем исключительном праве на престол еще раз. В его руках появилась тонкая хвойная ветка. Он провел над ней ладонью, мягко коснувшись молодых податливых иголок, и те, будто подсвечник, переняли на себя множество крохотных огонечков. Илья задержал на отце свой последний взгляд, наполненный разве что полным равнодушием, и наконец подбросил вверх веточку кипариса. Та, подхваченная потоком воздуха, прочертила огненный полумесяц и мягко спикировала в отцовский гроб, который мгновенно воспламенился со всех краев. Черные Мундиры, как и чародейки, опустили в почтении головы. Фил, Юля и Илья так делать не стали — Муромов был слишком напряжен для того, чтобы расслаблять свое внимание. Он не мог понять, что ему мешало, но в воздухе, спрятавшись искусно за атмосферой гнетущего траура, пряталось нечто неумолимо знакомое и до ужаса неприятное. Илья пытался, искренне пытался сосредоточиться на том, что происходило вокруг, но тягучий душистый дым сумел полностью заполонить его сознание. Мысленно пожелав отцу самой счастливой жизни на том свете и попросив у Создателя прощения за свой грядущий поступок, Муромов плотно сжал ладонь в кулак, и только-только догорающий было гроб полностью превратился в пепел, тут же разлетевшийся по плитке залы. Илья успел заметить напряженный взгляд Фила, но в ответ лишь виновато пожал плечами — мол, чтоб отец дольше не мучился. С заботой от любимого сына. А затем начала происходить какая-то непостижимая умом чертовщина. Сначала широко распахнулись запертые на тяжелый засов двери, и в зал ворвались сотни хаотичных ледяных потоков воздуха: более крупные поглощали собой мелкие и превращались в неудержимые полномасштабные вихри, втягивая в себя все окружающие предметы. Фил и Юля тут же метнулись к Илье, вытягивая на ходу свое оружие, а Мундиры выстроились в боевой строй. Муромов, почувствовав на периферии зрения странное движение, обернулся в сторону и тут же обомлел, потому что разгоревшийся внутри него огонь, откликаясь на появление ряженой суженой, потянулся именно к ней. Кира, изгнанная днем ранее из дворца с превеликим позором, шагала вперед так настойчиво, будто лично претендовала на этот замок. Неугомонные вихри за ее спиной продолжали сметать вслед за собой все. В ее руках блеснул Лунный Клинок, невероятно эстетичное оружие прямо из методички по ручной магии. Илью насторожило далеко не оружие. Что-то в ее глазах, в чернеющей бездне, показалось парню настолько опасным, что желание вытащить оружие стало еще более сильным. А затем мир в глазах юного императора дрогнул, поплыл и потерял все свои краски. Илья почувствовал, будто его ударили коленом в живот, когда перед глазами скользнули человеческие тени. Он увидел, как иллюзорная Кира заносит руку с сжатым в ней клинком, как шагает смело вперед, как резко вонзает его в спину Фила точно в том месте, где бьется его вопреки стихии пламенное сердце и как быстро покрывается багровыми каплями черная рубашка. Ужасное, тошнотворное, невыносимое видение — то, что это было лишь видение, а не реальность, подсказали Илье инстинкты дракона, но они же напомнили, что видение — самое ближайшее будущее. Когда посеревшее окружение начало вновь возвращать свои краски, Муромов плотно сжал зубы и призвал на помощь два месяца постоянных тренировок над магией. Его губы дрогнули: на месте парня, повинуясь его короткому желанию, остался лишь клон, подаривший собственному хозяину невидимость. Если бы кто-то захотел его коснуться, иллюзия бы тут же развеялась, но Илье нужна была лишь небольшая фора. Быстрее вылетающих из-под металла искр, быстрее сверкнувшей мгновением в кромешной темноте молнии он выхватил из пустоты оружие: рукоять лука, знакомая до дрожи от перенапряжения в ладонях, оказалась настолько горячей, будто раскалилась докрасна за тот короткий миг всплеска бесконтрольной магии. Оперение стрелы скользнуло по пальцам так легко, словно Муромов собрался стрелять не в живого человека, а в соломенную куклу, как с утра. Его намерения выдавали лишь глаза, полностью опустевшие за несколько секунд до того, как Илья убрал пальцы с тетивы. Он много тренировался магии в свободное время: постоянно учился направлять пламя, пользовался иллюзиями и маскировкой, учился совладать с воспомогательными стихиями. Всеми своими успехами он всегда делился с Филом. Тот всячески хвалил Илью и поощрял на новые достижения. Черных, правда, не знал одного — помимо привычной драконьей магии Муромов овладел на досуге кровной. Илья не рассказывал об этом ни ему, ни сестре, ни кому бы то ни было еще. Ему было страшно от того, что он мог замедлить чужое дыхание, лишь коснувшись чужой руки. Ему было страшно слышать пульсацию чужих сердец, зная, что в любой момент он может их остановить, не прилагая для этого особых усилий. Но сейчас, когда его собственное оружие — сотворенная стихийной магией стрела — вонзилась в чужую кожу, в небольшое углубление над аккуратным черным декольте, он был как никогда решителен. Стрела была его частью, фактическим продолжением тела; а потому она сумела заменить ему необходимое касание, и Илья, едва почувствовав ток чужой крови, представил, как Кира теряет равновесие, падает и полностью теряет контроль над мышцами. Его желания выполнялись единовременно с мыслями. Тело Сменкиной обмякло и повалилось на пол — вместе с остальными мышцами у девушки навсегда остановилось сердце. Никто не знал, откуда взялась стрела и где находился убийца: оружие обнажили и напрягшиеся Черные Мундиры. Красное оперение с золотыми вкраплениями, торчащее из трупа, видел лишь один человек, и он понял все. Фил безошибочно обнаружил невидимого Илью, и взгляд его оказался самым худшим, но самым явственным осознанием человеческой смерти, произошедшей по вине Муромова. Миллиарды смоляно-черных воронов взялись словно из ниоткуда. Они единовременно взметнулись в небо, своими черными взъерошенными перьями, превратив небо над Игнекором в беспросветное чернильное полотно.