Малолетка

      Удушающая тишина, что воцарилась в этой пустой комнате, давит на плечи с такой мощью, что у меня появляется желание опуститься под ее натиском на холодный паркет, подобрав под себя ноги. А лучше забиться в сырой и темный угол где-то в подвале этого бывшего некогда замка. Навсегда. И даже это не даст мне гарантий, что я скроюсь от этой насмешки, что застыла на губах, которые пару секунд назад я пробовала на вкус в своих мыслях. Пока я осознаю, насколько пусто и никчемно мое существование, глядя вдаль, но ничего не видя, Алекс убирает руку с моей не прикрытой блузкой шеи и перемещает ее на мое левое запястье, а после берет ниже, обхватывает пальцы.       Правой ладонью рассекаю напряжение в воздухе, заполняя все пространство возле себя оглушительным треском пощечины. Завороженно наблюдаю, как на некогда бледной и ровной коже быстро расползаются красные крапинки сосудов, вырисовывая очертания пятерни. Вспоминаю, что мне нужно дышать, когда начинает кружиться голова. Отступаю к двери, не веря тому, что только что ударила человека. Не в шутку, когда со смехом стучишь кулаком в плечо другу. Со злостью, что разлилась по моим венам, закралась в самое сердце. Точно не знаю, почему так произошло. Меня обидело то, что насмехался надо мной, выводя на эмоции? А может, в подсознании я готовилась перейти с ним черту? Нет-нет, этого бы я точно не сделала. И он тоже. О чем и дал мне понять весьма метафорическим образом. И меня задело то, что отшили меня, когда, по собственному сценарию, закричать «стоп» должна была я.       — Глупая девчонка, — хриплый смех режет уши. — Ты правда думала, что я не замечаю всех твоих взглядов? — потирает место ушиба, которое, надеюсь, печет адским пламенем. — Мне стоило только обмолвиться с тобой парой фраз, чтобы ты прискакала прямо ко мне под ноги, с удовольствием растаптывая каблуками свои моральные принципы, — и когда я уже собираюсь ответить ему колкостью, при этом добавив парочку оскорблений, он продолжает свою тираду, что отзывается тупой болью где-то между ребер: — сначала ты показалась мне какой-то особенной. По-милому наивной и неуклюжей. С остринкой и пламенем в глазах, которые появлялись во время твоей злости, — и вот с кончика его языка слетает капля убийственного для меня яда, — но у меня всегда было плохо с чтением людей — ты оказалась типичной малолеткой, сорвавшейся с члена своего пай-мальчика, как только на горизонте мелькнул папик побогаче, посолидней. Ты смешишь меня, Агата.       Проглатываю все, стараясь не поперхнуться. С головой накрывает полное непонимание, даруя мне холод прямо изнутри сознания.       Переступая через себя, через свою слабость, вытаскиваю невидимый, но ясно ощутимый, нож прямо со своей глотки, расправляя спину. Я думала, что потеряю дар речи от этих слов, летящих на меня прямым потоком, будто горящие стрелы. Но, вздернув в привычном жесте подбородок, взглянув прямо в эти дьявольские зеницы напротив, даю сокрушающий ответный удар. Короткий, сохраняющий мое достоинство, но от того не менее эффектный, чем все слова, вонзившиеся мне под кожу.       — Кто смешон более: семнадцатилетняя школьница, нашедшая в очередном бизнес-партнере своей тетушки какого-никакого собеседника, с которым она смогла разделить собственную тайну, или двадцатисемилетний женатый мужчина, приходящий к этой самой школьнице в три ночи, касающийся ее молодой кожи, а после уверяющий ее, что она — шлюха? — больно, больно, больно. — Еще раз заговоришь со мной, и я расскажу всем в этом гадюшнике, как, во сколько и как ты долго меня лапал. Как думаешь, кому поверят больше, мне, невинной душе, или тебе, незнакомцу с улицы?       Уголки его рта опускаются, и я, удовлетворенная хотя бы такой реакцией, драматично разворачиваюсь на пятках и трясу волосами так, как присуще всем дрянным девчонкам из комедий двухтысячных годов. И только тогда, когда Алекс имеет удовольствие лицезреть только мою спину, беззвучно выдыхаю, чувствуя, как ком в горле, который встал на место клинка, превращается в горячие слезы, текущие по моим разгоряченным, и, вероятно, покрасневшим щекам. Молодец, девочка, теперь можно продолжить страдать в одиночестве, размышляя, как человек успел так быстро переобуться. Двуличный, отвратительный, натуральный придурок, играющий на публику положительную роль. И поэтому, сквозь всю горечь и обиду, радуюсь, что смогла сдержать перед ним свое лицо. Он не достоин видеть, что действительно ранил меня. Я показалась ему сукой при первой встрече, так пусть такой он меня навсегда и запомнит.       Быстро преодолевая бесконечные лестничные пролеты, оказываюсь в пустующей гостиной, в которой, обычно, никто не появляется до наступления вечера, и сажусь на диван с такой силой, что моим ногам становится больно, а подушки подпрыгивают. Хочешь скрыться от любопытных глаз — окажись на самом видном месте. Как показывает практика, при таких побегах никто не ищет пропавшего в открытых комнатах. По логике, он будет тихо сидеть за семью замками. И вот тут будет самая глупая ошибка всех ищеек. Поэтому я, не беспокоясь о том, что придется искать оправдания своему опухшему от слез лицу, ложусь на диван, задрав ноги. Юбка, скорее всего, открывает шикарный вид на мое тело, но, думаю, каменным статуям и фотографиям наплевать, что выбор моего белья на сегодня — желтые трусики-шортики с нарисованным Пикачу.       Итак, раз теперь я могу вернуться из «сучки-Агаты» в «обычную-Агату», начинаю складывать два и два. Не нужно быть Шерлоком Холмсом нашего времени, чтобы понять всю суть произошедшей ситуации. Александр — манипулятор, которому доставляет нездоровое удовольствие играть в «качели». Сначала строит из себя принца на сером джипе, поощряет мою кошмарную привычку, а затем критикует мои отношения. Теперь еще и попытался унизить. А все это значит, что следующие два эпизода с его участием будут направлены на добродетель. Только теперь не будет этих гипотетических, ну или же, практических, эпизодов. Если с утра я колебалась, а днем и вовсе нарушила собственно данное обещание, то сейчас говорю себе на полном серьезе: держись, черт подери, от Нильсена как можно дальше.       В мире есть нечто большее, чем черное и белое, которыми жонглирует этот напыщенный индюк. И раз он не знает этого, то и ко мне пусть не приближается ближе, чем на полтора метра.       Новое правило об отсутствии контакта только пойдет нам на пользу. Ему не придется выворачивать себя наизнанку для придумывания очередного плана, как вывести меня из себя, а я смогу сосредоточиться на стабильных и здоровых отношениях с человеком, перед которым теперь испытываю жуткое чувство стыда. Я перестала думать о Лиаме совсем немного, но чувствую просто огромную пропасть между нами. И все почему? Потому что я влезла в болото под названием «токсичный Нильсен». Сначала идея казалась соблазнительной, пока чуть не утонула в этой яме, которая, по правде, была набита исключительно экскрементами. Жаль, поняла я это только в экспериментальных условиях, хотя заранее предполагала такой исход событий. Но я же сама говорила «надо обжечься, чтобы больше не возвращаться к той же ошибке». Что ж, раз мозгами меня не наградили при рождении, приходится лезть в любое дерьмо, чтоб утолить собственное любопытство.       А ведь Алекс обязательно продолжит вести себя, как гребаный мудак, строя из себя святошу. Интересно, узнай обо всем этом твоя дорогая Патриция, как бы она отреагировала? Уверена, устроила бы тебе настоящую пытку. И может, отобрала бы все твое имущество… От таких мыслей мне действительно легчает. Может, мне и правда стоит примкнуть к «элите» школы, что славится своей змеиной натурой? Тори с Лиамом не поймут, но и не ополчатся против меня.       Окончательно придя в себя после этой проучившей меня за жажду приключений сцены, решаю заняться чем-то более полезным, чем самобичеванием. И для этого мне точно нужен телефон. Попрошу все-таки Лиама заехать за мной. Может, приглашу его за общий стол. Правда, буду в это время отводить взгляд в сторону, чтобы не столкнуться с рассерженной Аннет. О, она точно будет в бешенстве. И пусть.       Кивнув самой себе, оглядываю комнату в последний раз и выхожу из нее, ни за что не зацепившись. Все, что могло выдать мое нахождение здесь — разбросанные подушки, которые мне совершенно не хочется поправлять. В особняке и так все до неприличия правильно, чисто и пахнет моющими средствами. Из идеальной картины выбивается только моя спальня и, думаю, я сама. И по моему скромному мнению, пусть лучше будет уютный хаос, а не зализанная утонченность. Даже на картинах, являющихся обычной репродукцией, что висят от пола выше, чем я вижу, ни одной пылинки. А смысл во всем этом, если такой труд никто не оценит?       «Мы должны держать статус, Агата», — постоянно повторяет тетушка, чем вызывает во мне смешанные чувства. Никому мы ничего не должны. Мы не на приеме у нашей королевы, так зачем нам за столом столько вилок? А эти гравировки на них? Порядок, в котором мы сидим? Я хочу иметь возможность поиграть с едой, побегать по нашему дорогому паркету и не убирать по полкам свою одежду — она намного лучше выглядит в смятом состоянии. Я в чертовом домике Барби, где нужно со всем обходиться предельно осторожно.       — Агата! — дотрагиваюсь подушечками пальцев до лакированных темных перил, когда собираюсь подняться в спальню (с молитвой, что не пересекусь с Алексом), и вижу сбегающую по ступенькам взволнованную Элизу, — там тетушка… она… — задыхается, как спешит что-то мне поведать. Холодок проходится по позвоночнику и липким слоем оседает где-то в желудке. — Нашла сигареты, — кажется, я успеваю распрощаться с жизнью. — Тебе лучше подняться…       — Как она?..       Элиза, добрая душа, дрожит сильнее меня. Подхватывает меня под локоть, увлекая за собой вверх. В голове полная пустота. Мне нужно что-то придумать, сочинить, а я совершенно теряюсь. Сказать, что Тори забыла? Нет, Аннет наберет ее матери, подставлю подругу. Лиама? Тогда я точно никогда не добьюсь от тетушки одобрения его кандидатуры в мои будущие мужья (а мы точно поженимся, даже догадываюсь, что предложение о замужестве поступит этим летом). Сказать правду? Обернется, думаю, плохо. И тут последняя ступенька.       — Я пойду, Агата, — Элиза невесомо обнимает меня за плечи, поднимает свой обеспокоенный взгляд, и, икнув от волнения, удаляется в противоположное от моего крыло.       В разведку я с тобой не пойду, сестрица.       — Агата Дженни Харрис! — тон, с которым тетушка кричит из моей комнаты способен отправить меня в царство мертвых. В последний раз она звала меня полным именем, когда я окунула в грязь ее любимую белую собаку. Мне было лет шесть и мы играли в догонялки. Под дождем. На грядках. Джипси, место ей в собачьем раю, была виновата не меньше моего!       На ватных ногах преодолевая последние несколько метров, пытаюсь утешить себя тем, что в жизни бывают ситуации и похуже. Например, в этот самый момент, когда меня ждут крики и нравоучения, кого-то казнят через инъекцию. Хотя, зная Аннет, я бы предпочла оказаться привязанной к тому стулу, получая лекарство от жизни.       Последний вздох. Остановка сердца. Только вперед.       Я ожидаю увидеть в проеме тетушку, покачивающую ногой, пока ожидает свое «главное в жизни разочарование». И никак не собираюсь видеть здесь эту самодовольную морду, веснушек на которой с каждым днем только больше. Зловещую улыбку. Склоненную каштановую голову, чтобы было легче осматривать меня. Сукин сын. Я тебя убью во сне, слышишь?       — Не потрудишься объяснить, что это? — сминая пачку так, что сигареты внутри ломаются, а табак с них падает на белый ковер, она говорит с натужным спокойствием. Не дожидаясь (как всегда) моих объяснений, продолжает: — и почему я узнаю о том, что ты, та, которую я воспитывала с младенчества, смеешь угрожать нашему гостю?!       Крыса. По непонятным причинам не утонувшая при крушении Титаника. Или очередного цунами в Америке. Или в собственной ванне.       Я никогда ранее не сталкивалась с предательством. И вот, что мне дало знание, каково это: смотря на этого человека, ты не испытываешь ничего, кроме полного отвращения. Это не ненависть. Но грудную клетку в этот момент уколет так, что запомнишь на всю жизнь. А он стоит и не подозревает о том, что мир внутри (да и снаружи) тебя просто рушится. Алексу ни капли не жалко, я вижу это. Знаю. Да хоть на ментальном уровне чувствую. Бесчувственный ублюдок.       Пока я смотрю на него, не моргая, желая прочувствовать последний укол, который он воткнул мне прямо в сердце, упускаю половину всей речи Аннет о вреде курения, моих будущих детях и образовании. А у нее даже глаза покраснели. Я все равно не послушаюсь, тетушка, ты знаешь. Не трать кислород понапрасну.       — Звони друзьям и говори, что никуда не идешь, — безразлично смотрю на ее пальцы, вцепившиеся в мой мобильник. — А затем жду тебя с повинной в кабинете.       Опустив руки, выходит из комнаты, тяжело дыша. И в этот же момент Алекс хватает меня пальцами за подбородок. Я даже не успела заметить, как он приблизился ко мне. И я даже не отталкиваю его, переваривая весь сегодняшний день.       — Не пытайся меня переиграть, крошка, — чеканит каждое слово, упиваясь своей властью надо мной.       Смачно плюю в него, попадая в глаз. Скажи спасибо, что не в душу, как это сделал ты.

***

      Осмелев, а может, лишившись здравого внутреннего голоса, звоню Лиаму, прося заехать за мной, как он и предлагал до этого. Он радуется той новости, что сможет провести со мной больше времени. Я счастлива, что примкну к человеку, который никогда меня не осудит и не сдаст со всеми кровавыми потрохами старшим. И чтобы подчеркнуть образ «плохой девчонки» сегодня вечером, вновь достаю свою помаду, нахожу колготки в крупную сетку и самые короткие шорты из всех, что у меня есть. Конечно, я хотела одеться более прилично, учитывая, что это The Fray, а не Kiss, но пересмотрев возникший конфликт несколько раз и с разных точек зрения, пришла к тому, что сегодня я отыграюсь по полной на всех запретах.       Головой понимаю, что подставляю и себя и Аннет, которая, на самом деле, сердится на меня только по делу, но мне хочется какой-то мести. Холодно или жарко от этого Александру — не знаю. Правда, чувствую, что расшевелить его это поможет. Потому что сейчас, убедившись в «качелях» (хотя, признаться, меня удивила смена его тактики), совершенно уверенно заявляю: он что-то ко мне испытывает, маскируя это за своим отвратительным поведением.       Спускаюсь вниз только тогда, когда вижу за окном приехавшую к самому крыльцу голубую классическую машину. С Аннет и Алексом встречаюсь в коридоре. Именно такие широко раскрытые глаза я и ждала увидеть. Но перед тем, как на меня успевает обрушиться новая лавина, состоящая из воспитательной беседы, распахиваю входную дверь, за которой меня ожидает самый лучший и любимый парень на свете. Пользуясь его замешательством от представленной его взору картины, припадаю к его губам, жадно впиваясь в них. Кажется, на Лиаме остается красный цвет. Но так даже лучше — видно, что мы вместе.       — Агата, — на выдохе произносит тетушка, хватаясь за кулончик на своей шее.       — Я буду в десять.       Оказываясь с другой стороны, кидаю взгляд на шокированного Алекса. Он даже не пытается скрыть свои эмоции. Мне нравится видеть его таким. С реальной горечью в ледяных глазах.       Сам знаешь, Ал, у нас либо все слишком белое, либо слишком черное. И раз ты начал вести линию последнего цвета, то я умножу этот показатель.