Подчиняйся или понеси наказание
17 апреля 2020 г., 13:24
Джина новость о Тэхене застаёт на кухне. Корзина валится из его рук, с громким грохотом валясь на каменный пол. Омега в страхе прикрывает рот ладошкой, оглядывая испугавшегося Мэя. Мальчик хмурится, подхватывая выпавшую корзину.
Ким надеялся, молил, что с Тэхеном не случится подобного. Но ведь знал, что так будет. Знал бы про план мальчишки — отговорил, предупредил бы, все сделал, лишь бы не видеть тело изнеможённое вновь. А ведь нордхеймец другой, он долго не продержится. Сокджин знает, что будет дальше, уже ждёт своего палача, что двери кухни с минуту на минуту отворит.
— Пап, разве Тэхён не принц? Почему его тоже в тюрьму бросают? Разве они с Арефеем не равны? — Мэй задумчиво уставился на омегу, что подрагивающими руками поставил корзину на стол. Полный бета, что готовил жаркое грустно промотал головой.
— Лживую фразу, что все люди равны, придумали те, кто открыто упивается несправедливостью этого мира, Мэй-Мэй. Тэхён здесь гость, что также обязан соблюдать главное правило Оверании, — Ким присаживается на корточки перед сыном, с печалью заглядывая в светлые глаза.
— Подчиняйся или понеси наказание, — шепчет мальчик, а омега кивает.
— Тэхён нарушил его по своей глупости, — мотает головой.
— Но почему он так сделал? Разве Тэ не редкий? — мальчик задумчиво обводит слуг, что с недовольством покосились на альфу.
— Знаешь, в жизни всякие монстры встречаются помимо людей. Просто человеческая особенность, отличающая их от них: они не выглядят как монстры, тщательно скрывают, а потом резко демонстрируют клыки, — дергается, как и все на кухне, когда дверь неприятно скрипит. Сокджин ждал слугу дьявола — палача своего, но не саму правую руку, не вторую голову Сатаны. Джин выдыхает, обнимая сына, будто последний раз вдыхает едва уловимый аромат.
Форсиль ничего не говорит, стоит в дверях и ждёт, знает, что Ким пойдёт сам.
— Ты вернёшься же? Он ничего тебе не сделает? — у мальчика начинают влажнеть глаза от накопившихся слез в уголках глаз. А омега и не знает, что ответить. Вернётся, наверное, если дойти сможет.
— Вернусь, малыш, только не плачь. Ты — альфа и должен быть сильным, что сумеет защитить меня, — вымученно улыбается, притягивая маленького альфу ещё раз.
— Я боюсь, что некого будет защищать, — шмыгает носом прямо в шею розововолосого, от чего его рубашка промокла в районе плеча.
— Всегда есть кого защищать, Мэй. И ты найдёшь такого человека, — мальчик срывается на рыдания, ибо слова папы звучат, как последние. — Эй, не думай, что я прощаюсь! Я вернусь, обещаю. Я же не все мозги проел тебе, — смеётся на улыбку сына, но в спешке поднимается, ловя взгляд генерала.
Он не поторапливает, не говорит ничего, лишь внимательно наблюдает. Джин не знает, что зверь внутри Намджуна с ума сходит, воет, скребется. Хочется обнять и прижать к себе это розовое чудо, пролепетать такие лживые: «все будет хорошо».
Полководец пропускает омегу вперёд, закрывая дверь на кухню, лишая Мэя возможности провожать папу взглядом.
— Он ничего тебе не сделает, — выдаёт Намджун, ровняясь с омегой.
— Успокоили, — хмыкает, уверенно ступая по полу. Ким в какой раз удивляется стержню внутри этого омеги. Даже идя на собственную казнь, он высоко держит голову.
— На «вы», снова на «вы»? Я не заслужил к себе такого отношения, — рычит, стискивая руки в кулаки. Зверь внутри воет жалобно, все дотронуться до своего мечтает.
— Именно такого отношения вы и заслужили. Вы спасли меня и моего сына тогда, за что навеки останетесь моим героем, — не дергается даже, пока его резко в стену не впечатывают.
— А может я не хочу быть просто героем для тебя, — шепчет прямо в губы, своим горячим дыханием губы омежьи опаляет.
— В с-смысле? — сглатывает, взгляд не отводит, видит зрачки расширенные, слышит, как альфа запах его природный втягивает.
— Может ты нравишься мне. Нравишься с того момента, когда я тебя сюда доставил. Мог же бросить или к местному лекарю отвести. Нет. Я принёс тебя и Мэя сюда, рычал на лекарей, чтоб должный уход оказывали тебе, — у Джина ноги подкашиваются, но сильные руки на пол осесть не дают. — Только ты плюешь на мои чувства, заводя роман с сержантом, — резко отталкивается от омеги, потемневшим взглядом пожирая.
— Роман? — удивлено вскидывает брови. Получив недостающий пазл, картинка в голове розововолосого начинает складываться. Намджун разворачивается, собираясь продолжить путь, но тонкие пальчики резко обхватывают его руку, поворачивая к себе. Нежные губы впиваются в намджуновы с невероятной силой. Форсиль глохнет от визга зверя, что внутри ужаленным носится. Вновь прижимает омегу к стене, расставляя руки по бокам от розовой макушки. Парень запрокинул голову, когда губы генерала поползли к шее. Он слегка прикусил нежный участок, сразу зализывая, слыша тихий стон.
— Король... ждёт... — задыхается от переполнявших новых ощущений.
— Тебе нужны были эти слова, чтоб сделать шаг ко мне навстречу? Так я могу их говорить каждый день. На завтрак, — целует в щеку, — Обед, — в шею, — И ужин, — шепчет, целуя легонько в покрасневшие губы.
— Мне нужно было подтверждение моим мечтам, — снова касается желаемых губ, утягивая в сладкий поцелуй.
***
Джин выдыхает, когда стража отворяет массивные двери тронного зала. Слышит «не волнуйся» от Намджуна и входит в светлое помещение. Король стоит у огромной карты, склонившись над ней. Он даже не смотрит на вошедшего, продолжая непрерывно думать, сведя брови. — Джин, проходи, — раздаётся довольно мягкий голос Арефея, но омега продолжает жаться у дверей, — Да ничего я не сделаю тебе. Просто поговорить хочу, — смеётся, поднимая антрацитовый взор на розововолосого. Сокджин неуверенно подходит к огромному столу, где расстилалась карта. Он раз взглянул на неё, переводя взгляд на короля. Тот все неотрывно водил пальцем по ней. — Когда то ты был хорошим стратегом, — выпрямляется, все ещё не отрывая взгляд. — Был, — Джин кивает, озираясь по сторонам. Давно он не был в этой части замка. Задерживает взгляд на очень старом полотне, что навевает не самые радостные мысли. — Не хочешь вновь им быть? — спрашивает, а омега поворачивает голову в сторону альфы. Лицо осунулось ещё сильнее, под глазами круги залегли. С каждым днём все хуже и хуже, ещё и Тэхен... — Нет, Ваше Величество. Быть приближённым к вам — это иметь меньше времени видеть сына. А я не могу, — дергается когда Чонгук слишком резко выдыхает, но продолжает, — Вы же не за этим меня позвали, я прав? Арефей выпрямляется, быстро оглядывая омегу. — Как всегда, — хмыкает, отворачиваясь к гобелену. — Что ты думаешь? — не уточняет, не поясняет, знает, что розововолосый поймет. — Напряжённые размышления лишь сильнее запутывают и уводят в сторону от ответа, который по факту лежит на поверхности, — остаётся стоять на месте, разглядывая широкую спину короля, обтянутую чёрной тканью. — Ответ утерян был ещё тогда в пожаре, что я не предотвратил, — прикрывает глаза, а в голове сразу куча картинок проносится. Все они страхом и ужасом веют, а в голове людской крик звенит. — В мире есть одна вещь, которую невозможно предотвратить — и это тускнеющие от времени воспоминания, — качает головой, запрокидывая ее. — Мои воспоминания о нем никогда не потускнеют... — Арефей слегка поворачивает голову, хмуря брови. — Они уже тускнеют. И куда быстрее, чем нам бы всем хотелось. Клён полностью засох, — от этих слов все тело разрядом тока прошибает. Чонгук дергается, ведь знает, что за клён. То самое дерево, что он маленьким сажал. Сам. В тот самый день. — Девятнадцать лет прошло... — И все эти девятнадцать лет вы не теряли надежду, так не теряйте ее, когда она может быть близко, — ловит антрацитовый взор, делая шаг назад. Получив кивок, мигом движется к дверям. — Если не хочешь страдать потеряв кого-то, представь, что он просто проплывает мимо. И из-за течения его невозможно удержать, лишь мимолётно коснуться, — долетает до спины омеги, на что тот мотает головой, сжимая ручки дверей.***
Тэхен сидит в темнице и здесь уже искать плюсы не получается. Он видел слишком много. Видел сущность Чонгука, то, из чего он соткан. Темные стены давят, запах сырости уже забил нос, постоянно слышатся какие-то крики, сумасшедший смех и тихие голоса. Тэхену страшно. Ему страшно от того, что его ждет, что с ним будет здесь, надолго ли он тут, что будет, когда он выйдет. Выйдет ли... От Чонгука он теперь ожидает всего. Всего наихудшего. Омега не привык жалеть себя. Если бы он жалел себя каждый раз, когда ему хоть как-то делали больно, то он бы точно не вырос таким сильным омегой. Но в последнее время на него свалилось слишком много. Ким держался, он терпел все и лишь изредка плакал ночью, когда все спят. Иногда его посещают мысли о том, что с ним такое, почему его судьба складывается именно так. Он переживал столько падений, но потом каждый раз взлетал обратно? Сейчас его крылья будто связаны, а Чонгук и одиночество вырывают перья каждый день. Один за другим. И каждый раз все больнее. А ещё больнее становится только от щемящего чувства к Чонгуку. Этот строгий правитель, отчасти, жесток, но его королевство сильное, как и его король. Тэхен должен обходить его стороной и просто изредка появляться, если того зовут. Но ему интересно больше. И это не просто любопытство. Ему интересен Чонгук, как человек. Да, ему важно знать, с кем он живет в замке. Он хочет узнавать Чона ближе. Кто он, чем живёт и дышит, что у него внутри, каким он видит Тэхена... Последнее особенно прочно засело в голове омеги и тот, стараясь забыться, задремал, прислонившись к холодной и мокрой стене. Пока решетка не звенит, будя омегу. Ключи, соприкасаясь с металлом, гремят слишком резко, от чего брюнет прижимает ладони к ушам, но с места не двигается. Самое время показать Чонгуку, из чего соткан нордхеймец. Стража отступает, пропуская короля вперёд. Арефей хмурится от запаха сырости и ужасного холода. Он и не знал, что в его темницах настолько отвратительные условия. Понятно, почему заключённые и пяти день не держатся. — Как дела? — Тэхену голову поднимать не надо, чтоб почувствовать оскал на лице правителя. — Подумал? Он распрямляет бархатный подол, присаживаясь на корточки перед омегой. Пытается заглянуть в глаза, увидеть сломленность, чтоб признал поражение. Ведь у Чона драйв в венах кипит. Хочется сломать, передавить все пути подступа. Никакой реакции от парня не следует. Зверь внутри альфы начинает дико рычать. — Делаем так. Ты просишь сейчас прощение, стоя на коленях, и мы вместе идём ужинать, — улыбается, хватая подбородок. Только пальцы немеют, когда в глаза ореховые заглядывает. Там не пахнет отчаянием, в них сила не сломленная плещется, стержень несгибаемый показывается. — Ни за что, — каждый слог выплевывает. С каждый слогом Чонгук звереет. Зверя на цепях удерживать все труднее. Чону разбить все тут хочется, дать своему монстру то, что тот требует. Резко отпускает пальцы, от чего голова брюнета падает. Поднимается, шелестя темной тканью. — Тогда сиди тут до конца своей жизни. Свою силу крысам показывай, они оценят, — плюет прямо в душу, не знает, что словами Тэхена ещё сильнее ломает, чем поступками. Он по швам уже трещит, от ада в антраците захлебнуться хочет. — Ни крошки ему не давать, — твёрдыми шагами покидает тюрьму, когда хочется вернуться, обнять, прижать и прошептать лживое «все хорошо», но он лишь слышит как стража поворачивает ключ в скважине темницы. Тэхен держится изо всех сил, чтоб не разреветься прямо перед гвардейцами, что с каким-то сожалением поглядывают на хрупкое тельце. Тэхен отворачивается от решетки и глотает слезы, слыша удаляющиеся шаги.— Бойся людей, Тэхен-а, они страшнее нечисти, — шепчет молодая женщина с белоснежными волосами, склонившись над колыбелью. — Они могут сделать тебе слишком больно.
***
Чонгука, сидящего в тронном зале, мучают мысли, не покидающие голову. Что этот мальчишка делает с его сердцем? Из-за чего оно совершает кульбиты и заставляет блаженно закрывать глаза...? Но трезвость ума возвращает его в реальность. Он понимает, отчетливо понимает, что натворил. За такое не прощают, он помог человеку сбежать от короля. Чонгук, как истинный король, не может терпеть подобного. Каждое неповиновение карается строгим наказанием и никто не может его избежать. Подчиняйся или понеси наказание Или не таким строгим... Чонгук за подобное содействие и помощь побегу должен был казнить на главной площади. Но он не может. Просто не может. Он повесится следом за ним, если убьет этого паренька. Последний приказ лишить омегу пропитания, и то кажется альфе за гранью допустимого. Тэхен пробуждает в нем самые светлые чувства, которые пробиваются сквозь все доспехи из железа, злобы и жажды власти. Когда он видит его улыбку, внутри все взрывается всеми цветами палитры, а когда видит неприязнь в глазах, выть хочется из-за самого себя. Если он заплачет, Чонгук из кожи вон вылезет, лишь бы стереть слезы с его прекрасного белоснежного лица. Не допустит, что бы ресницы его дрожали. Тэхен такой светлый, чистый, он всем своим видом источал надежду, лучи веры и изящества. Он будто не из этого мира, не может быть таких необыкновенных. «Одним своим видом с ума сводили, их белоснежные волосы, ресницы, светлые глаза... Были источниками энергии и поддерживали баланс...» Чонгук долго смотрит в одну точку, мысли путаются, а перед глазами разнообразные картины всплывают. А что если...? Чонгук пытается отогнать навязчивые мысли. «Они давно погибли, такого быть не может...» Чон старается не внушать себе надежды, но выходит из ряда вон плохо. Появилась тонкая нить, что хоть как-то может вытащить его из всего страха и отчаяния. Из холодных и костлявых лап смерти, что уже сзади Арефея пристроилась. Ее смрадное дыхание весь воздух выбивает из легких короля. «Нельзя надеяться раньше времени... Это окажется неправдой и... Вновь падать будет слишком больно.» Альфа прикрывает глаза, когда перед глазами вновь образ его небесный предстаёт. — Ты слабый, чувствительный и жалкий, как и всё прекрасное в этом мире, — слова в пустоту вылетают.***
Намджун нехотя плетётся к навевающим ужас темницам, откуда холодом веет за километр. Джин последние четыре дня сам не свой. Четыре дня прошло с момента, как Тэхёна нет в коридорах дворца. Замок приуныл будто без его яркой улыбки. Стены, что светлели от присутствия омежки, вновь потемнели, а дендрарий стал вянуть с удвоенной силой. Каждый листок словно металлической коркой покрывался. Многие слуги чувствовали себя ужасно, из-за чего деятельность во дворце приостановилась. Мэй слёг с температурой, а Джин разрывался на весь дворец, к ночи сваливаясь без сил. Поэтому Форсиль и ступает по каменному полу подземелья, чтобы передать пареньку хоть кусок испечённого хлеба по настоянию Кима. На второй день его и близко не подпустили к темнице, что вызвало бурю негодования альфы. Что происходит с Чонгуком? С минуту потоптавшись, стража отступила, давая Намджуну вид каменную на камеру. Он так и застывает, хватаясь за прутья решетки. Парень побледнел и осунулся, из-за чего и так худое лицо приобрело более острые очертания. Его руки посинели от холода, а кучерявые волосы, что закрывали вид на закрытые глаза, слегка спутались. — Твою мать, — шепчет он, срываясь к тронному залу, так ничего и не сказав не двигавшемуся Тэхёну. Если окажется поздно, то Намджун покинет это место с рассветом. Умрет по-любому, но не здесь. Не в компании человека, который последнюю надежду погубил. Он залетает в тронный зал, снося прикорнувших гвардейцев, что дергаются от страха перед генералом. — Если ты сейчас же не остановишься, я тебе не прощу этого, Чонгук, — останавливается он напротив альфы, что восседает на троне. Тот лучше не выглядел: худоба стала явнее, а круги под глазами больше. — Ты о чем? — прекрасно знает, но продолжает из под прикрытых ресниц наблюдать за генералом. — Ты знаешь, должен чувствовать, твой зверь умирает вместе с ним. И если он жив, то и омега тоже. Он же умрет, Чонгук, — отшатывается, ловя холодный антрацитовый взор. На самом дне этих радужек ужасное безразличие плещется, но Намджун знает, насколько тяжело ему эта маска даётся. — Он сделал свой выбор, — будто сталью кожу режет. — Чонгук! Дай ему шанс, дай шанс всем нам, — зарывается пятерней в волосы Намджун, оттягивая их с силой, когда Арефей поднимается с трона. — Ну пошли, — высоко задирает голову он и делает шаг к Намджуна, а тому словно пощечину дают. От этого высокомерного взгляда хотелось вскрыть себе вены.***
Чонгук входит в сырую камеру и задерживает взгляд на забившемся в угол пареньке. От его вида у Чонгука земля под ногами затряслась по шкале Рихтера. Тот лучик, то светлое пятнышко сейчас потемнело, осунулось, с серыми каменными стенами слилось. Внутри Чона уже давно все умерло. Зверь хвостом завилял, родной запах унюхав, но подняться не в силе. Сливой не пахло нигде, будто Тэхена и не было в Оверании. Только умирающее сердце, что живым оказалось, опровергает этот факт. Ладони сжимает, в руках себя держит, чтоб не сорваться. Кому шоу показывает — неизвестно. Намджун давно эту боль вселенскую увидел, почувствовал. Она сизым дымом на стенах камеры оседает. — Я слушаю, — подходит к омеге, сверху вниз смотрит на тёмную макушку, что даже от вздохов не вздымается. Но он жив, Арефей знает. Ведь Ким прав: умер бы Тэхен — умер бы и Чонгук. Зверь внутри воет, терзает себя, раздирает на части. Форсиль за спиной короля жмурится, на омегу в надежде и немой просьбой глядит. Просит стать сильным хоть на минуту и спасти их всех от страшной гибели. Сейчас нужно быть слабым, чтобы потом сильным быть. Чон ещё минуту стоит, а потом резко разворачивается, шурша подолами темной накидки. Намджун с болью на спину удаляющуюся смотрит. — Простите, — такое слабое и тихое, но Чонгук слышит. Услышал, даже если бы это звучало на другой стороне света. Оно в его спину золотой стрелой вонзается. Он поворачивается, вновь подходит, на корточки перед лицом родным присаживается. — Что? Я не расслышал, — услышал, хочет ещё раз его голосом ангельским насладиться, дать глоток зверю встрепенувшемуся. — Прости, — еле побледневшими губами шевелит. Рука безвольно падает, как и голова, но Чон во время руки подставляет, подхватывает, ближе прижимает. В кучерявую макушку носом забирается, задыхается, запах такой любимый впитывает. Одинокая слеза из ореховых глаз спадает, о ботинок короля разбиваясь. От вида его кристальных слез начинает мутить. Зверь оглушающе воет, что даже стража за спиной Арефея его слышит, пятится к стене.Младенец резко начинает плакать, лёжа в белоснежной кроватке. Его белые волосы разметались по колыбели. Чонгук в один миг подлетает к тревожному малышу, заглядывая в большие светлые глаза полные слез. — Эй, Тэхён-и, не плачь, пожалуйста. Я никогда не дам больше тебе плакать, никто и никогда больше не увидит твоих слез. Ибо я всегда буду рядом. Король Сельвадории приобнял маленького альфу за плечи. — Я никогда не видела настолько сильной связи. Между вами что-то особенное, не поддающееся всяким законам, — он внимательно следил за сыном, что перестал плакать, ловя ладонь Чонгука.
Чонгук ногой пихает дверь, что с силой бьется о стену, входя в комнату омеги, что успела опустеть без присутствия парня. Лекари влетают следом, толпясь за королем, что бережно омегу на кровать укладывает. Длинными пальцами по впалой скуле проводит, по бледным губам, что холодны, будто айсберг. Сердце ноет, болью во всем теле отзывается. Даже зверь притих, даёт время хозяину. Перестарался. Не выдерживает больше, покидает комнату, отдавая приказ лекарям лечить паренька и охранять его покой.
