И небеса помогут нам(мне)

Тэхён приоткрывает глаза, сладко потягиваясь. Омеге нужна минута, чтобы вспомнить, где он и что было вчера. Вздрагивает от ярких картинок, что калейдоскопом проносятся в голове. Рядом постель давно остыла, а шторы плотно задвинуты, что и не поймёшь: день сейчас или ночь. Парень поднимается с кровати, оглядывая новый костюм винного цвета, что ровно лежал на краю постели. Ткань была ушита множеством чёрного бисера, что выглядело очень стильно. Брюнет натягивает костюм, охая от боли в ягодицах. Пункт «узнать, что в западном коридоре» — удачно выполнен. Но удачно ли? Не сказать, что все вопросы, что тревожили парня исчезли. Их стало в разы больше. Даже самый банальный «И что теперь?» ужасно волновал нордхеймца. Ким аккуратно выходит из комнаты, спускаясь по лестницы. Он тормозит у выхода, завидев спины гвардейцев, что охраняли проход. Другие. А всегда были одни и те же. Омега и представить боится, что король сделал с теми. Аккуратно обходит даже не дёрнувшихся альф, они лишь бросили на омегу короткий взгляд, тут же вернув его в прежнее положение. Ким выдыхает, направляясь в комнату, как сзади на него вешается увесистая тушка.       — Мэй, — улыбается, подтягивая к себе мальчугана. Тот смеётся, сильнее сжимая принца в объятиях. — Как ты? Твой папа сказал ты переусердствуешь работой. Мальчик замирает, слезая с омеги. Смотрит внимательно, нахмурив бровки.       — Ну да... — тянет медленно. Врать совсем не умеет, как и его папа. Ким мотает головой.       — Что случилось? — садится на корточки перед альфой, видя его потерянный взгляд.       — Мне уже лучше... Как ты снова появился во дворце, всем лучше стало, — шепчет тихо-тихо.       — Вот вы где! — Сокджин выныривает из-за угла так резко, что оба вздрагивают. Мэй тут же исчезает в длине коридора, а Тэхён мило улыбается сощурившемуся мужчине.       — Он что, жаловался тебе? — с притворной строгостью поглядывает на место, где исчез его сын.       — Наоборот. Ничего не вытянешь из вас, — поднимается, ровняясь с розововолосым.       — Я тебя везде искал! Тебя портные заждались. Они все мозги уже мне проели, такие нетерпеливые! Мол, дела у них! У всех у нас дела! — омега смешно размахивает руками, а Тэхён заливисто смеётся с его возмущений.       — Вот тебе смешно, а я страдаю! Ненавижу балы. Понаедут тут всякие, — бубнит себе под нос Джин. — Где ты был, кстати? Гулял? Я видел краем глаза подарок короля, он прекрасен. Тэхён сжимается, слегка улыбаясь, так, по глупому. Хорошо, что Сокджин не видит его лица, сразу бы все понял.       — Ага, гулял.

***

Подготовка к балу шла максимальная: повсюду развешивали гобелены, начищали полы и столы, люстры горели и сияли, переливаясь гранями и отбрасывая радугу на солнце, слуги раскатывали и вытряхивали ковры, работа шла полным ходом, везде были слышны выкрики, лязг посуды, многочисленные диалоги, шум и гам царили в замке, разговоры смешивались с клубками пыли, застывая в ароматах цветов и блюд. В замке творился некий хаос. Прямо как в душе Тэхена. С него уже второй день снимают мерки, что-то шьют, штопают, сменяют одежду раз за разом, меряют новые костюмы, подбирают аксессуары, начищая ботинки. Вокруг него летают все, кто только может. Тэхен должен выглядеть роскошно, быть одетым в великолепные одежды, а на шее должны блестеть самые дорогие камни. Омега окружен огромным вниманием. Вот только нордхеймцу становится тошно уже на второй день. Он не может собраться с мыслями, посидеть наедине с собой, прогуляться по замку с Джином хотя бы потому, что везде намыты полы и неровен час проехаться по ним и вылететь на лестницу или получить нагоняй от слуг, что чистят ковры и верещат: «Не топтать тут!». Тэхену уже тяжело от стольких взглядов, даже когда он ложится спать, то будто ощущает, что на него отовсюду смотрят. Да, он принц, привык к вниманию. Но сейчас соврешенно не до этого. Не здесь и не сейчас. Тэхен не видел нормально Чонгука все эти дни, пока идет приготовление к балу. Не сказать, что Тэхен скучает или на стенку лезет. Но и нельзя утверждать, что он ничего не чувствовал. А что чувствовал, он сам не понимал. Он настолько привык к этому тяжелому взгляду, на дне которых нежность и отчаяние, привык к тому, что порой его руки опускаются на тонкие плечи, привык к его твердому голосу. Он застрял в его голове, подчинил все мысли, как бы Тэхен от них не отмахивался. Ибо зачем лишний раз накручивать себя, тешить какими-то думами в темной ночи, от которых мурашки по телу и сердце заходится в бешеном ритме. Как бы Ким не пытался себя обмануть, он все равно видит его образ перед сном, хочется мечтать о чем-то, но мозг трезвеет быстро и бьет его о реальность. «Тэхен, успокойся уже», — шепчет себе под нос парень и засыпает. А иногда просыпается с солеными дорожками на щеках. «Сны плохие», — врет сам себе омега и вновь идет в новый день, где все опять пойдёт по кругу.

***

Чонгук, наверное, чувствует Тэхена на расстоянии, ибо как еще объяснить мысли невпопад и отсутствие контроля над мозгом. Слишком много эмоций последнее время переживает король с холодной душой и замороженным сердцем. Это сердце забрал в свои руки Тэхен и отогрел его, оно оттаяло после стольких лет заточения в ледяной клетке. Те тиски, что сжимали легкие потихоньку слабнут, заместо них приходит что-то окрыляющее, что над землей возносит, а не приковывает цепями внизу, не давая поднять головы и глотнуть воздуха. Альфа слишком долго ждал, слишком долго терпел всю боль и хоронил в себе все чувства, оставляя от них пепел, а от сердца камень. Рядом с этим омегой хочется дышать полной грудью. Чувствовать себя живым. Настоящим.

***

Бал ждали все. Это праздник красок, шума, веселья, его ждали даже слуги и придворные. Это блеск, парад, повсюду люди. Каблуки отстукивают танцы, тонкие руки омег пархают в воздухе, альфы приглашают на танцы. Качаются люстры, переливаясь золотым и бронзовым светом, музыка окружает всех, невозможно устоять на месте, в окнах отражается огромный зал, силуэты снуют везде, в воздухе перемешались самые различные запахи, звенели бокалы и отовсюду слышались разговоры и смех. Царила атмосфера легкости и радости. Здесь, в этих стенах, хотелось уйти от всего и хотя бы на одну ночь забыться и утонуть в этих огнях, что в глазах отражаются. Вот только Чонгук родные глаза найти не может. Глаза, что ослепляют, сливаются с бронзой и смеряют гордым взглядом. — Ты выглядишь еще более напряженным, чем обычно, — подмечает Намджун, косясь на Чона. — Он придет, не беспокойся, — не дожидаясь ответа говорит Форсиль, оглядывая зал. Чонгук смотрит на танцующих людей, силуэты, что сливаются между собой. Но он не отводит взгляд от дверей, что должны распахнуться. Чон сверлит взглядом дверной проем, оборачивается на каждый её скрип, отказывает слугам, что приносят выпить. Он не хочет ничего. Только его. Спустя несколько минут терзаний двери открываются. Чонгука ударной волной сносит, он ничего не видит и не слышит вокруг. Все испраряется, остаются только Арефей и его восхищение. Тэхен одет в бело-золотую цветовую гамму, что стала его неотъемлемой частью, на шее ожерелье из жемчуга сверкает, в ушах длинные серьги с камнями кварца до ключиц свисают. На тонких кистях перчатки белые слепят, на них перстень аметистовый. Чонгуку сложно говорить, сложно дышать, слова застревают в горле, а внутри зверь мечется, до своего дотронуться мечтает. Зал затихает. Все смотрят только на него. Чонгуку хочется им всем глаза выколоть. Ибо не смеют те глядеть на то, что Арефею принадлежит. Он, преодолев внутренний крик, двигается в сторону Кима. У Чонгука волосы цвета вороного крыла, черный костюм с золотыми вставками и запонками, а на пальцах кольца светом играют, с глазами перекликаясь. Чуть смуглая кожа оттеняет тон костюма и невероятно рознится с тэхеновой. Поровнявшись с ним, Арефей долго смотрит на него, взор отвести не может, выше сил. Омега делает легкий реверанс, словно пушинка, а Чон кланяется и подает руку, дожидаясь, когда омега вложит свою. — Ты восхитителен, — с нескрываемым очарованием шепчет альфа и целует тыльную сторону ладони. У Тэхена внутри бабочки разлетаются, а у Чонгука мосты все сгорают. Сгорает то, что было до него, все не имело значения и не будет иметь, пока этот омега рядом и держится за его плечо. Чон выводит его в центр зала, полилась музыка, но никто не танцевал. Все смотрели на великолепную пару, что кружила под ненавязчивую, но такую приятную музыку, она будто сама несла их, тела подхватывали мелодию, будто парили над залом. Забылись все обиды, горечь, страх, осталось неприкрытое восхищение, чувства наружу и неподдельная сказка. В глаза смотрели, искали друг друга, изучали, говорили одним взмахом ресниц и не нужно было никаких слов. Чонгук нашел свое счастье, держа юношу за талию, он забывал про все войны, все страдания и смерть, обрел свой рай на земле, свою панацею, что излечит от смертельных ран. Тэхен чувствовал всю ласку через касания, глаза, голос. Ничем не заменимую улыбку видел только во снах, а сейчас она перед ним, а Тэхен поверить не может. Плавные движения, страсть, словно пламя и нежность, словно лепестки белой розы окутывали их, и этот контраст кровь будоражит, веру дает и надежду вселяет. Чон кружит его, поднимает над залом и над всем миром, смотрит в ореховые радужки и тонет, даже не пытаясь спастись. Омега держится за шею и смотрит в антрацит напротив. Хочется сказать много. Но при этом хочется замолчать навсегда, ибо итак все понятно, так не хочется тишину прекрасную в руины обратить. Музыка заканчивается, все в восхищении восклицают и радуются, расходясь по залу. И только двое завороженных друг другом человека стоят посредь зала, сердца которых бьются в унисон, а души сплетаются в одну. Чон прижимает к себе, а Тэхен слушает ровный стук сердца, что наконец-то обрело покой в руках хрупкого омеги, который одним касанием разрушил все стены внутри альфы, все страшное прошлое и проложил дорогу в светлое будущее. Омега снова обрел крылья, чтобы взмыть в небо уже с Чонгуком. Их счастье наконец-то рядом. Светлая и, казалось, недосягаемая мечта коснулась реальности.

***

Тэхён стоит у огромного стола, держа в руке бокал с пуншем. Гости веселятся, танцуют и разглядывают друг друга. Омега не один раз уже ловил на себе пронзительно-оценивающие взгляды омег, что ровняли его с ним. Только никак не могли сравнить. Чонгук беседовал с особо важными гостями других королевств полуострова в другой части замка, часто переглядываясь с омегой. Тэхён знает, что ему хочется быть в его объятиях, а не среди той знати. Нордхеймец чувствует чужой аромат рядом и поворачивает голову. Рядом стоит симпатичный альфа в шоколадного цвета костюме. Он безразличным взгядом оглядывает торжество, тут же переводя на парня.       — Ваше величество, — слегка кланяется, улыбаясь, — Увидел как вы заскучали и решил составить компанию.       — Ваше лицо мне смутно кажется знакомым, — омега хмурится, пытаясь вспомнить лицо, что картинками мелькает в голове, но мозг будто сопротивляется. Во рту стало сильно сухо, а руки слегка ослабли. Киму нельзя совсем пить. Принц откладывает бокал, возвращая взгляд к незнакомцу.       — Кван Лиен, Ваше Величество, я нордхеймец и правая рука Чон Хосока, — у альфы темные и глубокие глаза, и Ким уверен, что они намного глубже. Но они никогда с антрацитовыми не сравнятся, которые омега найти не может. Чонгука нет в зале.       — Да? Что-то мне не очень хорошо, — прислоняет руку к голове, глубоко вдыхая воздух. — Разве нордхеймцев пускают сюда?       — Ваш отец передал весточку и кое-что ещё. Пойдёмте за мной, во двор, — альфа тянет не сопротивляющегося омегу за собой. У брюнета перед глазами плывет, ладони онемели будто, а мозг совсем никак не реагирует на прикосновение чужой руки и другого запаха. Инстинкт самосохранения парню ручкой помахал, прокричавши гордое «Сам разбирайся!» Лишь когда холодные потоки окружили брюнета, рука альфы отпустила его и тот глубоко вздохнул.       — Где... — не договаривает. Ноги вовсе перестают держать и он валится в руки мужчины, на лице которого теперь не было доброй улыбки. Он будто снял притворную маску, объявил настоящее лицо, что поплыло от лживости.       — Скоро, Ваше Величество, скоро, — хмыкает, кивая двум подоспевшим альфам в форме гвардейцев, — Тащите его к повозке у выхода. И поскорее! — прикрикивает. У Кима все плывет, сознание на последней нити держится. Что происходит что-то опасное, мозг начинает понимать только сейчас, но уже поздно.       — Ты — Пак Лиен — генерал Либертайцев, — шепчет тихо, язык к небу прилипает, а из глаз слёзы от боли, что сковала живот стоит.       — Браво, Ваше Величество, думал и не вспомните, а вы вспомнили. Приятных снов, — наклоняется, обдавая горячим дыханием бледную щеку омеги, что прикрыл тяжелые веки.       — Быстрее! — приказывает вздрогнувшим гвардейцам, что подхватили безвольное тело омеги. Сил сопротивляться нет, как и кричать.       — Чонгук, — лишь с последним выдохом в здравом уме вылетает с губ, прежде чем пучина глубокая в свои владения его затянет.