Малолетка

      Мимика на лице Александра сменяется довольно быстро: от нахмуренных бровей и сосредоточенного взгляда на моих губах, что успели за короткое время высохнуть, до нескольких морщинок на лбу и складок вокруг небесно-голубых глаз, которые при фонарном освещении заиграли новыми цветами. И пока я смотрю на его лицо, вмиг принявшее слишком серьезное выражение, он о чем-то говорит с Патрицией, успевшей стать для меня плоской картинкой. Никак не могу представить ее. Может, она еще и своей жизнью наслаждается? Пьет кофе по утрам с долькой лимона, пользуется дорогими духами и целует в темную макушку своего сына, когда забирает его на руки из колыбели. И какой бы прекрасной она ни была, готова поспорить, что голос у нее скрипит, как ржавые петли сарая на территории Бишоп-Мэнсон.       Но это совершенно неважно. Мне бы сейчас подумать над тем, что я делаю. А именно, стою ночью посреди улицы с какой-то кошкой, которая уже стала вырываться из моей некрепкой хватки, и человеком, которого желаю расстрелять из охотничьего ружья моего дядюшки. С этим, правда, сложнее. Потому что, раз я начала о насилии, то я только что его не ударила снова. Только в этот раз не ладонью по лицу или коленом в пах (а это было бы эффектно), а губами в его губы. И пусть я вновь переключилась на режим абсолютной неприязни к Алексу, я не могу врать себе о том, что желала нашего поцелуя.       Уверена, он не был бы осторожным. Скорее, сопровождался укусами, переплетением языков и безграничным, неведомым мне ранее желанием вдохнуть полными легкими воздух, что выдыхают в меня. Мы бы целовались долго, ненасытно. И проклинали друг друга за это, не прерываясь ни на секунду. На улице слишком холодно, чтобы отстраняться от такого тепла (читать: кипятка), волнами разливающегося по всему продрогшему телу.       Только от одной мысли об этом безумстве мне становится плохо. А когда оглядываюсь назад, где уже практически и не видно квадратной крыши дома Лиама, меня начинает выворачивать наизнанку от отвращения к себе, Александру и нашей незаконченной попытке выплеснуть мнение друг о друге крайне неудачным образом.       И когда кровь вновь приливает к мозгу, внутренний голос начинает кричать мне о том, что пора осуществить задуманное несколькими минутами ранее. Точнее, быть подальше от причины моих нервов, ссор с Аннет, Лиамом и просто от ужасного человека. Поэтому я, прижав животное к груди, начинаю стремительно удаляться от Александра, который что-то выясняет по телефону. Патриция, видимо, та еще стерва. А если бы Алекс спал в этот момент? А судя по ответам, что долетают до моего слуха, разговор у них не из приятных. Надеюсь, я думаю в верном направлении. Потому что ты, чертов ублюдок, не заслуживаешь пожеланий о приятных снах от той, которой ты чуть не изменил с какой-то сумасшедшей девчонкой в коротких шортах.       А эта самая девчонка чуть не изменила с тобой, всем таким веснушчатым, цитрусовым и кошмарным.       — И я тебя люблю, — слышу, когда оказываюсь у ближайшего поворота. Смешно, Алекс, очень смешно. Будь эти слова хоть на грамм правдой, спокойно бы лежал в предоставленной постели, а не ездил за мной на своей тонированной машине, как маньяк.       Не зря я в первую встречу почувствовала что-то неладное. И, может, если бы не попала в очередную неловкую ситуацию, в тот раз — с путаницей автомобиля, не играла бы сейчас в «прятки». Никого бы не одаривала испепеляющим взглядом, не была поймана на сигаретах и абсолютно точно не допускала мысли ни о чьих поцелуях, кроме тех, что забрала у Лиама.       Но безвыходных ситуаций не бывает, ведь так? Если я сейчас не споткнусь о какой-то камень, полетев вниз вместе с кошкой, которая точно останется невредимой, вырвавшись и убежав, то доберусь до Тори, останусь в ее постели до утра, а после проверну все так, что виноватым окажется сам Нильсен. Довольно неплохой план, если вычеркнуть из него догнавшего меня уже у второго поворота, Алекса.       — Твою же мать! — видимо, ближе к тридцати годам у всех появляется одышка, которую слышно на другом конце света. — Мне тебя ловить по всему городу?       — Нет, ведь ты можешь просто уехать домой, — наконец, мне не препятствуют в передвижении. Правда, хвост в виде ста восьмидесяти сантиметрового озабоченного мужчины мне ни к чему. А он все идет рядом, подбрасывая носком своих кроссовок всякий дорожный мусор.       Мой голос без срывов, а подбородок высоко вздернут. Потому что меня, если ты вдруг не знал, так просто не сломить! Увереннее в себе человека просто не существует. Не знаю, как выгляжу в его потемневших от отсутствия освещения очах, но меня это совершенно не беспокоит. Потому что я уже воздействовала на Алекса. И собираюсь сделать это вновь. Это явно не последняя наша стычка. Но теперь веду я.       Раздается в тишине ночи усмешка. Мне не требуется быть ясновидящей, чтобы знать о чуть приподнятых уголках губ. Или о том, как он радуется, когда я нахожусь в бешенстве из-за его персоны, не желающей оставить меня в покое.       На самом деле, ощущения и чувства у меня странные. И все оттого, что я запуталась так, что легче обрезать все невидимые ниточки, что сковали меня. И тогда, думаю, я точно перестану поступать неправильно, разочаровывать людей и общаться с придурками. Но пока, к нитям добавляется еще и рука Алекса, которую он додумался положить мне на плечи.       — Ну, нет, дурочка, я не сяду в машину, пока ты не усадишь свои бедра на пассажирское сиденье. Ты думаешь, я, истинный джентльмен, способен оставить такую юную и глупую особу гулять по ночным улицам Йорка в компании одного бездомного кота? Ты обязательно найдешь приключения на свою дурную голову.       Вот оно. То, что я чувствую. Поднимается ко мне в рот с самых низов моего тела, чтобы опалить своей горечью не только меня, но и всех в радиусе нескольких миль.       Обида.       — Ты думаешь, это круто? — выкручиваюсь из хватки так, что попадаю волосами по его шее. Он явно заинтригован началом. — Так издеваться надо мной, портить хорошее впечатление, что даже сложиться не успело, а после добивать меня своими «качелями»? — хватаю ртом воздух, пытаясь не расплакаться. Снова. — Ты думаешь, это круто, когда двадцатисемилетний мужик, за спиной которого огромный счет в банке, высшее образование и семья, унижает ту, что младше его на десять лет? — ощущаю, как по подбородку скользит слеза, а после падает мне на футболку. Уже плевать. Даже все равно, что я повторяюсь в своих словах.       Становится в миг легче. Я наконец высказала Алексу все, о чем думала с момента, как за ним хлопнула дверь моей комнаты. С момента, как я позволила себе слабость в виде пятиминутного ступора и желания покинуть город, сбежав с музыкальной группой.       И пусть я чувствовала победу все то время, пока Алекс не настиг меня, сейчас мои защитные барьеры просто рухнули. Я признала, что он сделал мне больно. Хотя раньше моим любимым выражением было «если хочешь задеть мое сердце, сначала отыщи его». Вычитала в каком-то посте на Tumblr. Звучит просто ужасно. Зато, как красиво.       Но лучше этого пафоса только то, что я смогла вывести на эмоции моего оппонента. Ведь не только у него есть способность произносить такие речи. Да-да, мистер Смутившийся, я именно о вас.       — Черт, — довольно исчерпывающий ответ.       Я уже собираюсь драматично кивнуть несколько раз, показывая тем самым, как сильно я разочарована, но Алекс просто не дает мне этого сделать, притянув к себе за макушку. Я касаюсь щекой его груди и начинаю содрогаться в невесть откуда взявшейся дрожи. Я хочу снова начать кричать, но вместо того безмолвно льну к нему, ища поддержки в его тепле и пальцах, что поглаживают мои волосы. Как иронично.       Стоять так неудобно. Особенно с грузом. Но если отстранюсь, боюсь, рассыплюсь на мелкие частички.       — Не круто, Агата, — он шепчет, но меня просто оглушает. — Но я не стою этого всего, понимаешь?       — Разумеется, ты же самый яркий представитель современного мудизма, — говорю в его рубашку. Выходит не так, как хочется (а хочется так, чтобы на всю жизнь запомнил), — нет, серьезно, мистер Дарси тебе поклоняется.       — Как грубо, мисс, — я, кажется, впервые слышу его смех без привычной злости. Такой… мелодичный и приятный.       Наши неловкие объятия расторгаются. А я чувствую, как Алекс двумя ладонями стирает с моих глаз мокрые дорожки. Довольно интимно. И теперь ко мне не возвращается чувство отвращения. Знаю, что это только до какой-то поры, но сейчас мне нормально и так. Просто рядом.       С ним может быть так хорошо (только иногда, правда), что я забываю, как на самом деле плоха наша близость.       — Ты можешь принять мои извинения, пока мы будем добираться до дома? — у него явно входит в привычку так или иначе дотрагиваться до меня, пока говорит. Вот сейчас, например, большим пальцем гладит правую скулу. Я уже готова поддаться порыву и согласиться, но Алекс только увеличивает ставки: — Свое желание я передаю тебе. Ну, помнишь же? Просто… так будет честно, — не верю своим ушам! Неужели Александр Нильсен способен на благородные поступки?       — Раз ты так настаиваешь… — тяну игриво. — Вот только одного понять не могу. Ты что, в няньки мне записался?       — Просто я тоже был взбалмошным подростком, — а вот ни черта я не такая!       Уже устала менять свое мнение на постоянной основе, будем честны. Каждый раз идя на поводу у чувств, несмотря на то, что клянусь своему разуму слушать только его. И я выгляжу ветреной со стороны. Да даже с собственного оценивания. Но мне семнадцать, ночь столь длинна, а передо мной человек, который умеет убеждать. Даже если ориентироваться на то, что он снова может усыплять своими словами мою бдительность.       Я не чувствую под ногами земли, когда соглашаюсь. А со словом «поехали» из моей памяти стираются Патриция, Лиам и Аннет.       Почему так? Просто могу. Ведь у меня еще вся жизнь впереди.       А значит, если в ней будет на одну ошибку больше, ничего не изменится.       — Я готова загадать.

***

      Пока мне не хочется знать, почему он так поступает. Для таких вопросов я выберу более удачное время, чем сейчас. А пока буду наслаждаться приподнятым настроением Александра в его автомобиле. Ну и позже придумаю более изощренный план мести, чем был вечером. Если я сказала ему, что более не обижаюсь и понимаю его реакцию на мои угрозы, это не значит, что я не держала в мыслях скрещенные пальцы. То, что об этом не догадывается Алекс, — исключительно его проблемы, но никак не мои.       Лиам успел написать несколько сообщений с оправданиями и просьбами позвонить ему, как доберусь до своей спальни. Я оставила его без ответа, намереваясь позже объяснить, что он должен быть на моей стороне, а не потакать другим людям только потому, что они старше. Лиам — идеальный сын и законопослушный человек, но для меня это чаще всего оборачивается не лучшим исходом. Пусть про курение рассказал не он.       Я устала выяснять отношения. День был достаточно насыщенный, да и продолжится в кабинете Аннет. Примерно через час меня ждет настоящая инквизиция с перечислением грехов…       — Тетя правда попросила забрать меня? — уменьшаю громкость на колонке, покрутив колесико.       — Разве что мысленно, — Алекс отвечает бесстрастно, не отвлекаясь от темной дороги.       Периодически сверкают оранжевые огни, болезненно ударяя по зрению. Стрелки часов еще не добрались до полуночи, но людей, кроме нас, практически нет. В пятницу в Йорке бывает больше народа, но, видно, четверг от этого состояния далек. Но это и ни к чему. В данный момент требуется исключительная работа окошка МакАвто вместе с сонным кассиром и таким же — поваром.       Я не стала исхитряться с фантазией. И раз уж мне не дали отведать домашней пищи, то пусть компенсируют вредным, но таким вкусным, фастфудом. Это будет странно, если я метафорично сравню Алекса с едой из ресторана быстрого питания? Думаю, да.       — А в твоей свадебной клятве не было упоминаний о гонке за «очередной малолеткой»? Иначе не дождешься, когда погаснет солнце, — не ему одному играть с переменой настроения. Только Алекса это так не трогает.       — Я уже отвечал на этот вопрос, Агата. Будешь язвить — изменю маршрут.       — А мне казалось, что вы держите данные обещания, мистер Нильсен, — дую губы и отворачиваюсь от Ала.       — Ты ведешь себя, как дитя.       Пусть так. Зато я не являюсь занозой в заднице.       Взгляд снова цепляется за прикрепленное сзади детское кресло, рядом с которым сидит кошка, внимательно смотрящая в окно. Внутри становится как-то тоскливо. И не знаю, от чего больше: ревность ли это или сочувствие Патриции. Но я долго над этим не размышляю. Горячая ладонь ложится мне на коленку, немного сжимая. Ничего кроме этого значения и не имеет.       — Все то, что ты сказал мне… — проглатываю грусть. — Ты ведь не считаешь, что я предаю его?       — Если и так, то не больше, чем я, — заезжаем на площадку, и поэтому тепло от моей ноги возвращается к рулю.       — Что во мне такого отличного от твоей жены?       Полная остановка. Молодой парень, бдящий на низкооплачиваемой работе, приветствует нас и спрашивает о меню. Алекс не смотрит на него. Только на мое лицо.       — Наверное, легкое дыхание.       А рядом с Алексом я разве умею дышать?

***

      Некоторые стесняются есть при других людях, я — нет. Поэтому я кусаю Бигмак по всей длине. Алекс усмехается, смотря на столь впечатляющее действие, и принимается за свою картошку, которую поставил на панель управления. Он макает ее в мороженое под мой стон отвращения и вновь смеется своим красивым смехом.       Алекс предлагает и мне попробовать столь нестандартное сочетание в еде, но я отказываюсь, говоря о неизменной классике.       — Что ментоловые сигареты, что это — просто ужасно! — забираю из его руки мой похищенный холодный чай.       — Да в тебе говорит истинная американка. Они ненавидят вкусные вещи! — для усиления значимости своих слов, он мажет по моему носу мороженым. Да что ты!       Я хочу ответить ему тем же, только раскрасив его щеку в цвет сырного соуса, но раньше этого чувствую прикосновение чужих губ к коже. Алекс, пока я замираю, аккуратно слизывает капельку сладости. Совсем невесомо, воздушно, проводит кончиком языка по перегородке.       Я не обижаюсь. Не злюсь. Только желаю никогда не прекращать наши встречи.       А после я, наконец, обретаю контроль над собой, повернув голову так, чтобы под его губами оказались мои. Да, это действительно переоценено. Но так невозможно и недосягаемо, что в мире остается только наш медленный и тягучий поцелуй.       Я снова ошиблась — он не похож на жадную попытку истязать друг друга. Скорее, пожелать искупления.       Прости, что назвала тебя папочкой. Дотрагиваюсь до его зубов языком.       Прости, что угрожала. Отрывисто мну его губы.       Прости, что я скажу тебе забыть об этом. Спускаюсь к шее, посасывая кожу.       С каждым поцелуем меня разрывает: возбуждающий жар по телу смешивается с ледяным ужасом от осознания измены. И я не в силах прекратить хоть одно из двух. И не хочу. Это уже ничего не значит.       — Извини, — на этот раз слетает не с моих уст.       Как долго продлится эта сказка перед тем, как мы окажемся лицом перед последствиями? Надеюсь, до рассвета. Ведь при солнце нам придется вновь оттолкнуться друг от друга.