Малолетка

      Моргнув, тем самым ощутив тяжесть ресниц, молниеносно понимаю: что-то не так.       Из оцепенения, давящего в спину откуда-то изнутри, меня освобождает толчок в плечо. До сих пор не моргнув, поворачиваюсь обратно к ничего непонимающей Элизе — она обеспокоенно пытается выцепить ответы с моего лица. Не смотрю в зеркало над головой, но уверена, что на белом фоне, в который превратилась моя кожа, нет ни одной эмоции. На физическом уровне ощущаю, как кровь перегоняется по венам, но не доходит до лица. Прокашливаясь, обращаюсь к встроенным в автомобильную панель часам.       И минуты не прошло, как я перестала существовать.       — Агата? — Элиза сжимает оба плеча, тормоша их своими руками так, что меня начинает укачивать. Не лучший способ привести меня в чувства — я ела на завтрак кукурузные хлопья, залитые апельсиновым соком.       И я в полном порядке. Только в горле слишком сухо, чтобы произнести это вслух.       Машинально, все также сохраняя пугающее молчание, отстегиваю ремень, неудобно прижимаю к груди сумку, оставляя ее ручки спадать вниз, — как раз для идеального падения — и решаюсь встретиться со страхом. Грустно улыбающимся. С остатками плещущейся серебром боли на уровне глаз.       Боюсь, что при каждом моем шаге, что совершается словно в железных туфлях, Лиам все больше отдаляется. На самом деле стоит на месте. Но я не посчитаю странным, если он прямо сейчас развернется, показывая все отношение ко мне.       Как трудно.       Отчетливо вижу пропасть между нами. Не сразу замечаю картонный стаканчик, предположительно, с кофе в его левой руке. Мышцы напряжены — выступают тонкие кости. Тем не менее, содержимое тары не выплескивается на Лиама, его одежду и, вроде, новые кофейного цвета (какая ирония) кроссовки.       Он разбит.       А я ужасный человек, погибающий от собственного предательства.       — Доброе утро, — не тянется за объятиями. Но вдруг смягчается, расслабляя тело. Просто убивает. Но мне ли жаловаться. — Я подумал, вдруг ты захочешь…       Неловкий взгляд сопровождает передачу напитка из рук в руки. Горячо. Холодно.       Умный человек на моем месте постарался бы развеять неприятный осадок от предстоящего серьезного разговора по средствам менее опасной темы для обсуждения (например, начав оправдываться или клясться в безумной любви). Или придержал бы длинный язык на привязи. Но я уже не раз доказывала себе и окружающим, что мои поступки не попадают под категорию «нормальных» и «разумных». Поэтому, замешкавшись, все же смочив горло, тихо, не решаясь взглянуть в глаза (честно, мне страшно увидеть в них что-то, к чему я не готова), спрашиваю, зачем все это: кофе, встреча, отсутствие выяснения отношений.       Не представляю, возможно ли это, но Лиам вмиг погасает. Словно все трепетные чувства, что были предназначены для меня, покидают его сердце.       Я не достойна всего, что было между нами. И он, почти уверена, думает так же.       — История, — не сразу понимаю, к чему он нервно называет дисциплину. — Стоит поторопиться.       Тон бесстрастный. Ладонь, неожиданно легшая на мою, по-нежному теплая. Может, он от горя сошел с ума? Иначе не понимаю его доброты.       В выходные, прошедшие во все еще продолжающейся простуде, не трясло так, как сейчас. И, как ни странно, меня сейчас больше волнует подрагивающий глаз Лиама, чем собственное предобморочное состояние. Я никогда не теряла сознание, но, кажется, сгущающиеся перед глазами тени, что будто нашептывают скрипучими голосами и так известную мне правду, — не лучший знак для моего здоровья.       От еще более драматичного развития событий спасает торопящийся в дверях парень, довольно сильно толкающий меня на бегу в плечо. Не могу сосредоточиться, запоминаю в его силуэте исключительно широкую спину, светлые объемные волосы, подхваченные ветром в неподходяще милый беспорядок, и низкий выкрик «Извини!». Даже как-то все равно, что останется синяк. Это утро и так достаточно сумбурно. Так что обвинять этого незнакомца в еще одном неприятном «подарке» — глупо и требует слишком много энергии. Откуда-то (из раздела в головном мозге под названием «самое неуместное и глупое») берется мысль, что, вознесись я в более обычный день, то обратила бы внимание на пронёсшегося спортсмена (он, если не подводит зрение, сжимал в руках что-то круглое), ахнула, окунулась бы в типично описываемые в фильмах категории R* происшествия с каплей комедией. Правда, весь беспорядок в моей голове и так можно окрестить комедией — куда мне еще больше?       Возвращаю фокус, когда мы оказываемся у нужной аудитории. Дверь заперта. А за ней, кажется моему воспаленному сознанию, — клетка.       Начинаю понимать людей, убегающих из дома. Я могу довольно быстро собрать сумку, как только закончу… или прямо сейчас.       — Давай прогуляем, — не замечаю, как вырываются слова. Обращаю внимание на это предложение только после согласия от Лиама.

***

      Я довольно давно не бывала на заднем дворе — в отдельном утопическом саду, что превратился в джунгли. Неухоженно. По-своему притягательно. Часть ржавых ворот, что только этим летом сменились на новые, одиноко прислонилась к задней стене школы — ее, к слову, не потрудились отреставрировать, исходя из логики, что в этом отрезке территории бывают только заблудившиеся новоявленные ученики. Не время, но подмечаю, что здесь лучше всего можно было прятаться с сигаретой. Я же обыкновенно ходила в общую курилку, где шанс попасться был выше среднего. Исполнился он, к слову, с максимальными для меня потерями. Если бы я не перепутала машины…       Не почувствовала его губ. Не поняла, как это — по-настоящему нарушать правила. Осталась бы в надоевшей до колик в животе обычной жизни, где все разложено по полочкам.       И у Лиама была бы жизнь без стрессов.       Хочется обвинять Александра во всех мелочах. Кричать на него и бить в грудь. Слышать его злобную усмешку. Ненавидеть ментол и цитрус. Не сходится в этом идеальном уравнении по избавлению от проблем то, что виновата во всем исключительно я. Горько и тошно. Повернуть назад уже невозможно. И не хочется.       Глупая невозможность управлять чувствами. Или хотя бы согласовывать их с действиями.       Но об этом позже.       Не выдерживаю молчаливую пытку и все эти касания, словно Лиам ничего не знает, словно все как обычно, а не через десятое колено раненой в пятидесятых годах лошади. Пропитанная фальшью ситуация висит в воздухе где-то между губ — и не развеивается по ветру, и не оставляет в покое. Чтобы не расплакаться, остановившись параллельно засохшему несколько лет назад кустарнику, вырываю руку и сжимаю ее в кулак. На интуиции опускаюсь вниз, радостно понимая, что села на лавку, не промахнувшись. В норму меня это не приводит, но собравшиеся у нижнего века слезы не покидают дозволенной им границы.       — Я хотела подождать с этим, — наконец, начинаю, стараясь держать голос на допустимой громкости. Вероятно, я выгляжу жалко. Да нет, совершенно точно.       — Это ты предложила уйти… — пытается поймать меня за предплечье, но я отстраняюсь, делая внушительный шаг назад. — Хорошо, — щелкает пальцами, заставляя меня поежиться — терпеть не могу такое. — Я не вижу смысла в игнорировании или криках «забирай свои вещи, уходи». Разве между нами не тот уровень взаимопонимания, чтобы по-взрослому расставить все точки?       Я по-взрослому обманула тебя, Лиам, ударив по больному. Почему не понимаешь? Хочешь, чтобы мне стыдно было?       — Лиам… — вспоминаю первое объятие, сладкой карамелью наполняя рот при произношении его имени. — Ты написал, что знаешь все про нас с Александром. Разве мы с тобой все еще вместе?       У него мягкие волосы. Неописуемо захватывающие глаза. И легкие пальцы, стирающие потоки моих слез прямо сейчас.       — Неужели ты хочешь расстаться? — раскрываю прикрытые для абстрагирования глаза. Что? — Вы же просто держались за руки…       Понимаю, о каком моменте он говорит. И теперь рассказ Алекса о первой любви, отголоски которой он видит во мне, не кажется таким сентиментальным. Дрожь в голосе на слове «руки» выражает намного больше, чем все речи Александра до этого. И сейчас я уверена в искренности только одного человека. Что привязан ко мне истончившейся ниткой. Как много ошибок я сделала.       Больше нельзя тянуть.       — Когда я увидел фотографию, то, конечно, огорчился, но ведь не так.       Несколько раз киваю, убеждаясь в правильности своего выбора. Потом, вероятно, он таким не будет, но если я этого не сделаю… Не представляю, что будет. Просто так уже нельзя. Мы хотели поговорить, я хотела признаться.       — Мы не только… — мне не стоит договаривать, чтобы он понял.       — Подожди, — Лиам останавливает мое начинающееся признание, отчего камень, начавший подниматься с души, снова срывается вниз. Больно на физическом уровне. При том, что я вонзаю в собеседника очередной нож. — Что бы ты не сказала, это будет больно, — его белки наливаются красной сеткой сосудов, — я понял это только сейчас.       Он хочет, по крайней мере хотел, сохранить все как есть. Простил бы меня, попроси я прощения, упади я в его теплые объятия, пахнущие чем-то родным и успокаивающим (лавандой, наверное). Лиам не злится. Он разочарован. Растоптан. Но все еще сидит рядом, не кричит и не обвиняет меня ни в чем — в отличие от меня, он сдержан и мягок. Это стало понятно сразу: после первого поцелуя, когда мои обветренные и окровавленные от укусов губы встретились с его гладкими и вишневыми на вкус. Так странно понимать, что я больше никогда их не почувствую. Так сложно понимать, что я этого и не хочу. Смело пересекаю границу отношений и свободы, делая шаг в сторону второго деления. Свобода относительна, но снимает все тяготы. В том числе с плеч Лиама.       — Знаешь, — я боюсь его реакции, но решаю включить на максимум храбрость и желание не навредить, — я пойму, если ты меня возненавидишь. Я помню, что ты боишься сближения с людьми — ты говорил, что клянешься на все свои молочные зубы, что предполагаешь подобный исход событий, как у нас с тобой, в любых отношениях. Это единственное, в чем тебя не подводили. Не нарушаю это правило. Пойму, Лиам, — глотка сжимается, заставляя сквозь слезы хватать воздух, — если не захочешь знать меня. Сотрешь мой номер, забудешь адрес, сожжешь фотографии — их же не так много. Не буду возражать, понимаешь? — он обнимает меня за плечи, притягивая к груди, и я чувствую, что он тоже плачет — несколько капель быстро падают на мою макушку. — Мне так жаль, правда. Говорю тебе это все второпях, забывая, что мы должны были поговорить нормально. Нормально. Ты заслуживаешь только такого — внятного объяснения, а не этого… черт пойми чего на лавочке в заброшенном саду.       Прижимаюсь к нему сильнее, начиная рыдать в голос. Ребра вокруг сердца сжимаются.       Каток. Велосипеды. Купание в какой-то не особо чистой реке.       Все проносится сумасшедшей яркой каруселью перед затуманенным взором. Только я не понимаю, хочу я поймать эти ускользающие моменты, остающиеся только на нашей долговременной памяти, или хочу создать новые, только теперь видеть в них совершенно другого человека, того, что разжигает огонь, воспламеняет кожу и лишает последних крупиц самообладания?       Снова не хочу решать. От смены решения меня останавливает только утопающий в дегте голос разума. Будь я с Лиамом так, как должна была, Алекс не появился бы в моей жизни. Не сжег ее. Не восстановил из пепла хотя бы малую часть.       Меня разрывает пополам. Ломает. И при всем при этом я становлюсь счастливой. Сама по себе.       Весь его образ, за который я любила Лиама, уходит, постепенно убеждая, что все наладится. «Так, как надо» — самое несправедливое утверждение в этой жизни. Но в то же время я не могу поступить иначе.       — Я не буду тебя ненавидеть, Агата, — так ласково. Как обычно. — Только прошу, не уходи от меня. Будь мне другом. Как раньше, помнишь? Будь тем самым другом, каким всегда и являлась: ты запомнила оброненные мною сквозь строчки из самого нудного романа, что я когда-либо читал, ты не стала дальше обманывать меня, ты… Агата, я люблю тебя, несмотря ни на что, честное слово, — захожусь в новой волне слез, забывая обо всем, кроме этих слов. Мне так жаль. Так жаль, что он просто не для меня. — Пожалуйста, перестань.       Как ни странно, очередной эпизод, заставляющий тосковать, проносится по-медленному молниеносно. Несколько лет назад Лиам поделился со мной половинкой яблока, не подозревая, к чему приведет добрый жест.       Сегодня я не собраннее обычного.       — Почему прощаешь? — не понимаю, как он различает слова сквозь всю эту какофонию, что я и сама с трудом понимаю — ненавижу находиться в таких истериках.       Лиам не собирается отвечать. Целует в лоб и начинает покачивать меня из стороны в сторону. Догадываюсь, потому что знаю его не один день, что он просто слишком добр, учтив и вообще — самый лучший человек из всех, кого я знаю. И, совсем немного, Лиам слишком пассивен для обиды.       Нам всего по семнадцать лет, мы всего лишь выпускники старшей школы, но предчувствую, что все произошедшее оставит на нас свой отпечаток. И я даже хочу кому-нибудь помолиться за продолжение нашей дружбы, что теперь наступила официально — после того, как пропало все напряжение между нами.       Это намного лучше. Только не в привычном смысле.       — Тебе нужно время?.. — мой голос охрип и режет слух, зато выпрямляюсь, переставая виснуть на порядком уставшем Лиаме.       — Предлагаю просто забыть и найти Тори, — он усмехается, проводит пальцами по моим щекам и, еще не привыкнув к новому статусу, задерживает взгляд на губах. В фильмах происходит прощальный поцелуй. Почти всегда. Но в нашем случае это будет означать слабость и возвращение к тому, с чем мы только что попрощались.       — А можем и дальше прогуливать, — пожимаю плечами, тихо посмеиваясь.       Я навсегда распрощалась с тревожащим грузом. И главное — сохранила все то, на что даже не надеялась.       Остается верить в то, что игра стоит свеч. Хотя улыбка Лиама, настоящая, не вымученная, как меньше часа назад, действительно это подтверждает. У нас вышло не так драматично, как это бывало в шекспировских произведениях, но тем и лучше — мы же не в сериале от Netflix, чтобы продолжать все эти разрушающие изнутри… вакханалии? Не могу даже охарактеризовать.       — В кино? — Лиам первый поднимается со скамьи, протягивая мне ладонь. Мне нравится, когда он изображает джентльмена. Охотно подаю руку, оказываясь на ногах совсем не с характерным для леди звуком — мой «ох», думаю, услышали в музыкальном классе.       Мы противоположности, что совсем не притягиваются и не дополняют друг друга — вот, как я теперь буду говорить о нас. Звучит, как идеальный план.       — Я и так туда попаду через несколько часов, — протягиваю, давая понять, что совершенно не хочу иметь с кинотеатром хоть что-то общее. — Элиза решила, что такая прогулка поможет мне развеяться. Идея так себе, но это же она, ты знаешь…       — Элиза? — приподнявшаяся бровь Лиама заставляет меня снова нервничать: не дать мне договорить ради уточнения имени моей сестры? — Мне казалось, вы в ссоре.       Сначала хмурюсь, озадаченно копаясь в памяти в поисках ответа на вопрос, почему он так решил, и довольно скоро сама отвечаю:       — Ты говорил про фото…