Малолетка

      Лиам как-то сказал мне, еще в детстве, что не доверяет людям. Он верил лишь в одно — если подойти к ним слишком близко, они обязательно, клянусь всеми молочными зубами, причинят тебе боль. Когда я задала логичный вопрос, почему он так категоричен, ответил, что это единственное, в чем его никогда не подводили. Это было по-детски умно. Лиам тогда рассуждал о том, что ему вместо велосипеда с блестящим на руле звонке подарили игрушечный грузовик, но почему-то сейчас я нахожу в этих словах огромный смысл. Вероятнее всего, это оттого, что боль причинила (но он об этом пока не знает, и вряд ли я ему расскажу) я. Та самая я, которая клялась ему в своей верности, любви и благополучии.       Пока автомобиль Александра несется по опустевшему шоссе прямиком в Бишоп-Мэнсон, в который я не хочу возвращаться, успеваю написать Тори обо всем произошедшем (друзья на то и нужны — не расскажут ничего лишнего тому, кому знать об этом не стоит), а заодно успокаиваю себя, что нет ничего зазорного в поцелуе с женатым человеком. Во Франции вовсе целуются в губы при любой встрече! А между нами всего четыреста с половиной миль — да тут рукой подать. Только сначала придется перекинуть ее через Ла-Манш. Поэтому буду считать, что мы с Алексом, резко закончившим наши неправомерные действия, просто поприветствовали друг друга.       — Ты жалеешь? — сразу оборачиваюсь, переставая считать мелькающие оранжевые полосы на асфальте.       Неужели его действительно это волнует?       Но вопрос действительно важный. Сказала бы, даже слишком. И я бы ответила на него год назад твердым «да», ведь попросту не могла тогда допустить вероятность того, что смогу поцеловать незнакомого, по сути, человека, где-то на бесплатной парковке без нескольких минут полночь. Да еще и в тот момент, когда мой любящий парень находится в одиночестве в квартире, которую его семья снимает, и думает, как извиниться передо мной за недоверие. Не беспочвенное, как оказалось. Но в этот апрель что-то изменилось, где-то я повернула не в ту сторону… Нет, ни черта я не жалею. Это было приятно.       Раньше я только в бульварной литературе читала о таком. Не понимала я этих наивных девушек, которые по своей воле стремились в нездоровые отношения к плохим парням. У них еще, обычно, тату, пирсинг и сложные отношения с родителями и алкоголем. Теперь поняла. С такими парнями (в моем случае, без модернизации тела) опаснее. А запретный плод всегда слаще, и прочий религиозный бред.       — А ты? У тебя ведь… — не хочу договаривать, кто у него есть. Он не болеет потерей памяти — знает.       Над его ответом я уже успела подумать. Фантазировать об очередном унижении было даже веселее, чем считать увиденных вдалеке собак (правда, с моим испорченным зрением, это могли быть пакеты, оставленные ярыми противниками очищения океанов). От комичного «будь со мной» до «терпеть тебя не могу» пролетело не так много вариантов, но в каждом из них меня ждет не самый лучший исход. И Патриция волос лишит (перед дракой, конечно, сняв серьги. В сериалах все сучки так и начинают выяснение отношений. А она, уверена, к ним относится напрямую), и Аннет выставит без вещей за дверь, и вообще вселенная меня накажет, и не раз.       И за секунды, пока Алекс не делится со мной своей прекрасно поставленной речью, замечаю, что у него, оказывается, есть небольшой шрам у краешка губ. А они, в свою очередь, до сих пор припухшие.       — У тебя бывает приятная грусть? — рассеянно хлопаю ресницами, пытаясь понять, к чему вообще он заводит этот разговор. — Ну знаешь, — Алекс ненадолго отвлекается от дороги, чтобы обвести меня глазами, — вспоминаешь какие-то хорошие моменты, говоря себе, как раньше было весело? — согласно киваю, ожидания развязки. — Вот когда ты рядом — я будто возвращаюсь в свою юность.       Вмиг отпускаю все грехи Александра (отрабатывать он их еще будет, но явно не сейчас). Сажусь вполоборота, чтобы, опустив голову, наблюдать за ним. Таким сосредоточенным. Взрослым. Отвратительно-приятным.       Всего один день, а сколько противоречивых новостей. Чуть позднее полудня мы ссорились так, что я сгорала изнутри от ненависти. Прямо ощущала, как это пламя ласкает мои внутренние органы своими язычками. Позже — полностью разочаровалась в Алексе. И все это время клялась себе, что приближусь к нему только в момент мести. Сейчас, по прошествии всего нескольких часов, уже успела поцеловаться с ним. Да так, что чуть не умерла от разрыва сердца на месте.       Так это называют подростковой глупостью? Скорее всего.       — Так что ты имел в виду, когда говорил, что во мне есть легкое дыхание? — мне отчего-то стыдно это спрашивать. Чувствую, как по щекам паутинкой расползается алый и горячий румянец.       — Мне пора прекращать говорить метафорами, да? — качает головой, и на его лоб спадает непослушная прядь. Так ему лучше, чем с идеальной прической. — Чувствуется в тебе что-то такое… настоящее, что ли?.. Если ты злишься, то я ожидаю разрушение городов. Ну, или своего здоровья. — Загадочно улыбается, но сразу возвращается к серьезности. — А если тебе кто-то нравится, ты становишься такой… невинной? Да, наверное.       — Девственной, в смысле? — срывается с губ раньше, чем я успеваю подумать.       Воздух разряжается приятным смехом, от которого даже спящая кошка приоткрывает желтые глаза.       Ну зачем, зачем ты снова заставляешь меня чувствовать себя никчемной?       — В тебе ни капли романтики, Агата, — когда ты успел так подобреть? — нет-нет, я о святой невинности. Как это бывает в старших классах, с первой любовью и весной за окном. Ты… словно последняя школьная перемена. Да, именно.

***

      Обыкновенно, мы не выключаем свет на ночь. Несколько светильников продолжают освещать коридоры Бишоп-Мэнсон, который кажется довольно зловещим при полной темноте. Все эти картины, узорчатые арки и бесконечное количество статуй, что при лунном свечении приобретают новые очертания. Клянусь, тот мраморный ангел только что дрогнул крыльями! Так зачем при кишащих монстрах тушить лампы? Неужто в особняке появились новые правила, запрещающие разгонять непрошенных гостей?       — Пробки выбило. — Алекс проходит где-то слева от меня, задевая плечом. Я выхожу из оцепенения, в которое вошла из-за панического страха, и на носках крадусь следом, чтобы не оставаться в прихожей в одиночестве. — Электрик приедет завтра.       Не разрушь Александр молчание прежде, чем кошка на моих руках начала мяукать, я точно попрощалась бы с жизнью. До этого она вела себя тихо, терпеливо дожидаясь, когда эксклюзивное ночное такси доставит ее до нового дома, но, как только я переступила с ней порог, стала вырываться. Ладно, окутавшая вокруг чернота — не главная проблема.       Боязнь темноты не столь привычна для людей моего возраста. Я скоро надеваю выпускное платье, но боюсь свесить ночью ногу за пределы кровати. По крайней мере, меня до сих пор не забрал монстр, который весь покрыт черными иглами и смолой. Это довольно странно, если сравнивать с обычными страхами обычных старшеклассников. В большинстве своем, никто не боится бабочек, непрозрачной воды и быстрой старости. Я же собрала бинго.       А вспомнить моего недалекого братца, что специально ловил летающих существ и выпускал в моей комнате, сразу запирая меня вместе с ними, то я вряд ли и через пять лет поборю в себе эту панику. Данте — чертов идиот, которого Чарльз вселил в наш дом из-за собственного отсутствия. Чтоб ты, дядюшка, что-то подхватил в очередной командировке! Элизе, правда, не мешает ни характер, ни фактическое родство с Данте. Поэтому, как там?.. Каждой твари по паре.       Это выражение, кстати, с легкостью объясняет, откуда у Алекса жена. Его же нельзя терпеть просто так. Он же такой…       — Ты идешь? — глаза цепляются за луч холодного света, что исходит прямо из телефона Александра. Он направляет его прямо на меня и я жмурюсь.       … он же такой придурок!       — Чего ты постоянно останавливаешься? Ожидаешь, что Аннет караулит тебя из-за угла?       — Нет. — Сдерживаю внутренний порыв, чтобы не добежать до ждущего меня на лестнице Александра. Отчетливо чувствую прикосновение монстра, что живет в полу, к своим пяткам. Ну все… — Не хочу никого разбудить. Или ты хочешь отчитываться насчет того, чем мы здесь занимаемся?       — А чем мы занимаемся? — не вижу, но знаю — глупая усмешка.       Я спрашиваю себя об этом еще с момента, как мне хватило глупости перепутать две совершенно разные машины. Это было буквально несколько дней назад, но ведь прошла вечность, так? Иначе как объяснить весь этот круговорот событий, в котором я все еще не могу ухватить управление? Да никак, точно.       У нас с Алексом огромное количество недосказанностей. Начиная от его непостоянного поведения, заканчивая почти скрытым ото всех рубцом у уголка рта. Думаю, за этим всем скрывается какая-то невообразимо нереальная история, слушая которую я несколько затаю дыхание.       Но сейчас до слуха доносится лишь быстрый стук сердца. Причем — не моего. Так оно у него имеется… что ж, неожиданно.       — Всем, чем угодно, — еще ступенька, и я окажусь ровно на голову ниже Алекса. И это вновь подчеркнет пропасть между нами.       У меня мало, что в жизни вызывало такие сильные чувства. Ничто не сравнится с тем, как я чувствую Александра в своих легких. Ничего не понимаю в легком дыхании, но его ли он ощущает у себя на шее, когда я смотрю снизу, задрав собственную голову? Или же все дело в опасно близком расстоянии, на котором мы находимся? А может, все дело в капле безумства, что соскальзывает с кончика моего языка при каждом слове, адресованном Нильсену? Вероятнее всего.       В излюбленной привычке Алекс заправляет мои волосы. На этот раз дотрагивается пальцами до моей правой скулы и чуть нажимает на нее. Тупая и сильная боль быстро заполняет по кругу нервные окончания, но прекращать не хочу — можно и перетерпеть. Я и так скоро войду в комнату, спущу на пол питомца и избавлюсь разом от накопившегося груза. Только он вовсе не в тяжесть.       — Достаточно, Агата, — несколько прикосновений к моему лицу, а в частности, к губам, и все волшебство ночи начинает развеваться, словно клубы дыма, уходя в небытие. — Спокойной ночи.       Неужели ты снова за свое?

***

      Сама не знаю, почему так держусь за уходящие сутки, но, когда я бросаю на постель взгляд (а вместе с тем кладу на нее новую обитательницу дома), меньше всего мне захочется в нее лечь. Во мне до сих пор кипит адреналин, который нужно выплеснуть в наиболее удачное русло. И, кстати, про выплеснуть…       Небрежно снимаю с себя одежду и бросаю ее ворохом на пол, отодвигая пальцами ног подальше от себя. Наблюдаю в зеркале, как становится открыта большая поверхность моей кожи, на которой, местами, появилось несколько неровностей в виде акне. Но я не акцентирую внимание на недостатках. Ведь куда лучше проследить за мерным движением груди, что откликается на каждый вдох и выдох или за покачивающимися движениями округлых бедер… По телу будто проходит электрический разряд, и я вздрагиваю, помотав головой.       Когда понимаю, что пора прекращать дразнить себя, нехотя отворачиваюсь от столько завораживающего зрелища и достаю из шкафа аккуратно сложенное бамбуковое полотенце. А завернувшись в него, бесшумно выхожу за дверь, дабы проложить путь до ванны.       В этом крыле не так много жилых комнат. Поэтому соблюдать особую осторожность незачем. Шум воды навряд ли оторвет ото сна моих родственников. Да и мне потребуется всего пять минут среднего напора…       Вожделея привычного наслаждения от самого простого способа получить разрядку, не могу перестать кусать нижнюю губу. Забираюсь в ванну, одной рукой держась за высокий бортик, а второй цепляя душ с подставки. Холод чугуна выбивает из меня весь дух, когда я прикасаюсь к нему лопатками, но все приходит в норму, когда горячие бисеринки воды начинают течь из крана.       Мне не нужно представлять какие-то сюжеты для большего погружения в атмосферу удовольствия — достаточно лишь струи, направленной на горошину клитора, и… Начинаются конвульсии, при которых усиливаются все чувства. Я вся — оголенный нерв.       Глаза закатываются и я инстинктивно их прикрываю. Ноги трясутся, клитор приятно покалывает и я стараюсь остановиться в таком положении, чтобы оргазм быстрее разлился по телу. Дыхание учащается, а я прогибаюсь в спине, не в силах сдерживать наливающуюся волну внутри, что превращает низ моего живота в туго завязанный узел, а мои мысли — в непроглядный туман.       И вдруг мрак рассеивается, превращаясь в цельный образ. Нет-нет, не лезь в мои мысли сейчас.       — Алекс, — шепчу вместе со стоном облегчения.       Шум в ушах это или шум воды — не имеет значения. Просто прочь из моей головы…