Малолетка

      — Агата, — не решаюсь поднять взгляд на сидящую за столом Аннет. Она ожидает ответной реакции, в то время, как я способна лишь на разглядывание маленькой стрелки на колготках.       Я проснулась от того, что она тронула меня за плечо, чуть потряхивая. Если Аннет будила меня сама, то всегда старалась это делать максимально ласково — еще и солнышком меня называла. Сегодняшнее утро не являлось исключением. Кроме того факта, что тетя выглядела на первый взгляд уставшей. Сейчас же, когда я уже переоделась из пижамы, на шортах которой изображено множество мопсов, в строгую (в моем исполнении — не совсем) школьную форму, стою перед Аннет и понимаю, что это не усталость, а припухлость от слез.       Черт.       За все время своих приключений я не подумала, что могу обидеть Аннет настолько сильно. Да и более того, я ожидала, что получу ударную волну боли от ее криков, которые, несомненно, польются в мою сторону, но никак не подозрительно спокойный тон, с которым Аннет начала беседу. По итогу боль принесла я. Снова.       Я часто слышала, что дети бывают несправедливы к своим родителям. В особенности, когда последние пытаются предотвратить что-то посредством запретов. И я полностью понимаю головой, что поступила вчера неправильно, но никак не хочу сознаваться в этом. Разве я не заслужила какой-то свободы? Я даже не могу есть первой попавшейся вилкой. Видимо, это уже о многом говорит.       Переминаясь с ноги на ногу, крепко сжимаю между большими и указательными пальцами обеих рук кожаную сумку. Слышу, как скрипит материал. Звук крайне неприятный. Настолько, что по телу пробегают мурашки, и я ежусь под их натиском. Собственно, чувство дискомфорта вызывает и это место.       В кабинете неизменно пахнет лимонной водой и духами Dolce & Gabbana. Не знаю, отчего так всем приятен цитрус, но, думаю, если буду находиться здесь еще минут пятнадцать, точно покрываюсь сыпью с водяными воспалениями.       — Ты же понимаешь, что родители не хотели видеть тебя такой? — к шуму часов, что висят в комнате дольше, чем я живу на свете, присоединяется торопливое постукивание ногтей Аннет о красное дерево.       И вот, мне резко перестает быть стыдно. Уверена, даже кровь от лица отлила.       Манипуляция моими мертвыми родителями — излюбленный способ воздействия. Раньше Аннет старалась быть более лаконичной в своих высказываниях, но, как только она поняла, что мои воспоминания о Лили и Джереми Уилсон притупились, а я стала быть записана под девичьей фамилией матери, — начала использовать мою открытую рану (что никогда не перестанет кровоточить), как главное оружие.       И теперь, когда я вновь слышу ее доводы о своих родных, я готова поднять взгляд.       — Ты не можешь знать, чего бы они хотели, — чеканю, смотря в красные от лопнувших капилляров глаза. Ты же не думала, Аннет, что я промолчу? Я никогда не разрешала тебе перегибать палку.       — Забываешься, под чьей крышей живешь. — Бьет кулаком по столу, но я даже не вздрагиваю от неожиданности. Она все еще не повышает голос, но я знаю, что ее легкие сдавливает в тиски подступающее раздражение. — Еще раз мне доложат, что ты суешь эту мерзость в свой рот…       Угрозу о том, что заставит меня съесть всю пачку целиком, пропускаю мимо. Мне хочется только одного — ответить, что сигареты являются отнюдь не единственной гадостью, что касалась моих губ. Что насчет языка Алекса, переплетающегося с моим?       Но, думаю, для собственной же безопасности, не стоит об этом упоминать.       К тому же, самое время выходить в школу… Как же я, ни черта не прилежная ученица, посмею опоздать? Нельзя такого допускать!       — Я поняла, тетушка. Больше ты об этом не узнаешь.       Успеваю хлопнуть дверью с другой стороны до того, как Аннет сможет понять двусмысленность моего ответа.       Когда-нибудь я перестану быть такой вредной, но явно не в этот пасмурный апрельский день.

***

      Когда я стала невольной слушательницей проблем какой-то ученицы, что была на год меня младше, то поняла, что моя маленькая проблема с небесно-голубыми глазами и яркой россыпью веснушек — вовсе и не проблема. Это даже придало мне какой-то внутренней уверенности. Как оказалось, если выйти на первом уроке в туалет, то можно застать двух школьниц с необъяснимой грустью в глазах, которые залезли на подоконник и, не стесняясь никаких правил, подожгли сигареты какой-то дешевой марки. Видимо, Миранда (не Миринда? В кабинке почти не слышно), тебе не стоило трахаться с моим одноклассником без презерватива. И не пришлось бы думать о том, как рассказать матери о беременности.       Пропустив через себя диалог вовсе не знакомых мне людей, выхожу в коридор уже без какого-либо чувства стыда перед Тори, которая успела позвонить по дороге в «храм знаний», чтобы отругать за мое недавнее поведение. Должна признаться, это помогло в моем полном пробуждении (до этого я была в состоянии «глаза открыты, но сны вижу»). Как у Тори от своей громкости голова не заболела — загадка. А учитывая, что вчера она явно перебрала с алкоголем, могу вручить придуманную награду «за самого трезво-пьяного человека из всех моих знакомых». В любом случае, она уговорила меня встретиться перед занятиями у шкафчиков. Приветствие началось не с объятий, как обычно, а с легкого удара, что прилетел мне в затылок. А после подруга уже была готова выслушать мою исповедь, часть из которой пришла ей в личных сообщениях.       В нее вошла и вся предыстория, с красочным описанием моего ответного удара, и сообщения с извинениями, и кошка, что сейчас мирно спала на ковре в моей спальне, и, конечно, самое важное (а я старательно избегала именно этой части рассказа) — момент сладострастного поцелуя, во время которого я даже не заметила, как локтем залезла в открытую соусницу. Не поведала я только о мастурбации в душе, что окончилась неожиданным выкриком (а быть точнее — шепотом) имени Нильсена. Это ведь совсем не важная деталь.       Тори, выслушав, на меня не сердилась, но была явно разочарована моим поцелуем с Александром. О чем она и говорила всю дорогу до школы. Большую часть нравоучений я не усваивала, но здравую мысль, до которой я сама не додумалась (видимо, мне пора включать мозг хоть изредка), она озвучила так, что даже витая в своем утопическом мире, я расслышала. Раз я не собираюсь разрывать отношения с Лиамом, но и не желаю мучиться от совести всю оставшуюся жизнь, то следует завести с ним разговор об изменах издалека. Есть же какая-то вероятность, что он отнесется с пониманием. А если и нет, то я всегда смогу остаться нераскрытой. Только бы не повеситься от этого.       Тори еще посоветовала разобраться в себе, но от этого я отмахнулась, заверив, что это была одноразовая акция. Я, конечно, не уверена в этом, но пусть так и думает. А для Лиама и вовсе, этот инцидент будет покрыт свинцовой завесой.       Но все ранее перечисленное я успела пережить и обдумать еще во время первой половины урока, сейчас же пора прекращать столь сложную логическую цепочку (что оказалась ровной настолько же, насколько ровны дороги в бедном районе Англии), ведь через несколько минут, которых хватит тем прогульщицам, чтобы завершить свой перерыв на сигаретку, раздастся оглушительный звонок, оповещающий о начале перемены.       На ней, кстати, Лиам собирается попросить прощения за доверие Александру. Я же, поступая неправильно со стороны всех моральных норм, с радостью приму его извинения, вновь обмолвившись об исключительной верности.       После такого сам Люцифер обязан пожать мне руку. А если падший ангелок, в которого я даже и не верю, узнает о том, что с Алексом я прекращать общение (в том числе, передаваемое через поцелуи) не собираюсь, то вовсе провозгласит меня королевой ада. Я ведь многим коварнее и лучше Лилит. Значит, и корона по праву моя.

***

      Ожидалось, что в скором времени я почувствую нехватку никотина в организме и начну трястись, не в силах никуда деться от зависимости. Я видела наглядно, как человеку бывает не по себе, в момент, когда он решает отказаться от чего-то вредного, но в то же время прекрасного. Дядя Чарльз, к примеру, собирался покончить с чрезмерным употреблением сладкого и хлебобулочного, но, как можно заметить по растущему изо дня в день животу, затею он решил отложить на неопределенный срок. И все же, я, не вдыхающая в себя медленно убивающий яд, не ощущаю никакой скованности. Зато горло дерет — хоть вешайся.       Только простуда ли это, показавшая себя в конце самого нелюбимого урока или это моя персональная ломка? Хочется верить во второе, нежели первое. Заболеть весной равносильно лишению самых ярких моментов уходящего обучения. И лежать в постели с температурой тоже не вызывает восторга. А вдруг это ветрянка? Я же ей не болела…       Накручивать себя худшим исходом событий при совершенно обычных ситуациях — такая же суперспособность, как у Тори просыпаться без похмелья. В моем случае, она работает против носителя.       — Ты в порядке? — Лиам склоняет голову, чтобы взглянуть мне в лицо. А я и не замечала, что у него родинка рядом с ухом.       Мы были неизменными партнерами в лабораторных работах по физике, так что, вопросов с размещением в классе никогда не возникало. Да и Лиам отлично разбирается во всех этих проводах, линзах и металлических разновесных гирях, на которых выпускники часто пишут белым корректором отнюдь не приличные выражения. А еще наши ссоры не длятся более нескольких часов, а потому…       — Да, — пытаюсь натянуть естественную улыбку, а сама ощущаю, как по крови разносятся бактерии. Или вирусы. Грибки? С биологией и медициной у меня дела обстоят восхитительно кошмарно. О существовании во мне лимфатических узлов я узнала лишь этой осенью. Надеюсь, меня поблагодарят, что не поступаю на врача, — просто устала. Вся эта беготня в ночи…       И эти соприкосновения губ в тягучем, словно мед, поцелуе, романтика, свобода.       Я все разговоры откладываю на более позднее время. Если я с Алексом не обсудила перемены в его настроении, то Лиам стоит только следующим в очереди в выяснении отношений. Это довольно неправильный подход, зато он бережет мои нервы, которых осталось столько же, сколько в мире добросовестных людей (к которым я не отношусь) — мало.       — Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной абсолютно всем? — Лиам щелкает меня по носу, оставаясь довольным, ведь я поморщилась и рассмеялась.       — Конечно, — перестаю смотреть в его глаза.       Конечно, нет, Лиам. Ведь я изменила тебе этой ночью, скрыла сей факт и не поклялась ни себе, ни тебе, что этого больше не повторится. Но да, ты будешь первый, к кому я побегу за утешением.

***

      Дорога домой отчего-то выдалась сложной. Обвинить ли мне во всем тяжелые тучи, что нависли над Йорком куполом? Пожалуй, да. Хотя, будь сейчас над головой ясное солнце, ничем не скрываемое, я сказала бы так же.       Предчувствие очередных, ничем не отличающихся друг от друга выходных, угнетает больше погоды. А если к этому уикенду прибавить симптомы зарождающейся болезни, то и вовсе хочется отмотать эту неделю назад. Тогда я вновь перепутаю машины, познакомлюсь с одним неоднозначным джентльменом, опозорюсь перед ним, укушу за шею…       Интересно было бы проникнуть в голову к Алексу. Узнать, что его тревожит, что им движет и какие у него на меня планы. Не удивительно будет прочесть о том, как я его раздражаю, как он меня ненавидит и желает одновременно. Или у него на первом месте благополучие семьи? Это уже вряд ли.       Прерываю свои приятные (а вместе с ними — отвратительные) воспоминания, включая в наушниках составленный для поездок плэйлист. Концерт действительно оказался не таким и нужным.       А что более бесполезно — такое длинное расстояние от центральных ворот до входа в Бишоп-Мэнсон. Мне, безусловно, нравится смотреть на пестрые цветы в удивляющем размерами саду, но иногда и от них выворачивает.       Правда, внимание привлекают отнюдь не они…       — Стив, у нас гости? — небрежно укладываю всю технику в сумку.       Щурюсь, пытаясь рассмотреть новый автомобиль, что остановился рядом с машиной Алекса. Красный, с тонированными окнами. Цвет сразу говорит мне об отличительной безвкусице.       — Миссис Нильсен вместе с сыном приехала навестить своего мужа. Сегодня утром лично встречал. Удивительная женщина.