Малолетка

      Гул холодильника. Стук пластиковой маленькой ложки по такой же маленькой пластмассовой тарелке. Против воли представляю себя, лет четырех, сидящей на высоком детском кресле и поедающей какое-то невкусное овощное пюре с сельдереем. После нежеланной трапезы я могу поиграть во внутреннем дворе или попросить раскраску — сегодня замечательная погода, сохранившая запах дождя и для того, и для другого, но… Но я слишком глубоко в себе, чтобы переключаться на счастливые воспоминания.       Проводя раз за разом по потускневшему экрану мобильного телефона, что был случайно уронен несколько минут назад (но так удачно пойман мягким ковром), я так и не решаюсь нажать на горящее красной иконкой сообщение от Лиама. От моего, напоминаю сама себе, «официального» парня. Парня, уличившего меня в том, в чем я не хотела признаваться самой себе, не то, что ему! Все мои мысли о серьезном разговоре и принятии всей ситуации с Александром теперь кажутся глупыми. Но еще хуже, что только в момент получения сообщения мое сознание прояснилось настолько, что выпустило совесть на первый план: чувствую себя просто ужасно и считаю, что быть сбитой на пешеходном переходе каким-нибудь идиотом за рулем — лучшее решение насущной проблемы. Нет, правда. По невнимательности многое может случиться… Несмотря на раскаяние, так и не нахожу в себе силы для каких-то исправляющих действий. Я даже не могу зайти в диалог. Просто игнорирую, впиваясь в мобильник взглядом так, что, кажется, желаю разломать его на части (в идеальном мире при таком раскладе все бы решилось само собой).       Вывод, что я так старательно не пускала в голову на протяжении недели или даже всей жизни, наконец проникает наружу: не умею нести ответственности за свои действия, что оказываются крайне отвратительными и болезненными для близких. Аннет была абсолютно права, вешая на меня ярлык «разочарование». А Александр совершенно точно описал меня как глупую девчонку, вешающуюся на шею к «более удобному варианту» (я уже когда-то соглашалась с ним насчет этого, но сейчас снова возвращаюсь к прошлым обидам). И Патриция… Она же на самом-то деле не желала мне зла, пока я, лично я, отдавая полный отчет своему поведению, не вынудила ее превратиться из спокойной счастливой семейной женщины в Мегеру. Конечно, я не первая (вероятно, не последняя), кто стал прыгать через ее нервы, словно через скакалку, и все же, перед ней виновата. Ситуация с кольцом остается из ряда вон выходящей, но подозреваю, что ее можно исчерпать в два счета, не ввязываясь в новые разборки.       Мне уже порядком надоело встряхивать головой, чтобы все происходящее оказалось где-то в небытие. Пора прекращать. Браться за ум (или как говорят, когда отчитывают детей?). И больше не царапать себе до крови руку, пребывая в прострации то ли от проснувшихся моральных ценностей, не проявлявших себя как-то излишне долго, то ли от жалости к себе, прикрываемой заботой о тех, на кого мне на самом деле не все равно.       Чтобы не пугать Джона, что беспрекословно принялся за предоставленную еду, тем самым напомнив о моем детстве, закрываю кровоточащий заусенец на большом пальце кухонным полотенцем. Нужно занести в ежедневник, что калечить себя при малейших трудностях не помогает делу. Мне все еще нужно поговорить с Лиамом, который, уверена, уже не желает слушать меня и мои пустые оправдания. И все же стоит обсудить с Алексом мои опасения и сожаления. Поддержит ли он на этот раз? Не хочу знать ответ.       — Я буду скучать, — сладкий голосок отскакивает от стен комнаты. Не сразу вспоминаю, что Джон стал разговаривать. Совсем недавно. На удивление довольно внятно.       Следить за ним оказалось намного проще, чем я думала: раньше со мной оставляли детей знакомых Аннет, и те выводили меня из себя своими громкими криками и тягой к вырыванию моих волос, однако юный мистер Нильсен за все время (и пусть не прошло и получаса со времени, как я забрала его из комнаты) ведет себя тихо и не возражает ни одному моему указанию (хотя их всего два: взять любимую игрушку с собой и приняться за обед). Он не в отца. Но все еще будет. Вижу в по-детски (что довольно логично) пухлом лице отражение некоторых черт Александра. Так необычно понимать, что у человека, с которым я целуюсь по портьерам, в семье есть такой замечательный ребенок. Мне нравится Джон, и хочется с ним подружиться в дальнейшем. Если, не забывать, у меня будет такая возможность.       — Ты ведь еще здесь, — сглатываю поднимающуюся к носоглотке тоску в виде царапающего горла кома и протягиваю здоровую ладонь, чтобы растрепать шелковые редкие волосы ребенка.       — До утра завтра, — в реальности у него выходит только «до утла завтла», но я понимаю. У меня появляется намного больше вопросов, только ответов на них не получаю — Джон перестает слушать и, как следствие, отвечать. Подхватив его за бока, не решаясь усилить хватку, забираю его со стула, перемещая нас обоих в зал.       Собираясь включить мультфильмы, не желая вгонять Джона в скуку своим молчанием, аккуратно, боясь нажать на мессенджер с содержанием моего провала в ведении двойной жизни, останавливаюсь из-за нового оповещения. Задерживаю на секунду дыхание, тем самым сбивая его перед тем, как увидеть, от кого пришло письмо. Аннет интересуется, просмотрела ли я университеты в Англии и в Соединенных Штатах, а также не хочется ли мне чего-то сладкого. Она быстро отходит. Или попросту не винит меня, обезумевшую от любви, маленькую племянницу. На первый вопрос обещаю ответить более полно при встрече, а от выпечки или конфет я отказываюсь, чувствуя на языке сахарность от недавних прикосновений губ Александра.       Университеты, кстати, так и не смотрела. Еще один повод называть меня безответственной и не заботящейся о своем будущем. В понедельник (а до него еще целых полтора дня; не помню, чтобы выходные когда-либо длились так долго) меня ожидает кое-что поинтереснее мониторинга различных сайтов. Помимо того, что безжалостно придется растоптать все чувства Лиама, не так давно отмечавшего годовщину наших счастливых отношений, я буду вовлечена в организацию выпускного вечера.       Если так разобраться, жизнь становится не столь ужасной: за пределами Санта Барбары, взявшейся из ниоткуда, но вырвавшей… не знаю, что именно в отдельности, существует праздничный шум, волнение перед поступлением в высшее учебное заведение и немного страха перед экзаменами. Это меня немного воодушевляет, а потому, перед тем, как поставить «Спанч Боба» с его «порванными штанами», храбро сообщаю Лиаму о моей готовности к разговору на футбольном поле после занятий.       Все еще могу очиститься. Сделать все правильно. Я не плохой человек. Просто запуталась в паутине, вышитой Александром Нильсеном специально для молодых и наивных девушек с тягой к приключениям.

***

      — Мило, — говорит Нильсен, заходя в гостиную через центральный вход, замечая, как мы с Джоном вместе смеёмся с очередной неудачи Патрика. — Агата, я принёс тебе лекарства.       Неожиданно. А учитывая, что я почти здорова… Это все равно выглядит прелестно.       Соприкосновение наших рук длится не так долго, только для передачи оранжево-белой картонной коробки, и я все равно роняю ее, держа в голове все то, что прокатывается холодом по внутренним органам. Черт.       — Выйдем? — спрашиваю, обращаясь к Алексу, указывая на дверь кивком головы.       Не могу представить, насколько по мне заметно, что беспокоюсь. Бледная кожа и лишние движения руками заинтересовали бы Нильсена сразу, но так как никаких лишних вопросов не получаю, решаю, что держусь за остатки самообладания лучше, чем думаю.       — Джон, отдай телефон Агате, — на мой взгляд, звучит излишне строго, и я бы, вероятно, даже вмешалась, не потянись Александр вперед для того, чтобы поцеловать сына в макушку.       Джон, казалось, даже не заметил моего отступления и продолжил смотреть на нарисованных персонажей, поднеся предложенный мобильник отца слишком близко к глазам. Не могу похвастаться идеальным зрением и потому, имей я над ребенком больше власти, чем «няня на час», обязательно бы сделала замечание.       Выйдя из комнаты раньше Александра, прохаживаюсь по короткому расстоянию от лестницы до гостиной и возвращаюсь обратно. Не слежу, сколько проходит минут с момента начала моей паники, но ощущаю, что целая вечность. Останавливаюсь, чтобы не начать грызть ногти. Несколько из них уже стали выглядеть зазубренными, а вокруг начала большого пальца засохла кровь.       Думается, пора начинать лечиться отнюдь не от простуды.       Почти подскакиваю на месте, слыша за спиной, в очередной раз совершая движение по одному и тому же отрезку, кашель.       — Ты звала? — обернувшись, поскальзываюсь, не справившись с маневром на пятках — говорили мне ходить в обуви, а не в скользящих по полу мягких гольфах!       Заручившись поддержкой гравитации, глубоко выдыхаю, скользя ладонями по воздуху в такт последующего вдоха. Я слишком часто стремлюсь принять горизонтальное положение. Да и стремления участились с появлением одного человека, стоящего прямо передо мной в немом удивлении. А еще не в тему понимаю, что на кухне начинается готовка чего-то сытного. У нас не так много попыток остаться наедине, учитывая большую вероятность быть пойманными на месте из-за неудобной планировки дома.       — Агата?       — Да-да… — я не репетировала свою речь; не знаю, с чего начать.       Поднимаю голову, понимая, что смотреть на Александра, пока буду произносить подобие нормальной речи, невыносимо. В его лице вижу черты Лиама: опущенные уголки рта, тонкая морщинка на лбу, что кажется больше из-за освещения, и такие похожие глаза… Они совершенно разного оттенка. А если, вот буквально сейчас, мне бы пришлось расстаться с Алексом, признавшись в предательстве? Опустив, что чувства к этим двум в корне разные, смогла бы их поменять местами? Я наконец не забочусь о себе. Стою на развилке без права выбрать неверную дорогу. Могу вернуть Лиама, привычного и заботливого. Могу сжечь мосты, бросившись в пропасть с мужчиной, что втаптывал в грязь и дарил самые яркие моменты.       Вот она — точка невозврата. На этот раз истинная.       Сократив расстояние, коротко обнимаю Алекса, пытаясь запомнить тепло.       — Ты плачешь?

***

      Выбрав его, я сбежала, громко бросив на пятой по счету ступени, что побуду одна.       После этого мы не виделись (не могу не отметить, что перерыв помог мне в учебе — несколько презентаций и рефератов пригодятся на химии и биологии, средний балл по которым близится к отметке «неудовлетворительно»), и хочется надеяться, что между нами все осталось гладко. Он привык к моей непостоянности так же, как я привыкла к его специфическому характеру. Ничего страшного не произошло.       И все же неприятно. Не столь от неловкости, как от того, что данный эпизод довольно сильно ранил по неокрепшей нервной системе. Из-за Алекса я стала намного мягче и плаксивей. Кажется, я где-то читала, что такая реакция намекает на несколько токсичные или же, литературным языком, уничтожающие отношения с партнером. Собственно, я первоначально знала, на что шла. Плохо ли мне? Да, просто отвратительно. Однако без Александра уже не хочу — за пребывание порознь (что длилось немногим больше суток, и все же) поняла, что игра стоит свеч. К слову, этот факт тоже относится не совсем к здоровому партнерству. Выходить из него я не буду. Убивать в себе радикальную феминистку, которой, надеюсь, не перестаю быть, тоже. У медали две стороны, и я не собираюсь углубляться в психологию, феминизм и понятия о взаимодействии полов. Мне хватило для самобичевания субботы и воскресенья. Хватит.       Для Александра и нашей с ним игры в «не пойман — не вор» остается целая неделя. И лучше я буду воспринимать ее как возможность окунуться с головой в нежные объятия, чем считать миллисекунды до нашего прощания, что даже не сможет нормально пройти из-за неприятия моей семьи нас и всего, что этих «нас» связывает.       И все же радостная новость, которую пытался донести Джон, совершилась: Патриция, загрузив чемодан и сына в свою безвкусную машину, уехала в Ливерпуль еще вчера. Узнала я об этом от Аннет, через которую она попросила вернуть одолженное кольцо почтой. Сумасшедшая, серьезно. История, более, чем уверена, еще не закончилась, но первый этап пройден.       Жмурюсь без возможности открыть веки от яркого и безжалостного солнца. Раз даже чихаю, не зная, от остатков болезни или от лучика, указавшего на нос. Тяну за кнопку вверх, прикрывая окно в машине. Элиза изъявила желание побыть со мной и заодно сократить расходы на бензин — ее машина остается припаркованной у ворот. Я не против ее компании, даже наоборот, рядом с ней страх перед предстоящим расставанием уже не кажется таким большим.       — В последнее время ты какая-то подавленная, — фирменный нежный обхват запястья (так или иначе, это показывает ее заинтересованность в собеседнике и в его настроении). — Давно с тобой не разговаривали! Я скучаю, Агата, а ведь мы живем под одной крышей.       — Все никак не могу распутать тянущийся клубок проблем, — снисходительно улыбаюсь, отодвигая руку. — Как насчет похода в кино через час после школы? Как раз вышло продолжение того ужасного фильма…       — Вообще-то, я его обожаю! — напущенная обида трогает расслабленное лицо Элизы, и мы начинаем громко смеяться. — Но ловлю на слове. Попкорн и дружеское плечо с меня!       Я с завидным энтузиазмом соглашаюсь. Попкорн и пропитанный соплями фильм — то, что мне поможет после встречи на футбольном поле.       Хочется заставить сердце биться медленнее. Или вовсе остановиться.       Почти получается, когда убеждаюсь, что меня уже ждут у ворот школы. Только зачем, если договаривались отсрочить самое тяжелое за последние дни? Только бы справиться.