Малолетка

      Под кожей чувствую, как по всему телу с неумолимой скоростью распространяется болезнетворный зуд, заканчивающийся лишь в кончиках волос, с которых я сняла резинку, намотав ее на запястье. Невидящим взглядом скольжу по отреставрированной совсем недавно стене дома, но не останавливаюсь ни на одной объемной фигуре. Мечтаю увидеть в окнах хотя бы намек на ту, внешность и поведение которой я обдумывала все эти дни и с упоением представляла, что ее и вовсе не существует. Образ женщины, что могла согласиться выйти замуж за Алекса, никак не желал становиться в моей голове реальным. А то, что у них есть Джон, являющийся несомненным доказательством огромной любви, — тем более. Обдумывая жизнь Александра, я не могла воспринимать ничего всерьез. И потому все это: стоящая машина, что имеет слишком вульгарную расцветку, слова Стива и вообще факт того, что в поместье находится этот «призрак», — кажется нереальным.       Ступор от невзначай брошенной водителем фразы спадает не сразу — я все размышляю, находясь за пределами реальности. Так и остаюсь в автомобиле, пока меня не окликают, напоминая, что помимо моей доставки от одних дверей до других, существуют и другие обязанности. Конечно, я выхожу, Стив, не сердись на меня. Иначе твое жалование уменьшится вдвое.       Судорожно кашлянув, забираю вещи и с непредвиденной силой захлопываю дверцу. Каждый, кто хоть раз ездил со мной, знает, что аккуратно закрывать я не умею. Тетушка даже грозилась дать мне в руки отвертку, если я еще раз позволю себе пренебречь ее советом о легком движении, что точно сработает в автоматическом средстве передвижения. Как видно, ее я не послушала, но инструментами меня никто так и не заставил работать. А если успею скрыться раньше, чем Стив, уже покрывшийся от злости красными пятнами, откроет окно для ругани, то и вовсе не получу наказания…       На крыльцо взбегаю почти с одышкой, удивляясь своей никудышной выдержке (как ночью отмечала те же симптомы старости у Алекса). Всего несколько бетонных ступенек, что красиво оформлены под камень благодаря непосильной работе наемных тружеников, черт тебя дери, а я хриплю. Или все дело в неровном дыхании, что появилось от томящего ожидания встречи? Но, определенно, лучше все свести к развивающейся внутри моего неустойчивого к вирусам тела простуде.       Когда тянусь к позолоченной ручке, покрытие на которой заметно потрескалось благодаря частому использованию, отмечаю, как дрожат ладони. Не могу поверить тому, что испытываю столь сильный трепет перед обычной, среднестатистической, женщиной. Она никак не сумеет узнать о самой приятной ошибке, что была совершена после посещения фаст-фуд кафе, моих смешанных чувствах (могу ли я назвать ненависть, что переплетена с влюбленностью, смешанными чувствами?) и тем более, что я представляла ее законного супруга, пока доводила себя до оргазма. Так если ей непосильно читать мысли, отчего я не чувствую ног, которые так спешат воспользоваться законом гравитации, приложив меня к паркету?

***

      Прохладная вода, набранная из обыкновенного крана (фильтрованная не столь приятна), привела меня в относительно бодрое состояние. По крайней мере, дымка, возникшая перед глазами, рассеялась. И я уже начала радоваться тишине и одиночеству, что были непривычны в этот час, как сверху послышался надрывный плач. Вот поэтому я так не люблю детей — они издают режущие барабанные перепонки звуки.       Но что хуже всего — на руках матерей, прижавшись к их плечам, они схожи с ангелами, изображения которых висят в галереях. Как забавно наблюдать за этим вживую, приводя настолько странные метафоры.       Грудь тяжело опускается, и я отчетливо слышу свист, с коим выпускаю из себя воздух. Легкие тем временем неумолимо сжимаются, и мне начинает казаться, что перед глазами темнеет. В последний раз подобные симптомы были перед каким-то школьным выступлением, на которое меня пригласили в роли ведущей. Праздника тогда так и не состоялось. Увидев резкий желтый свет от гудящей лампы, что повисла над сценой, я стала падать назад. Напугала всех собравшихся, в особенности, Аннет, а после пролежала несколько дней в госпитале, отвечая на вопросы о самочувствии и поедая различные вредные продукты, что были разрешены на это время. Ведь я была столь несчастна, что тетушка сняла все ограничения с моей правильной жизни. Может, если происшествие повторится, я снова окунусь в омут заботы и любви? В любом случае, бросив взгляд в сторону лестницы, я стала быть уверенной в том, что могу рассчитывать на это. Еще немного, и приложусь затылком к твердой столешнице, окрасив темное дерево с некоторыми белыми проплешинами от частой готовки без доски в цвет собственной крови.       Смотря под ноги, в сторону моего негласного укрытия, направляется, такой плавной и очаровательной походкой, Патриция. Если не брать во внимание, что я знала о ее приезде (всего несколько минут, но все же), то я определенно точно не спутала бы ее ни с кем. Как девушки любят оправдывать своих парней, целующих незнакомок? Это проявление чистой и непорочной семейной любви: разве он не может залезть своим языком в глотку своей кровной родственнице? Но как бы я ни хотела, Патриция — не сестра, приехавшая к Алексу со своим сыном от совершенно другого человека. А Джон, сразу обративший на меня взгляд своих льдисто-голубых глаз, — не племянник, похожий чертами на дядю.       Невольно прижимаю к груди сумку, которую успела отложить на барный стул, и напрягаюсь всем телом. Мне резко становится некомфортно, и я инстинктивно пытаюсь оградиться от источника моего раздражения. Как оказалось, волшебным свойством защиты обладал только мешок Гермионы Грейнджер, а Gucci подобного не производили. Так и знала, что в одиннадцать лет нужно идти на Кингс-Кросс, не дожидаясь никакой совы.       — Ты, верно, Агата? — в моих фантазиях у нее был отвратительный скрипучий голос. На деле же, у Патриции была отличная дикция, а слова слетали с языка мягко.       Еще скажите, что она умеет петь и играть на фортепиано. Ну так, чтобы окончательно добить меня.       Несмело киваю, после чего уголки губ миссис Нильсен легко поднимаются вверх, даруя дружелюбную, неподдельную улыбку. Аннет будет в восторге от ее поведения. Для тети важно видеть в человеке спокойствие, дисциплину и непринужденность. Можно заметить, что всеми перечисленными качествами я не то, что не обладаю, но не пользуюсь.       Подтянув одной рукой Джона, что начал опускаться по ее торсу, Патриция протягивает мне вторую, сжимая в знак приветствия. Неловко оттого, что мои ладони начали предательски потеть, в то время как ее оставались сухими и крепкими.       — Все в порядке? — Патриция обеспокоенно обвела мое лицо глазами. — Ты побледнела.       — Да, — прочищаю горло, вместе с тем напоминая себе, что оно, вообще-то, болит, — просто устала. Не беспокойтесь.       — Оставь эту формальность, я не так давно была в твоем возрасте.       Она отходит от меня к холодильнику, и я отмечаю, что вся ее красота является воплощением простоты. Волосы, вроде, растрепанные, смотрятся более, чем уместно с накинутым на плечи бордовым палантином. Он же сочетается с облегающим черным платьем. А ровная осанка добавляет какой-то строгости. Но дело ведь вовсе не во внешности. Патриция… светится изнутри. Да, именно так. И вовсе она не стерва. На первый взгляд. Довольно невнимательный и рассеянный.       Джон опускается на пол и сразу подбегает ко мне, забавно двигаясь на своих крохотных ногах. Его светлое лицо тронуло легкое покраснение, а на правой щеке осталась влажная дорожка от недавних слез. Что же случилось, малыш?       — Алекс запретил играть с твоей кошкой, так что… — Патриция достает смесь, что уже налита в детскую бутылку, собираясь подогреть. — Но мы ее покормили. Надеюсь, что ты не против.       Удивительно, что за время моего нахождения в школе, произошло столько событий. Аннет, по словам миссис Нильсен, не сердилась, когда узнала из лепета Джона, что я завела без разрешения новое животное. Но меня это и не волновало особо. Куда большая проблема заключалась в разговоре с Алексом. До боли в сердце тянусь к нему, но остаюсь на месте, продолжая изучать его семью.       Беру ребенка, что обвил мою ногу, на руки, не сразу привыкая к его тяжести. Джон, а пока ты спал в своей постели, я помогала твоему папе изменять твоей маме. Тебе удобно сидеть на мне, не так ли?       Стыдно? Ни капли. Моя совесть решила оставить меня в покое.       Но сын у Алекса по-настоящему милый. Явно не в отца пошел.       — Мы еще не обедали. Присоединишься? — почему мне кажется, что ты меня отравить хочешь?

***

      Элиза энергично постукивает ложкой по краям керамической чашки, откуда клубами сизого пара струится приятный аромат свежезаваренного кофе с пряной ноткой корицы. Девушка что-то быстро рассказывает Чарльзу, который не имел права отказаться от приглашения на очередное торжество. Но, кажется, он пропускает все её слова мимо ушей, накладывая в тарелку очередную порцию пудинга. Мысленно отмечаю, что пора поговорить с Чарльзом о его неконтролируемом аппетите.       Я не думала, что смогу проглотить хоть что-то из предоставленной еды, но к концу обеда отламываю уже третий кусок от вишневого пирога из местной пекарни. Ложку я не поднимаю — ем руками. Очередная случайность, которую можно расценить, как заигрывание, мне не нужна. Не при жене. Патриция, правда, не особо следит за происходящим, скорее, уделяет внимание только одному парню за этим столом — Джону, успевшему опрокинуть на свою клетчатую рубашку стакан с яблочным соком.       Чувствовать я себя лучше не стала, но и никому об этом не сообщила. В школе начинается подготовка к выпускному, а потому ложиться в постель, пусть и на несколько дней, запрещено. Точнее, нельзя, если хочешь участвовать в шумихе, которая, по сути, и не нужна.       Скрестив столовые приборы, которыми я в итоге не пользовалась, на тарелке с разводами от вишни, наконец, позволяю взглянуть в сторону Алекса. За эти дни мое сердце замирает уже в сотый раз. И в сотый раз запускается, пропуская удары. Он сидит поодаль от семьи, уперев свои холодные глаза в мои. Придурок.       Губы Алекса начинают беззвучное движение, в то время, как его голова, с немного вспотевшими волосами, кивает к выходу. В ответ на красноречивое предложение, шепчу через стол, что отказываюсь. Это глупо — уединяться сейчас. Но Александр, обратившись к Аннет, оповещает ее о срочной работе, что не стерпит ни минуты отлагательств. И, склонившись в легком поклоне, покидает столовую. Чертов позер.       Наплевав на любое чувство такта, с грохотом отодвигаю стул, вызывая тем самым недовольство всех собравшихся. Впопыхах придумав историю о школьном проекте (учитывая, что завтра — выходной), не дожидаясь реакции родных, выбегаю вслед за Алексом. Надеясь смыть с щек предательскую красноту, на лестнице чуть торможу, чтобы перевести дух.       — Долго ты, — издевка, придающая мне больше уверенности в действиях.       Когда добираемся до моей комнаты, я закрываю дверь на замок, и, удостоверившись в безопасности посредством щелчка механизма, оборачиваюсь. Алекс, в своей манере, уже схватил что-то с тумбы. Ах, да, моя единственная медаль, полученная за бег в младшей школе.       Настроение Александра уловить довольно сложно. Из эмоций на его лице — лишь застывшие на лбу морщинки, образовавшиеся из-за нахмуренных бровей. Он долго рассматривает эту безделушку, что лежит здесь с незапамятных времен (когда-нибудь, мне придется перебрать свои вещи и выбросить ненужные), и молчит. Отлично, просто отлично.       — Патриция приехала, — пожимает плечами и садится на кровать, прекращая существование идеально заправленного постельного белья. А я минут десять с ним возилась.       — А я и не заметила.       Горько хмыкает и прикрывает веки, полностью расслабляясь. Становится необъяснимо грустно. Холод, сквозящий между нами, поднимает к ребрам тревогу. Алекс точно вновь преисполнится в унижениях.       Чем дольше он молчит, тем больше волнение накрывает меня. Правда, это оказывается совершенно ни к чему. В скором времени оказываюсь рядом, прижатой к постели, без единого шанса на отказ. На этот раз, инициативу в поцелуе берет Алекс, начиная с легких покусываний моей нижней губы, продолжая с нежностью. Забыться друг в друге — все, что нужно.       Остро-услащённый запах красного вина, присущий его устам, будоражит, разливает по телу жар. И я впервые ощущаю желание к другому человеку. Это совсем не схоже с желанием получить очередную разрядку под струей воды. И близко не стоит.       Плевать на наши чувства. Только не останавливайся.       Юбка задралась к животу еще в момент, как я переместилась из вертикального положения в горизонтальное, но меня это не волновало до тех пор, пока я не почувствовала скользящую по бедру вверх чужую руку.       И это кажется чем-то очень неправильным. Чем-то настолько личным, на что не имеет права. Что-то, что залегло куда глубже всех чувств.       — Это ведь ничего не значит? — прерываясь лишь на мгновение, вопрошаю, и сразу возвращаюсь к сжигающему поцелую.       — Совершенно.       Мы сейчас убиваем тех, кого любим.       Мы убиваем друг друга каждым касанием.       Его прикосновения — настоящий яд.       — Тогда остановись.